Итак, несколько слов об отморозках из «Процесса»

Ребята делают крафтовый самиздат-журнал с тщательным редакционным отбором. Каждый номер печатается вручную, на машинках, и распространяется исключительно офлайн. Никакой цензуры, только сарафанное радио, только хардкор.

Мне, как любителю андеграундной культуры, такое близко, поэтому я отдал в журнал прозаическую поэму «Остров», которую считаю одной из своих творческих удач раннего периода. Написанный за пять августовских дней 2018 года, по форме «Остров» близок триллеру, по содержанию — скорее притче, но без насупленности и какой бы то ни было идеологической подкладки.

Пожалуй, это один из самых легко написанных и сюжетно-ориентированных моих текстов. Перечитывая и редактируя его накануне публикации, подумал о том, что сегодня написать так (и такое) уже бы не смог: изменилось время, изменился я.

Приобрести журнал можно (вроде как) в Лондоне, независимых книжных МСК и СПБ, а через какое-то время — напрямую у редакции.

Электронная версия поэмы тоже будет, но позже: выложу ее в этом блоге, когда ребята полностью распродадут тираж.

„Wie ein Hund!“ 🌪

So... Make Nuclear War Great Again!

From time to time, I come back to this scene in my mind. 'Killing Them Softly' may not be a great movie on the whole, but its ending is worth the time. Of course, this is hyperbole and, at once, a strikingly precise statement about America in all its contradictions and divisions.

Today, twelve years after the movie's release, that scene seems prophetic. The hard times have arrived, and now we all must be prepared to pay for our debts 🥃

And last but not least про причуды США

Прогрессивная публика издевается над свежеиспеченным американским вице-президентом JD Вэнсом за то что он цитирует - цитирую - "sociopathic serial murderer", подразумевая, ест-но, Антона Чигура, а мне как-то даже радостно, что в большой политике непоизвелись люди, читающие что-то помимо Айн Рэнд и Карла Маркса.

Вэнс, кстати, вообще не чужд литературе - за его авторством существует не великий, но и не графоманский роман Hillbilly Elegy про детство в глубинке Огайо. Экранизация также в наличии.

Все лучше, чем "список бестселлеров" NYT.

​Зачем-то прочел роман «Одсун» Алексея Варламова — одного из фаворитов Большой книги этого сезона

Дочитывал, если честно, с трудом: про книгу мне все стало ясно странице к 150-й, а их здесь, на минуточку, 500, так что пришлось через не могу, растянув «удовольствие» на пару месяцев.

Роман слаб со всех точек зрения, кроме одной, но об этом в конце.

Сперва про язык. Он есть, но его как бы нет — текст написан усредненным «русским литературным», без явных косяков, при отсутствии достоинств. Ни одного провала стиля или нестандартной метафоры, все серенько-бедненько, как учат в Литинституте:

«К полудню погода испортилась, с Балтики нанесло тучи, лупил изо всех сил злой дождь вперемешку с колючим снегом и гнал домой. Вечером после встречи с ветеранами ребята из Риги позвали нас на дискотеку в сельский клуб. Мы плясали вместе с ними под «Аббу» и «Бони М» в холодном деревянном помещении, и пар из наших ртов оседал на окнах, а потом парни сказали, что сейчас придут латыши и будут всех бить».

То есть никаких художественных задач роман перед собой не ставит. Быть может, он силен другим — например, сюжетом? Увы, на этом уровне все еще скучнее. В наличии две постепенно сходящиеся линии (прошлое/настоящее) и одна вялая любовная интрига, толкающая действие вперед.

Первая линия посвящена детству-юности-зрелости героя в Москве и Подмосковье: от позднего Застоя через Перестройку, девяностые-нулевые вплоть до Майдана и Крыма. Вторая — его же отшельничеству в Чешских Судетах образца 2018 года. Линии сливаются в финале, но не образуют композиционного равновесия. Советское прошлое героя и его мытарствам на меже русско-украинского конфликта прописаны лучше и достовернее — видно, что автор пишет из прожитого, прочувствованного. Чего нельзя сказать про «чешскую» линию — рыхлую, бессвязную, представляющую сумбурный конспект статей из Википедии, сдобренный экспрессивными заметками на полях.

