Конспект конспекта, ну хорошо, расшифровки 1-й лекции Пьера Бурдьё из цикла «О государстве», читанного 30 лет назад в Коллеж де Франс.

1.
Несмотря на то что мы смотрим на государство через диоптрии, изготовленные самим государством (физика-оптика смотрения тоже им же предустановлена), смотреть нужно (когнитивный императив). От рекурсии никуда не деться, так что вынесем проблему за скобки. В первом приближении государство обычно отождествляют с государственным аппаратом, то есть профессиональной оплачиваемой бюрократией. [Тут кстати припомнить римскую практику эпохи республики и ранней империи, когда магистратская должность не являлась оплачиваемой, а рассматривалась как «честь». При этом презюмировалось, хотя и на уровне социального умолчания, что люди этой самой «чести», вступившие на cursus honorum, сделали это вовсе не бескорыстно. Речь о так называемой институциональной коррупции, кормлении и местничестве, процветавших, если говорить о постримской Европе, до самых последних дней, например, «Старого режима». Что вовсе не отменяло юридических и этических императивов при отправлении соответствующих функций].

В такой оптике государство — концепт, образованный в результате деперсонификации лиц, наделенных «монополией на легитимное насилие» (по определению Макса Вебера). Однако, как несложно заметить, чиновничество — всего лишь материальный субстрат государства. Как быть с его целью?

Рассуждая телеологически, государство отождествляют с понятием «общественного порядка» (ordre public). В подобном изводе оно мыслится состоянием невойны (мира), небеспорядка (упорядоченности), социального сохранения общества, основанием его интеграции и универсалистским принципом социальной организации. Машиной воспроизводства общественного консенсуса, двигатель которой — некое предпонятие, на основе которого вообще мыслим и возможен как консенсус, так и социальное несогласие. Кстати, отсутствие консенсуса вовсе не свидетельствует о поломке этой машины. Такой регистр мысли о государстве генеалогически восходит к представлению о нем как о главном и единственном инструменте достижения «общественного блага» и родственен лейбницианскому пониманию Бога как нейтрального места организации всех, включая противоположные, точек зрения. Государство, как Бог у Лейбница, получается, это такая точка зрения на точки зрения, оттого перестающая быть только лишь точкой.

В марксистской традиции государство отождествляется с аппаратом «принуждения и насилия», служащим не абстрактному «общему благу» (как у Гоббса и Локка), а интересам «господствующих классов». При этом фокус делается на описание государства через его функции (налоги, полиция, война, суд). Бурдьё этот функционалистский подход критикует, постулируя государство как название скрытых, невидимых принципов социального порядка и насилия (противопоставляя физическому насилие символическое, куда, видимо, относится всё, не относящееся к буквальной раздаче, кхм, тумаков, см. концепт «машина войны»), иллюстрируя мысль тезисом о том, как государство регулирует даже такую глубоко интимную вещь, как личное переживание времени. Организация темпоральности и переорганизация его структуры посредством концепта общественного времени, государственного календаря — вот где настоящая магия государственности, осуществляющей соизмерение, казалось бы, несоизмеримого («первая любовь случилась с N на первосентябрьской линейке во втором классе»), не оставляющая анархисту ничего, кроме угрюмой рекурсии (стрелки-то часов придется перевести при переходе на летнее время, независимо от степени личной анархичности).

2.
Несложно заметить, что в Средневековье, как и ранее и в римское время, ответственность за общественное структурирование темпоральности лежала на религиозных институтах, о чем писал ЛеГофф в «Цивилизации Средневекового Запада». Причем эти структуры накладывались на, видимо, более древние методологии, связанные с крестьянским трудом. А вот как клирики из сельских аббатств переехали в буржуазные ратуши (диалектика центра и периферии) — отдельный вопрос. Однако, Бурдьё его не касается, налегая на генетическую связь государственного дискурса с теологическим. Государство — это коллективно переживаемая иллюзия, существующее покуда существует коллективная вера (социальная конвенция, консенсус) в его существование (общий с поп-буддизмом и вульгарным берклианством — «ирландское философствование» — образ). Время обсудили. Время поговорить о пространстве.

Одновременно с государством является на свет концепт публичного пространства. Речь не о непосредственной географии (территориальном субстрате), а о различении приватного и официального (будуар - зал приемов) через производство социальных классификаций, а на подножном, буквальном уровне — через статистический анализ объектов властвования: римские цензы, налоговые и все последующие, «статистические» (этимология со stato одна!) переписи населения и подворий как основание государственности.

