— Джонни, как слышно?
Слова вырвались раньше, чем Саймон успел подумать. Раньше, чем его палец коснулся спускового крючка. Раньше, чем мир вообще успел понять что что-то пошло не так.
Это была привычка, особая молитва, ритуал, который они повторяли так часто, что эти слова перестали быть просто словами. Они стали нитью. Тем, что держало их друг в друге. Саймон тянул за свой конец — Джонни отзывался на другом. Без этого «как слышно» не было смысла стрелять. Без этого «отлично, элти» не было смысла дышать.
Тишина в наушниках никогда не была простой, Райли знал это лучше, чем кто-либо. За годы работы в 141-й он научился различать десятки оттенков молчания; теевожное, выжидательное, предсмертное. Но то, что сейчас давило на перепонки было другим. Оно абсолютно. Как будто кто-то отрубил связь и весь эфир превратился в вату.
— Джонни, как слышно? — повторил он чуть громче.
Ничего.
Саймон не отводил глаз от прицела. Мир в оптике был кристально чистым; ветер, далекие силуэты. Но всё это вдруг стало плоским, неважным. Он ждал.
Раньше он никогда не задумывался о том, как звучит голос Джонни в эфире. Глупость какая — анализировать то, что бьёт в уши каждый раз. А сейчас эфир был мёртв, и мозг, будто издеваясь, включил запись.
«Отлично, элти. Тихо, как в библиотеке».
Или: «Элти, тут такие красоты, тебе бы понравилось».
Или просто: «Слышу, элти» — с этим его вечным, взбалмошным шотландским вызовом всему миру, включая Саймона.
Но сейчас вместо этого — пустота.
Саймон моргнул. Что-то тяжелое начало ворочаться в груди. Не сразу. Сначала лёгкое недоумение, как от заевшей пластинки. Потом — холод, прошедший от затылка вниз по позвоночнику, медленный, липкий и неумолимый.
Он не ответит. Мысль пришла как вспышка. Нет. Она выползла, как туман, заполняя собой каждую трещину в сознании.
Джонни мёртв.
Саймон все еще смотрел в прицел. Палец на спусковом крючке чуть дрогнул. Он вдруг понял, что не помнит, как выстрелил в прошлый раз. Не помнит, попал ли.
— Джонни, — молвил он уже не в рацию. Просто в воздух, почти беззвучно.
Саймон выдохнул и не мог вдохнуть нормально. Как будто кто-то положил кирпич. Потом второй. Третий.
Он медленно опустил винтовку. Рука не дрожала, но в плече появилась какая-то неестественная слабость. Саймон прислонился спиной к стене (когда он успел сесть на корточки сам не понял) и замер.
Внутри было пусто и одновременно слишком тесно. Словно его настоящие чувства скрутили в жгут и затолкали куда-то глубоко, под рёбра, где они теперь бешено пульсировли, требуя выхода. Но Саймон не умел выпускать, лишь ждать. Сжимать челюсти, смотреть прямо.
Джонни. Одно единственное имя обжигало горло.
Саймон закрыл глаза, понимая, что больше никогда в жизни её скажет эти слова вслух. Не потому что не захочет. Потому что их некому будет говорить.
— Джонни, как слышно? — прошептал он одними губами.
Ответом была тишина. Та самая, на чистоте мёртвых.
Он просидел так, наверное, вечность. Или всего минуту. С ним осталось лишь осознание, растекавшееся по венам медленнее любого яда.
Джонни больше никогда ему не ответит.
Саймон поднял винтовку. Механически поправил прицел. Проверил затвор.
В наушниках, как похоронный звон, звучала все та же пустота.