Заглавная параллель Судеты-Украина не работает в том числе потому, что между историей взаимоотношений немцев-чехов и русских-украинцев мало общего. Это конфликты с разным генезисом и подоплекой, их романная связь искусственна и случайна — в заданную схему можно подставить любую другую пару, будь то вражда суннитов с шиитами или турков с болгарами. А главное — и герою и автору эта связь не особенно интересна, она лишь повод (и цензурное оправдание), чтобы поговорить «о наших баранах». Эзопово-литинститутская закваска вновь дает о себе знать. Очень премиально.

Отдельное раздражение вызывает главгерой, «либеральный ватник с неизжитыми имперскими комплексами» — сие исчерпывающее самоописание даже не требует пояснений, настолько тут все знакомо и узнаваемо. На протяжении пяти сотен страниц означенный «интеллигент» безвольно бухает, стенает по поводу и без, клянет судьбу, Ельцина, олигархов, бандеровцев, не забывая про сеансы самобичевания и последовательный спуск в унитаз всех жизненных шансов. Его суждения банальны, а рефлексия не выбивается из формата алкогольной истерики на коммунальной кухне.

Но странным образом именно эта зашоренность в сочетании с откровенностью по-своему подкупает, являя упомянутое (единственное) достоинство романа. Пожалуй, перед нами первая честная попытка осмыслить войну России и Украины языком художественной литературы. Без ухода в журнализм, натужного пафоса (хоть обличительного, хоть государственнического) и претензий на «историческую правду». Попытка, на мой вкус, неудачная, инфантильная, сопливая, но все же, — это начало большого разговора на главную тему. Жаль, исполнение подкачало.

Народ удивляется, почему русскоязычная статья в Вики о последнем романе мастера больше и обстоятельней англоязычной.

А никакого секрета здесь нет, ведь давно известно, что Кормак Маккарти - наше все 💀

Про триколор. Без цензуры

Знаю, что немалая часть российских прогрессистов питает к триколору сентиментальные чувства и называет его «своим», любовно вспоминая защиту молодой республики от путча и красного реванша в августе 91го и октябре 93го. Мне, в целом, этот пафос понятен, хоть я его и не разделяю.

К сожалению или к счастью, в годы реформаторского угара я был всамделишным младенцем и по понятным причинам не успел приобщиться к культу незалежности России от самой себя [и меня всегда забавлял парадокс, согласно которому государство-РФ обязалось выплачивать долги СССР, но в то же время прилежно отмечало (и продолжает отмечать) 12 июня как День независимости; право слово, даже большевики не страдали столь тяжелыми формами двоемыслия].

В моем детстве триколор ассоциировался с бедностью, социальной неустроенностью, гопотой в олимпийках и бандитами из качалок. Позднее — с лубком, обратным закрепощением, опричниками в погонах и остепенившимися братками со значками «ЕдРа» на лацканах. Вплоть до начала войны я испытывал к триколору холодное равнодушие, закономерно распространявшееся на все прочие «державные символы», включая раскосую птаху на гербе и помпезный гимн, от которого за версту веяло сталинской дохлятиной.

А потом наступило 24.02. и триколор стал знаменем армии вторжения. Это, конечно, ни разу не свастика (здесь сподручней гениальная в своей простоте Zига), но это флаг государства, ухнувшего в самые дремучие хляби милитаризма и архаики. Мне с ним не по пути. Быть может, десятилетия спустя логика истории его оправдает [как, в сущности, оправдала флаг Франкистской Испании, хотя и там после смерти диктатора пошли на косметические изменения геральдики], но лично для меня он мертв и я бы не хотел иметь с ним ничего общего.

Легче сказать, чем сделать, и тем не менее.

Государство-РФ никогда не уважало ничью идентичность, даже собственную. Так почему символы этого государства должны уважать его подданные, хоть нынешние, хоть бывшие?

Вот именно.

Новости культурной жизни Сербии.

