Tbilisi / Georgia / 23 February 2022

Возвращение в Квартал

Я работаю с текстами всю жизнь, с двенадцати лет, но мой первый собственно прозаический экзерсис увидел свет лишь в 2018 году. До этого большую часть времени занимала журналистика, а все литературные начинания оставались где-то на периферии, в зачатках.

Перелом случился под Новый год, на тайском пляже, во время длинного зимнего трипа по Юго-Восточной Азии. Я вусмерть упился дрянным местным ромом и до рассвета выяснял отношения с мирозданием в компании закадычной подруги — при встречах мы до сих пор любим вспоминать ту ночь.

Вернувшись в Иркутск, меня вновь накрыло, уж больно леденяще-недружелюбной
оказалась Сибирь после двух месяцев вблизи экватора. Утром следующего дня, очнувшись, я обнаружил себя в звенящей пустоте очистительного похмелья и мне вдруг все стало кристально ясно.

Февральский прозрачный свет. Одиночество. Нелинованная страница текстового редактора.

Через несколько часов передо мной лежала рукопись рассказа «Квартал», написанного в один присест.

Это очень простой, невеликий текст, но он мне дорог как воспоминание о колебании подвесного моста, которым можно пройти лишь однажды, по пути из трепетного вчера в скуластое завтра.

Публикую его тревожным сейчас, в обновлено-вычищенной редакции, избавленной от молодецкой избыточности стиля.

Živeli, do dna!🌪

Now I have children of my own
They ask their father “What will I be?
Will I be handsome? Will I be rich?”
Here’s what I said them sorrowfully:

1 марта

Будет как будет. Так говорили у нас в детдоме. Так я сказал когда по телеку объявили режим. Я не поверил но решил что начну. Прикольно потом перечитать. По итогу. Когда кончится.

Вышел на балкон. Пятки мерзли к керамограниту. Долго искал тапочки и пепельницу. Курякал. Смотрел на рощу в проем между пятиэтажек. Небо было голубое пригород золотой. Я улыбался.

Опыт Дегенерации 👆

Весь 2024й я работал над различными текстами в малых формах, и главный из них —«Пригород» — был завершен едва ли не под бой курантов.

Эта «повесть длиною в год» разворачивается как дневник, а потому я считаю уместным публиковать ее синхронно: эпизоды повести будут появляться в отдельном ТГ-канале, имитируя внутреннюю хронологию повествования.

Моя история начинается 1 марта и заканчивается в конце февраля — именно столько времени потребуется, чтобы прочесть ее целиком.

Que sera, sera🌪

Khamar-Daban / East Siberia / March 2015

Когда закончится СВО

Борис Акунин:

Культура не разделилась на «белую» и «красную». Она или уехала, или замолчала. То, что в России сейчас шумит и грохочет, культурой назвать невозможно.

…В нынешней Эрэфии лишь тоска и фальшак, имитация энтузиазма и мелкое беснование. Поют только казенные соловьи, на поверхности только всякая СВОлочь. Этакий ренессанс Совка, но без живородящих двадцатых – из военного коммунизма сразу в середину тридцатых: с союзом писателей-композиторов-художников, с президиумами, с единодушными одобрениями-осуждениями, с «партия учит нас».

… Тот кадавр, советский, просуществовал семьдесят лет, потому что были Маяковский, Бабель, Багрицкий, Мейерхольд, Эйзенштейн, Дунаевский – много кто. Даже руинированный Горький в качестве Главного Писателя – это вам не Мединский.

Нет, ребята. Из этой мусорной кучи скоро лопух вырастет.

Да, вырастет. Но отнюдь не лопух. Дайте тоталитаризму еще 15-20 лет и появится целое культурное поколение, ничем не обязанное эпохе относительной свободы, зато с младенчества впитавшее "идеалы СВО". Вполне допускаю, что лучшие представители этого посева смогут тягаться с советскими 70-ми если не на равных, то, по крайней мере, в качестве современной альтернативы оным.

Более того: ростки этой новой, национал-военной культуры уже видны. Это не Мединский и не Прилепин, а совсем другие люди: молодые, опасные и — к сожалению или к счастью — небесталанные.