Бурдьё пишет, что этимологически греческое слово «категория» отсылает к «публичному обвинению, даже оскорблению». Категоризация есть шельмование. Пространство конструируется через государственные акты, «легитимные акты символического насилия», согласно ученому выражению лектора. Они носят магическую форму («Сезам, откройся!»), прямо как в древнеримском легисакционном процессе.

Легитимность, по Бурдьё, определяется через понятие авторитета (почти что августианская аукторитас!), однако, откуда у государства авторитет? Оттуда же, откуда у Бога. Герменевтические круголя, по ученому выражению немцев.

Так Бурдьё подходит к определению государства как «поля» («не глыба, но поле»). В чем-то оно родственно неомарксисткой интерпретации государства не как инструмента господства, но места, где организуется подавление или, если угодно, осуществляется классовая борьба (ученый немец Хирш). Получается такое… пространство борьбы. Лектор, немного, как кажется, кокетливо, сбивает спесь с теории и пытается иллюстрировать мысль выжимкой из практики — собственного социологического исследования рынка одноквартирных домов во Франции, в ходе которого обнаруживает, что бинарная логика в этом пространстве не работает: «государство противопоставляется свободе, рынку, но если вы обнаруживаете рынок внутри государства, то всё несколько усложняется». В общем: агенты власти и подвластные, их мотивы, интересы, социальные, политически и экономические функции переплетаются, потоки «холодного» и «зеленого» (взаимонеградуируемые потоки) циркулируют, иссякают, возобновляются и преломляются в с трудом вообразимых конфигурациях. То есть соль — в масштабировании потоков, зум-ауте, при котором вообще всё предельно запутывается и «сложнится».

И еще пару строк о насилии. Государство, если дальше эксплуатировать концепт насилия, это место соизмерения личных несвобод, презентующее свободу, что индивидуальную, что групповую, как самоограничение. Цензура становится самоцензурой, прямо как в заметке позднего Делёза, обществу дисциплины на смену приходит общество (само)контроля. В более буквальном приближении можно сказать и так: санкция за нарушение нормы — наказание — не всегда сводится к прямому физическому насилию, удару палкой в цивилизации изоляции и дурдома, столь любовно и подробно исследованной Фуко, это скорее система доступов, точнее отказов от желаемой коммуникации. Система закрытых дверей или же просто лабиринта, структурирующая государственное насилие как нейтральную, лишенную индивидуальной воли ответную реакцию на насилие волящего индивида.

Европейцы искали "благородного дикаря" так долго, пока не находили его. После чего принимались освобождать. Французам в дни тотального противостояния с Англией понадобился "благородный дикарь" из Северной Америки. И они его нашли. В одном экземпляре и без капли дикарской крови, но это не имело значения. Главное - какой был типаж! В Париж в 1776 году приехал Бенджамин Франклин. Благородный поселянин, стонавший под игом англичан. Он ходил в поношенном коричневом кафтане и шапке из меха куницы, из под которой выбивались распущенные седые волосы. Нужно представить, как это выглядело. Весь двор в напудренных париках, белых чулках и золотом шитье. Появляется старец, простой как правда. В Париже возникла мода а-ля Франклин, а кончилось дело отправкой в Северную Америку французского экспедиционного корпуса и созданием США.

Кстати, девятью годами раньше Франклин уже приезжал в Париж. Правда, тогда он был не угнетённым поселянином, а членом Аглийского королевского учёного общества, поэтому ходил как все, в напудренном парике и шёлковых чулках.

Но это был уникальный случай, когда человек действительно благородный изображал дикаря. Обычно же дикари выдавались за людей благородных (я даю им оценку, исходя не из их расы, религии или политических взглядов, а исключительно по результатам их деяний). Франклин был один, а вот Туссен-Лувертюров нашлось сколько угодно.

Разница между сошедшими с английского корабля Мирандой и Боливаром, вылезшим из немецкого вагона Лениным и прилетевшим на французском самолёте Хомейни близка к нулю.

Помнится, в Аравии майoру Лоуренсу пришлось даже надеть бурнус, поехать в пустыню и вручную создавать там ваххабитское государство.