Чудны дела твои, Господи... 🦢

Читаю Генри Миллера. Не сказать чтобы подобная литература меня впечатляла, но пишет дядька забористо, этого не отнять. Склонностью к неуемным эпатажным метафорам чем-то напоминает Маяковского:

Перехожу сквер Фюрстенберга. Сейчас, в полдень, он другой, не такой, как ночью, несколько дней назад. Тогда он был пуст, печален, точно кладбище. Посреди сквера - четыре дерева, но почки еще не распустились. Это интеллектуальные деревья, взращенные булыжниками. Вроде стихов Т. С. Элиота. Если бы Мари Лорансен привела сюда своих лесбиянок, это было бы для них самым подходящим местом. Бесплодное, бесполое место, засохшее, как сердце Бориса.
-
Можно ли болтаться весь день по улицам с пустым желудком, а иногда и с эрекцией? Это одна из тех тайн, которые легко объясняют так называемые анатомы души. В послеполуденный час, в воскресенье, когда пролетариат в состоянии тупого безразличия захватывает улицы, некоторые из них напоминают продольно рассеченные детородные органы, пораженные шанкром. И как раз эти улицы особенно притягивают к себе. Например, Сен-Дени или Фобур-дю-Тампль. Помню, в прежние времена в Нью-Йорке, около Юнион-Сквер или в районе босяцкой Бауэри, меня всегда привлекали десятицентовые кунсткамеры, где в окнах были выставлены гипсовые слепки различных органов, изъеденных венерическими болезнями. Город точно огромный заразный больной, разбросавшийся на постели. Красивые же улицы выглядят не так отвратительно только потому, что из них выкачали гной.

И так далее и тому подобное. Выглядит пародией на все подряд, но только если забыть про год написания. Кажется, Миллер один из первопроходцев жанра «буржуазная буря в стакане». Как если бы 18й эпизод «Улисса» расширили на целую книгу, инвертировав в сознание похотливого янки средних лет, решившего, что он бунтарь-европеец.

Когда бунтуют Ницше, Гамсун и Стриндберг, им веришь, ведь за этим чувствуется подлинное отчаяние и безумие (что хорошо заметно по финалу их биографий), но когда тем же самым начинают маяться американцы… Получается «Фиеста» Хемингуэя и «Тропик» Миллера. Бесконечно жеманные тексты, чье подростковое самолюбование (отчасти) искупается отточеностью стиля и авангардной подачей.

Перевод, кстати, хорош: насколько я понял, в последнем (пере)издании «Азбуки» за него отвечали Валерий Минушин и Николай Пальцев. Сильная работа.

Shiomgvime Monastery / Georgia / November 2021

The LitHub published an intriguing excerpt from Books Are Made Out of Books by Michael Lynn Crews, focusing on literary references in Cormac McCarthy's novels Suttree and Blood Meridian.

In my taste, Crews writes with a strong understanding of the material and places the correct emphasis. He is absolutely right when he observes that McCarthy's work is not only about borrowing "meanings" but, mostly, about borrowing "the sound of the words":

A marginal note from an early draft of Suttree contains the following quotation from chapter 13 of Weston’s book: “Many knights have been slain there, none know by whom” (Box 30, Folder 1). This line comes from a discussion of the Perilous Chapel episode of the Grail legend, the subject of the chapter.

…The quotation, which appears in McCarthy’s notes for Suttree, actually shows up in Blood Meridian, the composition of which overlapped with the writing of the former. Here is how Weston’s line works its way into McCarthy’s novel: describing the bloody aftermath of a bar fight involving the kid and two other young men who have joined Captain White’s filibuster, the narrator tells us that “the boy lay with his skull broken in a pool of blood, none knew by whom”. It is, for the critic, simultaneously frustrating and fascinating to consider that what McCarthy liked about the Weston quotation was the sound of the words.

…Looking at the way McCarthy records the influence of other writers in his notes tells us much about how he uses their work as material to be incorporated into his own. And what we find, when we find references to other writers, looks more like colors on a painter’s palette than ideas indexed for later development. Even when we find McCarthy appropriating the work of thinkers, it is difficult to draw a line between intellectual and aesthetic appropriation, so suffused with the latter is the former.