В Сербии все веселее и веселее

Сегодня у нас The Big Strike — говорят, по числу участников это чуть ли не самая масштабная акция протеста за всю современную историю Сербии. Ожидается вплоть до полумиллиона человек.

Бастуют примерно все: школьники, студенты, фермеры, профсоюзы.

Поезда между городами не ходят, в Белграде стоит весь общественный транспорт и парализована работа многих служб. Школы и университеты не работают уже много месяцев — учебный год сорван.

Честно говоря, не берусь предсказать, чем в итого кончится. Политическое напряжение в стране достигло опасного градуса, так что может повернуться по всякому.

О причинах и подоплеке протестов я подробно писал здесь. Кому интересна жизнь на Балканах — рекомендую к прочтению.

Познать лед

Одна из величайших первых строк мировой литературы в каноничном переводе Нины Бутыриной и Валерия Столбова звучит так:

«Пройдет много лет, и полковник Аурелиано Буэндиа, стоя у стены в ожидании расстрела, вспомнит тот далекий вечер, когда отец взял его с собой посмотреть на лед».

Думаю, читающей публике не нужно объяснять магию этих слов: в них и сюжет романа, и суть латиноамериканской культуры, и нечто привнесенное из пространств, где письменности не существовало вовсе, а были лишь охровые оттиски ладоней на смутных сводах пещеры, в отсветах догорающего пламени.

Однако оригинал впечатляет еще сильнее:

«Muchos años después, frente al pelotón de fusilamiento, el coronel Aureliano Buendía había de recordar aquella tarde remota en que su padre lo llevó a conocer el hielo».

Первое, что бросается в глаза, это чарующие ряды аллитераций и ассонансов, скоропостижно утерянные в переводе: pelotón-coronel-recordar-conocer; había-aquella-llevó-hielo. Текст сразу вводит в транс, задает нужный ритм, закольцовывает композицию — звукопись такого сорта практикуют лишь избранные писатели-слуховики уровня Джойса и Набокова.

Но мой особый интерес вызывает даже не это, а знаменитая концовка: «посмотреть на лед» / «conocer el hielo».

В испанском много глаголов, которые можно использовать в значении «посмотреть»: ver, mirar, observar, contemplar.

Сonocer — многогранный глагол. У него десятки значений, среди которых, при желании, можно выискать и то, что было использовано в переводе Бутыриной и Столбова. Однако его основное значение — «знать»; не в линейном смысле «я знаю / ты знаешь» (для этого есть глагол saber), а в смысле «узнаю что-то новое», «постигаю природу вещей», «познаю». Это глагол из области чувств, духа, он не про действие, а про взаимодействие, ощущение, поиск.

Таким образом, точный перевод первой строки романа мог выглядеть так:

«Много лет спустя, стоя перед расстрельной командой, полковник Аурелиано Буэндиа вспомнил тот далекий день, когда отец взял его с собой познать лед / узнать лед».

Или:

«Много лет спустя, перед расстрелом, полковник Аурелиано Буэндиа вспоминал тот далекий полдень, когда отец взял его с собой на поиски льда».

Мне больше нравится первый вариант: он сохраняет тайну и тревогу оригинала, избегая додумываний и неточностей.

Не посмотреть на лед. Познать лед.

И разве не в этом смысл чтения?

Пандемия масс. Начало

В минувшем феврале, просматривая редактуру одного старого рассказа, я вдруг понял, что не хочу писать прозу и меня вновь тянет к публицистике. В последний раз такое случилось ровно три года назад, когда пулеметным февралем 22-го я сел писать монструозное эссе об истоках и истории Путинизма. Чтобы осознать войну и двинуться дальше, мне требовалось разобраться, как я оказался там, где оказался. А главное — почему.

Закончив то эссе в июне 22-го, я смог выдохнуть и выспаться. Меня как-то сразу отпустило и впоследствии я достаточно быстро вернулся к литературе. Хорошая проза невозможна без мировоззрения, а последнее требует проговаривания — наедине ли с собой, в форме ли некоего манифеста. Это не догма и не правило, но в моем случае оно работает так.