Для европейцев выращенные в пробирках дикари - это не только средство борьбы друг с другом, но и вирусы, которыми они заражают конкурентов. Почему-то многие думают, что Запад стремится вестернизировать весь мир. Такая идея декларировалась во времена Киплинга, но даже тогда это была скорее декларация. Зачем же выращивать себе конкурентов? Управлять дикарями куда проще

Если Ельцин назначил Путина "президентом", то кто назначил этого бипедальника "правителем" в РФ? Наиболее подкованные сапиенсы называют выборы 1991 года, но на самом деле все было чуть сложнее: https://reddevol.com/articles/otkuda_est_i_poshla_vlast_v_rf #история #блог

​​В продолжение заметок о «государстве» просто напомним, что римляне никакого «публичного права» не знали, — и это инверсивно вторит платоническому ленинскому афоризму, внешне антонимичному: «мы большевики ничего частного не признаем». В общем-то под еще не кристаллизовавшимся «публичным» понимая, видимо, некий устоявшийся, не отрефлексированный политически жизненный уклад, линию непрерывности, скрепляющую риторический и вещественный обиход, анти-скорость «золотого века», некую обращенную в мнимое прошлое мечту-ложное воспоминание о преодолении-исключении стазиса, анти-политию или, если угодно, на самом деле, анти-республику. А перманентный стазис — это и есть полития (в кривом переводе — «республика»), постоянное динамическое смешение аристотелевских демократии (тенденция к интенсификации равенства) и олигархии (тенденция к интенсификации неравенства), из которого и составлена ткань античного политического.

Преодоление политии (и значит стазиса) — проблема, при том не решенная (да и решаемая ли за пределами утопии?). В политии, вероятно, постоянно преобладает олигархия (ведь демократия, по Аристотелю же, сверхнеустойчива и редка на практике), которую можно путем тонких ценностных настроек (прививка добродетели) и гениальных усилий обратить в аристократию, которая, in turn, эволюционирует в монархию, — и это реализованный гением-Аристотелем, пусть и на кратчайшем временном срезе, проект македонского принца Александра. Но, выходя за рамки полиса и глобализуясь, «хорошие (точнее, идеальные) формы», аристократия и монархия, обращаются в «плохие», говоря по сути, в тиранию или сорт олигархии, основанных на отрицательных ценностях, не общем благе хотя бы и немногих, а его антиподе, массовых репрессалиях и междуусобицах. Поэтому неслучайно, что «тирания» по-римски, если верить Випперу, — это нисповержение привычного обихода, реформизм, грубо говоря (а не вот эта вот многомудрая сложностная аристотелевская теория о политических формах), а «революция» — возвращение к привычному обиходу, реакционизм.

«Публичное» как способ балансировки политии изобрели в XVIII веке (значит и «государство» в некотором смысле изобрели тогда же — чуть не в ходе «ВФР», ку д’эта, «государственного удара»), либо чуть раньше с рождением резон д’эта, когда от политии отпочковалась банальная полицейщина, неумолимая, как Терминатор, машина властвования. А при масштабировании, как в случае империи Македонского и Рима, происходит количественное и качественное смешение форм, когда ничего не разобрать, как при поздней Империи, и компиляция или ассамбляж форм возвращается к непостижимому хаосу. Стато еще предстоит изобрести на новом витке де/э-волюции.

Хорошее описание сущности нашего Уклада. Написано было ещё в 2012 году, но почти всё так и применимо к нашему времени. Из сборника американских и российских политологов «Россия-2020. Сценарии развития» (Московский центр Карнеги).
- Существующая государственная машина неадекватна сложности как самого объекта управления, так и стоящих перед ней и перед страной задач.
- На деле единой государственной машины нет, есть совокупность отдельных узлов, которые привычно работают сами на себя. Любая попытка изменить такой режим работы чревата сбоями как внутри этих узлов, так и во взаимодействии между ними. Отсюда эффект липкой инерционности — не просто колеи, а колеи на болоте с пробуксовкой.
- По существу отдельные части государственной машины были приватизированы корпорациями — силовыми и производственными, во главе которых поставлены близкие к «национальному лидеру» люди. Это могут быть бизнес-корпорации, как государственные по статусу, так и формально частные, но жёстко контролируемые государством, а также государственные структуры. В первую очередь это относится к силовикам с характерными для них рассогласованностью и конфликтами — внутрикорпоративными и внутриведомственными.