For McCarthy, like other writers with a keen ear, the musical structure of a phrase is as important as its sense (which may bring us to Joyce's famous principle: "form is content, content is form"). This observation is deeper than it appears, as it allows us to approach McCarthy’s method of artistic thinking. Here, "gothic" is not a worldview but The Sound (yes, that one).

Маргиналии

В свежем номере израильского журнала «Тайные тропы» опубликован мой рассказ «Шляпник».

Тот редкий случай, когда и география, и тематика издания полностью отвечают авторскому замыслу.

Подробнее о тексте — в одном из следующих постов. А пока можно почитать сам рассказ: по этой ссылке (с 269-й страницы начиная).

Take your time 🌪

Приглашение на прощание

В разгар сербских предновогодних неврозов хорошо думается о самом истерическом романе Сирина, декорации коего всегда представлялись мне отчетливо восточноевропейскими [со всеми этими крепостями-казематами, нависающими над мутными реками, и деланным уютом мощеных улиц, ведущих к обагренным площадям]; и если в «Даре» — начатом до и законченном после — писатель Сирин ваяет творческое завещание, то в «Приглашении» он достигает пика эмигрантской экзальтации, уводя текст к высотам, где, право, не место простым смертным.

Этот текст не из числа любимых и я никогда его не перечитывал [что, однако, справедливо для большинство книг, ведь о них приятно вспоминать на расстоянии, как о покинутых странах]. Знакомясь с ним, испытываешь неловкость: метафоры здесь столь виртуозно-монструозны, а языковая эквилибристика — совершенна, что трудно не задуматься об искусственности [если не сказать опереточности] подобных кульбитов и замкнутости вселенной сиринского языка на самом себе [не это ли лучшая аллегория здешнего сюжета?]. Кажется, русский язык в романе воплощается с той же полнотой, что сама жизнь — в арабском скакуне, которому во время забега вдруг перерезали горло.

Роман делает выдающимся [а Набокова великим] не столько язык, сколько умение автора оставаться голым при параде. Он всегда во фраке, но при этом наг: изощреннейший шулер и комедиант, не забывающий про собственную суть — трепетного кучерявого мальчика, изгнанного из патриархального рая тургеневской усадьбы; последнее дитя Серебряного века, брошенное в жернова века Двадцатого. Сочетание лиризма и жестокой трагикомедии — ведущий прием Сирина, а «Приглашение» — суть чистейший образчик оного.

Оставив Европу за спиной, Набоков сменил не только континент и язык, но и маску; его американские романы холодней и алгебраичней, они идеально придуманы и выписаны, но им не достает былого жара — забытого в Париже, Крыму, на полях гимназических конспектов. Так что «приглашение» можно читать как «прощание», а казнь если и была, то от своей руки.

Для тех, кто в Питере

17 декабря в небезызвестном книжном «Все свободны» состоится презентация свежего номера журнала «Процесс», в котором представлена в том числе моя прозаическая поэма «Остров».

Сам я по понятным причинам явиться не смогу, но для читающей публики СПБ мероприятие может представлять интерес [каждый экземпляр журнала, напомню, набирается ручками, на печатных машинках, что само по себе граничит с помешательством].

Подробности: здесь. Drink in 🌮

Bratsk hydroelectric plant / Siberia / December 2013

​Великий дачный роман?

Расскажу о последнем русскоязычном романе, прочитанном в этом году: «Муравьиный бог» Саши Николаенко.

Роман вызывает бурные восторги поначалу (авансом напрашиваясь на эпитеты о собственной гениальности), однако осилить его до заднего корешка непросто, а финал так и вовсе…

Но сперва о восторгах. Не каждый день можно лицезреть томик на 600 страниц, написанный не просто ритмизированной прозой в духе Белого, но белым стихом от и до, что впечатляет per se, без оглядки на язык — барочный и сложный, — выдерживающий сравнение с классикой (например, с Dandelion Wine Брэдбери и As I Lay Dying Фолкнера).

По уровню владения словом Николаенко затыкает за пояс (да и просто — затыкает) примерно всю современную русскую литературу, исключая, быть может, отдельных мастеров старой выделки вроде Юзефовича и Макушинского.