Уехав в эмиграцию, мне захотелось понять, что есть Россия и что есть я в отношении к ней, и хотя я, видимо, еще долго буду писать по-русски, на «русскую тему», мое общее понимание оппозиции «Россия — я» вполне сложилось и вряд ли будет кардинально пересмотрено.

Однако, проведя годы за границей и приняв за данность, что возвращение в Россию едва ли возможно, меня стала беспокоить дихотомия иного сорта: «Запад — я», без проговаривания которой мое отношение к происходящему в принявших меня странах оставалось нечетким, размытым, аморфным.

Так родилась идея нового эссе: в нем я пытаюсь взглянуть на историю Запада, живя на Западе и беря западный взгляд на вещи за точку отсчета. Изначально я собирался написать лаконичный текст, охватывающий событийные узлы последних двух-трех десятилетий, но сев за работу, понял, что требуется нырок гораздо большей глубины.

В итоге, я решил разбить эссе на пять объемных глав. Первая — уже готова, а остальные будут выходить в свет по мере написания.

Добро пожаловать в Долгий XX век 🌪

- Я хочу уехать, товарищ Шура, делеко-далеко, в Буэнос-Айрес.
- У вас там родственники?
- Разве я похож на человека, у которого могут быть родственники? Не в том дело. Я с детства хочу в Буэнос-Айрес. Вот тут написано: "3 миллиона жителей... значительное число креолов... у обширной бухты Атлантического океана..." Вот, вот! "Главные улицы по богатству магазинов и великолепию зданий не уступают первым городам мира". Представляете, Шура? Не уступают! Креолы, бухта, экспорт вина... о чем говорить! Три миллиона человек, и все поголовно танцуют танго.

Я стараюсь избегать эмигрантских сборищ, а «релокантов» из Москвы вообще считаю отдельной (и далеко не самой приятной) разновидностью Homo Consumens, однако — изрядно поколесив и пожив в разных странах — должен признать, что русскоязычное сообщество за рубежом имеет впечатляющий талант выстраивания внутренней инфраструктуры.

Перевозка животных и вещей, обмен и получение валюты в любой точке мира, доставка техники и документов, торговля примерно всем, от редких лекарств до гречки, ивенты по интересам, ярмарки, выставки, бары, рестораны, кофейни, детсады, книжные, парикмахерские, врачи, риелторы, юристы… — все это появляется в считанные месяцы, буквально из ниоткуда, силами энтузиастов, и зачастую работает гораздо эффективней, чем местные аналоги (если таковые вообще есть, что бывает далеко не всегда).

Истинно говорю: дай русскоязычным эмигрантам остров в Тихом океане, и за 10 лет там построят Новый Израиль. Без Кремля, но с криптой и шлюхами анархокапитализмом.

ЛатАм далеко не самый безопасный регион на планете, факт, но все познается в сравнении: если в пригородах Сан-Пауло у меня возникло четкое ощущение, что здесь после заката можно расстаться не только с кошельком, но и жизнью, то в Буэнос-Айресе атмосфера гораздо менее напряженная.

На днях, волею случая, оказался на уличной вещевой ярмарке в удаленном от центра районе. Бродил больше двух часов, смотрел на местных, съел хотдог, купил носки. Все очень миролюбиво. Никто не орет, не дергает за рукав, не пытается ничего впарить: разительный контраст с любым арабским или азиатским базаром (кто бывал — поймет).

Уверен, если потерять бдительность, у тебя мигом сопрут и телефон, и бумажник, но при соблюдении элементарных мер безопасности (рынок же) проблем не возникает — местные, повторю, ненавязчивы и торгуют на расслабоне, лежа в тенечке и попивая мате. Помогает и то, что в Аргентине ты легко сливаешься с окружением и не выглядишь как гринго (в отличие от других стран ЛатАма).

На ярмарке, кстати, я не заметил ни одного полицейского. Для понимания: в Бразилии на входе в районный супермаркет меня встретил охранник в броннике с автоматом.