- Россия — федерация не регионов, а корпораций. В условиях слабых институтов государство организовано и работает как сетевое — с неформальными связями и договорённостями, с внутренними нормами («понятиями») и лояльностями. Следствием этого являются непубличность и непрозрачность, поскольку само устройство государства исключает нормальные взаимоотношения с обществом. При этом на смену регионализации с регионами-княжествами пришла корпоративизация с княжествами-корпорациями.
- Корпоративная структура, в которой «кирпичиками» являются замкнутые корпорации, мало контактирующие друг с другом, обуславливает недостаточный уровень или даже полное отсутствие специализации, дублирование функций разными частями системы и, как следствие, низкую эффективность системы в целом. Действия корпораций часто рассогласованы, а конкуренция между ними, осуществляемая вне публичной политики, нередко наносит системе вред.

- Отсутствие действенного разделения властей и слабость институтов усугубляются демонтажом нормально функционирующих механизмов «защиты от дурака», которые призваны предохранять общество и саму управленческую систему от неверных решений. С 2000 г. были последовательно демонтированы выступавшие в качестве таких механизмов: относительно независимые от госаппарата СМИ; относительно самостоятельный и плюралистичный парламент; самостоятельные губернаторы; прямые выборы на всех уровнях; НКО; представители федеральных структур на местах, имевшие двойную (федеральную и региональную) лояльность.

- Само нынешнее государство построено по модели корпорации, причём такой, где главное слово всегда оказывается за акционерами. Однако, не имея отношения к менеджменту, трудно сохранять позиции крупного акционера — могут «кинуть». Поэтому акционеры иногда — но не обязательно — одновременно выполняют функции менеджеров. Путин — не просто арбитр, а главный акционер. Рядовые граждане из этой схемы выключены, для корпорации, занимающейся извлечением и перераспределением природной ренты, люди – бремя, за исключением той небольшой их части, что обслуживает эту машину.

- Серьёзной проблемой, вытекающей из таких особенностей системы, является короткий горизонт планирования. В силу неустойчивости ситуации инвестировать в длинные проекты и реализовывать стратегические планы в экономике или политике оказывается нерационально.
- Проблема управления усугубляется тем, что немногочисленные ключевые игроки, принимающие решения, держат в запасе готовые варианты выхода, связанные с отъездом на Запад, где у них есть собственность, дети, семьи. Они не чувствуют себя пожизненно связанными ни с системой, ни со страной и ведут себя как временщики.

Рад поприветствовать геноссе @begleita как участника салонов, пусть пока и молчаливого. Непременно, ценность салонов еще и в стимуляции последующих за ними публикаций.

Хочу продолжить развеивать заблуждения вокруг "фейсбука", которых, похоже, придерживается и @begleita, и ряд часть других участников салона (например, некто "Филипп"). Они посчитали, что основная функция "фейсбука" это социальная сеть, а сама она была выращена в режиме "стартапа".

Расскажу вам об одном случае, произошедшем в Северной Евразии в позапрошлом десятилетии. Североевразийские чекисты захотели увеличить управляемость вверенного им нефтегазового сектора, для чего был приглашен куратор^Wконсультант из одного из доминионов Её Величества.

Этот консультант помог крупной околочекистской конторе получить заказ на семизначную сумму. Затем крупная околочекистская контора передала заказ на реализацию мелкой околочекистской конторке за шестизначную сумму. А мелкая околочекисткая конторка нашла ПТУшника у пивного ларька за пятизначную сумму. Тот на полученные деньги немедленно сиганул в нейтральную страну.

История "фейсбука" выглядит очень похоже, только американские чекисты оказались гораздо профессиональнее. Они точно также выстроили пирамиду из прикормленных околочекистских конторок, но каждый её уровень берет за услуги не 90%, а 0.9%. И студентика-недоучку делать работу они нашли не у пивного ларька, а в клубе фехтования и со знанием древних языков.

Первая функция "фейсбука", она же самая главная, была вовсе не "дать людям общаться", а собирать на них информацию. Само слово "фейсбук" сейчас замылилось и стало синонимом "социальной сети", но вообще-то оно значит "картотека". Самая первая функция "фейсбука" это "профили" и "друзья". Возможности посылать сообщения в "фейсбуке" еще не было, а социальный граф уже был.

Говоря о создании "еврофейсбука" я, конечно же, не предлагаю скопировать социальную сеть 15-летней давности. Я это даже подчеркнул несколько раз! "Еврофейсбук" будет общеевропейской платформой цифровой идентичности. Примерно как эстонская платформа "цифрового резидентства", вкратце упомянутая в начале вчерашнего разговора, но в масштабе всего ЕС.