Это надо не читать — слушать:

«Усатая оранжевая лилия цвела, он, ветку наклонив, вдохнул густой дурман, окрасив нос ржавчи́нками пыльцы, увидел дно, внутри свернулся шмель.
– Привет…
Но шмель был мёртв.
Два ясных серых глаза, не мигая, смотрели смерть шмеля, и выдох шубку шевелил как на живом, как ветер траву. В кругу пожарной бочки круг луны, и глубоко вверху неслышные плескались волны, невидимые шлюзы пропускали воздуха поток, несущий с юга вкус цветов, пропахших морем. Он растопырил пальцы, пропуская свет, и лунный ток полился на цветок теплом руки, в четыре треугольника из неба».

Не роман — симфония. Здесь минимум героев, почти нет действия и очень много описаний. Все закольцовано, заменяемо, повторяемо — усыпляя, как солнцепек или стужа. Сюжетные ходы и конфликты лишь намечены, существуя как бы вне основного массива текста (а текст весьма массивен); он не стремится рассказать историю, являя мир вечного пробуждения и умирания, где всякая история бессмысленна, потому что конечна.

Тягучая, «длящаяся» поэтика работает на образ готики природного, и в последний раз нечто столь убедительное, полнотелое и органичное в русской литературе удавалось разве что Распутину, притом что авторская интенция Николаенко суть антоним любых почвеннических утопий.

Распутин прощался с деревней, Николаенко — с заповедным царством пригородных усадьб, так что ее книгу тянет назвать «Великим дачным романом», однако для романа — и здесь мы переходим к проблемам — в тексте многовато поэзии и маловато, собственно, романа. Материала и метафор в нем на повесть размером с «Матёру», и если бы Николаенко выдержала строгую форму, тексту не было бы равных (среди современников уж точно). Вместо этого «Муравьиный бог» (зачем-то) расползается на пять частей и 72 главы. Это много. Слишком.

Автор пытается расколдовать архаику, показать ее торжествующую беспощадность, не могущее сострадать «сердце тьмы», но в какой-то момент объем начинает довлеть над замыслом, подменяя реквием гимном — сродни тому, как поздний Фолкнер пришел к апологетике «леса» через его яростное отрицание в ранних вещах. Понятная, но и прискорбная метаморфоза, свойственная столь многим художникам, завороженным созерцанием глубины.

Уставав от однообразия, начинаешь подмечать и другие огрехи текста. Баба Вера — достоверная и плотская до жути за счет филигранного языкового портрета — стучится в пантеон главных старух русской литературы (затмевая очевидную предтечу из Санаевских похорон за плинтусом), однако само по себе ее наличие в режимном брежневском Подмосковье вызывает сомнения — это все-таки не глухая сибирская деревня, чтобы там запросто селились подобные ветхозаветные знатоки Писания.

Некоторое перебарщивание наличествует и в душераздирающе-мелодраматичном финале, который вроде и подготавливается загодя, но все равно ощущается искусственным и внезапным. Как и лобовой, «христианский» эпилог с наивно разжеванной моралью в духе нравоучительных пассажей из Льва Николаевича.

Впрочем, все это мелочи на фоне того самоочевидного факта, что «Муравьиный бог» — великолепно написанная книга, языковое совершенство коей позволяет говорить о Николаенко как о писателе первой величины.

Несомненно — одна из главных книг предвоенной эпохи.

Рождественские маргиналии

В зимнем номере журнала «Артикль» опубликован мой давнишний рассказ «Костер».

Черновик текста был готов еще в 2019 году; с тех пор он прошел несколько редакций и был доведен до финального вида лишь недавно, когда я удосужился вычистить и причесать старые рукописи.

Рассказ небольшой и во многом этапный — с него начались мои эксперименты не только с формой, но и с языком. В дальнейшем я отказался от многосложных нагромождений «под Фолкнера», наличие каковых, впрочем, не делает рассказ плохим; он все еще мне люб и люб весьма, особливо своим финалом, который я отношу к числу писательских удач.

Прочесть рассказ можно по ссылке: здесь.

Feliz Navidad 🌪

Что происходит в Сербии и Нови-Саде? Взгляд изнутри

Пять минут поработаю журналистом, как в старые добрые. Текст для тех, кому интересны местные расклады на Балканах 🍺

Читать далее