Поверх этой платформы можно будет построить и социальную сеть, даже несколько. Но это второстепенный вопрос.

Политика это искусство с помощью ограниченных ресурсов навязывать свою волю неограниченному количеству людей.

Опуская, экономии места и времени для, исторические рассуждения, отмечу, что Россiя вплотную подошла к точке пересечения графиков во второй половине XIX века, что было вполне отрефлексированно руководством страны в лице Александра II (но, увы, не III),**** и были начаты попытки найти альтернативную модель цикла развития. Попытки, как известно, успехом не увенчались (на мой взгляд - скорее в силу крайне неудачного стечения обстоятельств, чем каких-то системных причин, но не настаиваю на этой точке зрения) и произошла катастрофа 1917-21, в итоге при очередном цикле критическая точка всё-таки была пройдена, но ценой такого уровня сверхэксплуатации населения, что [впервые] восстановления прежних показателей к новому циклу достичь не удалось, что с гарантией закрывает возможность успешного осуществления нового цикла. Прямое подтверждение этого вывода - деформированная структура начавшегося в 1990-91 нового цикла, при котором система из краткого третьего этапа сразу перешла в пятый и, ненадолго задержавшись там, в затянувшийся шестой. Полагаю, причины этого лежат не только (и, возможно, даже не столько) в морально-деловых качествах существующей в Российской Федерации (пост?)советской элиты, сколько в фундаментальной ресурсной недостаточности системы - имевшиеся ресурсы в принципе не позволяли перейти в фазу "Зенит" в текущей модели мироустройства.*****

Во второй части рассмотрим более практические и злободневные моменты, связанные с вышеизложенным.

*На мой взгляд, мы сейчас в начале седьмого этапа.
**Разумеется речь идёт о той (увы, немногочисленной) части патриотической публики, что способна к размышлениям, выходящим за рамки "За всё хорошее, против всего плохого". Часть эта составляет безусловное меньшинство, но только с ней и имеет смысл что-то обсуждать всерьёз, с оставшимися можно разве что поболтать о жизни за кружкой пива.
***Почти все, сколь-нибудь интересующиеся темой, в курсе потрясающей неэффективности использования выжатых из порабощённого народа ресурсов во время сталинской индустриализации, когда гигантские средства буквально закапывались в землю без малейшего смысла. Куда меньше людей интересовались, например, дальнейшей судьбой построенного Петром I флота.
****Любопытно, кстати, что два руководителя страны, пытавшиеся (Александр II - осмысленно, пусть и во многом наощупь, Николай II - вынужденно и с неохотой) выйти за пределы устоявшейся схемы вызывают у патриотической публики наименьшую любовь/уважение, а за ту их часть, что всё-таки наличествует, отвечают скорее трагические обстоятельства их гибели, нежели что-то иное.
*****Что, разумеется, никоим образом не снимает вопроса как о степени эффективности использования ресурсов, так и об ответственности за результаты.

Сравнение большевиков начала двадцатых с запрещенным в РФ игил видится корректным. Но если развивать это сравнение, можно прийти к почти неожиданным выводам.

Если "легальное" иракское правительство могло позволить себе провалиться в фискальной политике, строительстве армии и инфраструктурном развитии благодаря старшему брату, то у руководителей "государства" рядом такой возможности не было: возможность продержаться лишний месяц обуславливалась способностью осуществлять фискальное, инфраструктурное, военное и социальное управление подчиненной территорией на порядок боле эффективно, чем легальные коллеги. При этом карт-бланш на террор здесь не давал принципиально преимущества: можно вести террор, не сумев управлять. Поэтому даже 5-летний опыт бородачей может быть интересен как пример кризисного управления per se.

Большевики условно "удержались" разве только к моменту сталинского тоста, партия проиграла сразу после того, как ее возглавил человек без военного и революционного опыта "удерживаться". В попытке "продержаться" большевики отступали от марксистских догматов, чтобы максимально эффективно управлять территорией, контроль над которой им удалось захватить. С вопросом о содержании понятия "эффективность" в зависимости от контекста еще много думать, но в целом управленческая практика большевиков "как таковая" может быть рассмотрена как оказавшаяся максимально эффективной с точки зрения удержания власти и проведения программы.

Административное деление по промышленным кластерам; роль первого секретаря в локации как арбитра-координатора между ветвями запутанных подведомственностей; дифференцированная этнополитика от геноцида до передачи постов руководителей исполкомов басмачам; превращение из орды плохих публицистов в жестко иерархичный аппарат; градации закрывания глаз на мутных барыг и многое иное.

Это не просто опыт построения кризисного управления, а рамка действия, из которой выросла современная РФ, из которой, в свою очередь, вырастет (если) что-то новое. Поэтому самое непримиримое отношение к большевикам не умаляет важности изучения опыта жизни северной Евразии в эпоху высокого Модерна.

Интернационал десятилетиями базируется в Англии, руководство ВКП(б) состоит из людей вроде женатого на английской баронессе Литвинова, комендантом Кремля у большевиков служит лондонский налётчик Петерс, Троцкий без разрешения Джорджа Хилла чихнуть не смеет, а Сталин целует меч, подаренный королём за верную службу короне. Тyт остаётся только признавать или не признавать сотрудничество английских марионеток с Германией. Не предал ли Ленин Англию в пользу Германии?

И так до сего дня. В стране, где едва ли не любая заслуживающая внимания собственность управляется из английских оффшоров, 200 тысяч наиболее состоятельных граждан перебрались в Лондон, а "олигархи" решают имущественные споры в английских судах, правительственная пресса закатывают бешеную истерику по поводу встречи нескольких оппозиционеров с американским послом. А вдруг российская оппозиция изменит Англии в пользу Америки? О таком и подумать страшно.

(Правые, комментарии)

#bohemicus

Хороший пример, по которому становится понятно, почему в СССР зарубили «косыгинскую реформу» и в целом не решились на цивилизованные, социал-демократические рыночные реформы.

В 1968 году в небольшом тульском городе Щёкино (60 тыс. населения) начался эксперимент на местном химпредприятии.Он состоял в следующем. Заводу зафиксировали фонд заработной платы. Сэкономленные в результате сокращения штата и увеличения производительности труда деньги можно было использовать по своему усмотрению с таким условием: 60% сэкономленного разрешалось направить для материального поощрения работников, остальные деньги завод тратил на собственные нужды. Как правило, они шли на социальную сферу – строительство жилья и детских учреждений.

К 1 января 1969 года на химкомбинате сократили 800 человек – из 7600 человек персонала, при этом на 86% повысилась производительность труда, на 73% увеличились объёмы производства. Через год на комбинате численность рабочих уменьшилась ещё на 200 человек. Зарплата оставшихся увеличилась за год сразу на 24,5%. Также на сэкономленные деньги начали строить дом культуры и бассейн, современный стоматологический кабинет.

Такой огромный рост производительности был достигнут только за счёт улучшения организации труда. Например, появился внутризаводской транспорт, прошло укрупнение цехов, проведена систематизация складского хозяйства, созданы специальные ремонтные бригады и т.п. Да, и уволены были в основном прогульщики и сильно выпивающие.

Директор завода Шаров вспоминал, что через министерство начал вести переговоры с американской химкомпанией ДюПон, её делегация приехала на завод. Предполагалось, что американцы проведут автоматизацию, и это позволило бы сократить численность рабочих в 2 раза – с 6600 человек до 3 тыс. Т.е. в целом за три года завод избавился бы от 4,6 тыс. человек из 7,6 тыс. прежде занятых.

Сначала возмутился горком, потом обком, затем дошло до ЦК КПСС. Главным стал вопрос: куда девать сокращённых работников? С огромными усилиями трудоустроили 1 тыс. сокращённых в 60-тысячном Щёкино – разбросали на хлебокомбинат, на неквалифицированные работы на железной дороге. Больше рабочих мест в городе не было, чтобы принять ещё 3,6 тыс. уволенных с химкомбината. Это сейчас с трудом, но уволенные могли бы уехать работать в другой регион. А тогда в СССР царила неподвижность общества: прописка привязывала тебя к месту жительства, рынка жилья фактически не было. Особенно тяжело пришлось бы семейным.
Второе возмущение – зарплата оставшихся на заводе к прежней прибавке в 24,5% выросла бы ещё на 40%, и была бы уже на 70% выше, чем в среднем по химотрасли страны. Это считалось бы рвачеством.

В итоге Щёкинский эксперимент постепенно свернули, автоматизации от американцев отказали.

Позднее появились расчёты, что если бы «косыгинская реформа» развернулась в полной мере, из-за роста производительности труда можно было смело сократить 30-40% всех занятых в СССР. Это означало бы безработицу минимум в 30 млн. человек, чего в Союзе допустить не могли. Этих людей могла бы впитать сфера услуг, как это происходило во всём мире, где шёл похожий процесс – автоматизация вытесняла людей из промышленности. Но тогда в СССР пришлось бы начинать и рыночные реформы, с разрешением хотя бы мелкой частной собственности, расширения кооперативной деятельности. Т.е. возрождать что-то похожее на НЭП. На это власти тем более не могли решиться.

В итоге спустя 20 лет рыночные реформы всё равно же пришлось запустить, только в ужасном, латиноамериканском варианте – неолиберализме для слаборазвитых стран.

Хорошо это или плохо, но если для начала перестройки партия была единственным значимым социальным и властным субъектом, то в начале новой эры, в условном "накануне 28 съезда" все значимые субъекты социальной и властной жизни СССР были детьми партии в той или иной степени. Из этого вытекала неприятная кому-то невозможность люстрации, а также неизбежно сильное влияние остатков партии на действительность в ближайшие годы.

И ключевой вопрос обустройства будущего состоял в том, как партия уйдет и каковы будут ее позиции после коренного поражения. Сохранив организационное единство и легальность действий, она могла быть сеткой, армирующей будущее ССГ - и платформой под социал-демократическое развитие северной Евразии (без Прибалтики и скорее всего Молдавии как минимум, но это детали). Эту возможность убрал Ельцин прямым запретом деятельности партии и изъятием у нее все материальных фондов.

С этого момента (ну как момента - предупредил Ельцин об этом еще на 28 съезде, указ о департизации вышел 20 июля 1991) крупный субъект, наследующий партии и способный стать Государем, мог стать только темным и только скрытым. Он мог вызреть лишь как ОПГ со всеми сопутствующими особенностями.

Наш респондент из "Лиц войны" 89 года рождения описывал свои эмоции от того, что в батальоне ему выдали совершенно новый автомат 85-го года производства: "ты рождаешься, учишься в школе, идешь работать. А на складе тебя ждёт твой автомат".

В фильме "Большая поэзия" один из героев постоянно рассказывает про гормоны: о том, что у него мало тестостерона и с возрастом вырабатывается один окситоцин, из-за чего человек становится зависимым от жены, забравшей детей.

Этот пример подводит нас к мысли: гормоны "как есть" отличаются от гормонов-в-речи. В первых действительно разбираются в мире тысяч пятнадцать (хоть бы и двести) человек -те, в чью компетенцию входит их изучение. Те же, кто не включен прямо в процесс получения новых знаний о гормонах, используют их как категорию объяснения жизни, позволяющую немного рационализировать происходящее.

И в этом использовании "Маша бросила, у меня тестостерона нет" равносильно "шаман Бубун так и сказал, что в круглую луну Хуныб от меня уйдет". Соответственно и чтение научно-популярных книг структурно, так сказать, не отличается особенно от гадания по печени зяблика.

Другой вопрос, что "просвещенческая" картина мира, ставшая популярной лет триста назад, очень динамична: если шаман Бубун мог продержаться лет шестьсот как тип, то гормоны могут продержаться ненамного дольше расизма или там эфира.

Соответственно, смысл любого просвещенческого пафоса, будь то ролики постнауки или проповедь апостола людям, застрявшим в устаревшем многобожии, для нашей оптики сводится к тому, чтобы сменить дискурсы объяснения и принципы принятия решений.

В утешение провалившим ЕГЭ

Жил да был в Китае в XIX в. парень по имени Хун Сюцюань. Сюцюань рос маленьким вундеркиндом: много читал и поражал всю округу своими способностями. Он был очевидно самым одаренным из трех братьев в семье, а потому его родители, бедные крестьяне, сделали ставку именно на него. Они по максимуму вложились в образование Сюцюаня, чтобы он смог сдать экзамен на чиновничью должность и сделать карьеру в госаппарате, вытащив тем самым свою семью из нищеты.

Сюцюань прилежно учился и готовился к экзамену как мог, но все равно его завалил. Попробовал снова - опять неудача. Еще раз - и все тот же результат. Закончилось все нервным срывом: ему было под 25 - солидный возраст по тем временам - а он уже лузер, не оправдавший надежд семьи. Жизнь его не удалась, а что делать дальше - непонятно.

Несколько недель Сюцюань валялся в бреду и горячке. А потом оклемался и заявил следующее. В своих видениях он посетил небо, где его встретили Бог-Отец и Бог-Старший Брат. Они сообщили ему, что он, Сюцюань, является членом Святой Троицы, состоящей из Отца (Саваофа), Старшего Брата (Иисуса Христа) и Младшего Брата (Хун Сюцюаня). Земля, - сказали Отец и Старший Брат, - захвачена демонами и вручили Младшему Брату меч, чтобы истребить их.

Выздоровев, Сюцюань понял, что Отец и Старший брат хотят, чтобы он искоренил идолопоклонство, т.е. традиционные китайские культы, такие как конфуцианство, буддизм, даосизм и так далее. Он начал проповедовать свои взгляды родным и знакомым. Вскоре Сюцюань сколотил банду, которая занялась тем, что грабила и сжигала буддистские и конфуцианские храмы. Имперские власти отправили против него карательную экспедицию - он ее разбил, что сразу укрепило его авторитет. Так было основано Небесное Царство Тайпинов.

Дальше были кровавые битвы, холмы из человеческих ушей, сожженные и вымершие от голода города. Восстание тайпинов, охватившее весь Южный Китай считается самым кровавым конфликтом в истории человечества, не считая Второй мировой войны. И пускай оно в итоге было подавлено совместными усилиями имперских властей и европейских держав, а сам Сюцюань погиб, его судьба преподносит нам важный урок. Даже, если вы заваливаете экзамен за экзаменом, это еще не значит, что вы ни на что не способны. Скорее всего, вам просто надо попробовать себя в чем-то другом.

Какие социологические выводы следуют из истории Хун Сюцюаня? На мой взгляд такие:

1. Китай многие представляют себе как такую замкнутую вещь в себе, изолированную цивилизацию, которая варится в собственном соку. Это не имеет ничего общего с действительностью. По факту Китай открыт к внешним влияниям. Открыт до такой степени, что величайшая - если считать по количеству жертв - христианская религиозная война в истории случилась не в Европе, а в Китае. Понятно, откуда Сюцюань почерпнул свои идеи: он наслушался американских миссионеров, почитал их брошюр. Вот и проникся.

2. Китай многие представляют себе как такой монолит. Типа Китай он и есть Китай - какая разница Гуандун там или Шандун. А на самом деле разница громадная. Почему Сюцюань не мог сдать экзамены на чиновничью должность? Потому что он был южанином, а на юг выделялось очень мало квот на успешную сдачу. Грубо говоря, в южной провинции А живет 10 миллионов и в северной провинции Б тоже 10. И количество претендующих на должности там одно и то же - скажем 5 тыс. человек в год. Но в северной провинции выделяется 200 мест, а в южной - 20. Потому что администрация юга комплектуется в основном из выходцев с севера. То есть планка на юге в разы выше. Сюцюаню не повезло, что жил он в Гуандуне - то есть на самом крайнем юге.

Ergo. Нормальное устройство Срединного государства - это политическое доминирование севера над югом. Севером правят северяне, и югом тоже правят северяне. Собственно с этим процентов на 60 связан немедленный развал Китая после Синьхайской революции. Китайские националисты думали - свергнем маньчжуров и заживем. Китай для китайцев. А на юге решили: Китай для китайцев - это прекрасно, но еще лучше - Хубэй для хубэйцев, Хунань для хунаньцев (ну или если буквально - “хунаньцы правят Хунанью”). Ну и так далее. Какого черта югом, nanfang, правят северяне? И за пару лет посвергали всех своих губернаторов-северян и почистили набранные из северян администрации.

3. В большинстве случаев “анализ” тех или иных революционных событий выглядит примерно так. Почему в Бульбуляндии произошла революция? Да потому что авокадо подорожали на 0,3% - это не могло не вызвать социальный взрыв. Это такая псевдомарксисткая схема, которая крепко укоренилась в головах: мол, революции - следствие тягот простого народа.

Почему я отношусь к этой схеме со скепсисом? Потому что на свете полным полно примеров, когда власти обрушивают уровень жизни податного населения, а то и вовсе устраивают гуманитарную катастрофу на ровном месте (Венесуэла), но никаких революционных событий не наблюдается. Потому что революции вообще не вызываются народными тяготами. А вызываются они совсем другим. Мы же понимаем, что ситуация “крестьяне в своей деревне умирают от голода” - это проблема только и исключительно самих крестьян. А вот ситуация из разряда “чел завалил экзамены на чиновничью должность в четвертый раз” - это проблема общества в целом. Или, переформулируя, опасность для элит представляют только контрэлиты.