На 40 дней Летова мы с другом неистово нажрались. Так люто, что до сих пор оторопь.

А пока мы бухали, Юра-музыкант написал про Егора отчаянный текст. Странно его читать теперь, пятнадцать лет спустя.

Егор был из Омска, Юра из Уфы, мы — из Иркутска. Русское поле экспериментов. Русский рок. This is the way the world ends. Not with a bang but a whimper.

Итак, Шевчук о Летове, 2008 год:

Егор был неудобоварим, несъедобен. Не вкусненький такой пирожок с мясом. …Каждый концерт должен быть как последний, иначе это ложь. И именно таким было творчество Егора Летова, самого бешеного человека в русском роке. …Егор был не панк, не изгой, он был духоборец, боец духа. Он очень чисто жил. …Он был самым неистовым поэтом, не ангажированным никем и ничем. Его творчество — уже замечательная классика, которую будут открывать для себя новые поколения неуспокоенных и несогласных, черпать оттуда дух. …Когда ушел Саша Башлачев, было начало перестройки. Тогда как будто хлопнула дверь в бесконечную гражданскую войну и в телах, и в умах, и в жизни, в наших отношениях со всем. И сейчас с уходом такого большого поэта, певца и музыканта, как Егор Летов, тоже закончилась какая-то часть истории России — наверное, ее самая свободная часть.

Когда дизайн соответствует названию. Кажется, 90е все-таки вернулись 👻

During August and September, I watched all three seasons of Dark. I watched it in German (with an English sub of course), and it made sense because the original dubbing felt as oppressive as an old Brothers Grimm tale. It's a well-executed science fiction show, although devoid of any real originality. The narrative is complex and tricky but quite banality at its core.

The first season keeps your attention mostly due to the naked suspense, while the story itself steals atmosphere and plot twists literally from everywhere — starting with Twin Peaks and King's classic novels (such as It, 11/22/63, The Stand), and ending with every first movie about time-loops and the Butterfly effect. Among the advantages are: a well-chosen cast (especially the youths), a glossy-gloomy frame, and a fitting soundtrack.

The second one drifts toward dystopia mixed with nuclear apocalypse and gothic family drama à la Allan Poe (where not everyone survives but everyone suffers). At some point, the main characters start going in circles — crying endlessly and repeatedly saying goodbye. The script loses any logic, but it’s still interesting to follow — not least due to cleverly placed cliffhangers.

The final season is a funny thing. The story collapses into dull Victorian melodrama, the amount of tears and say-goodbyes-scene doubles, and all characters deliver nonsensical replicas such as "the end is the beginning", "coincidences do not exist", "time is an endless maze", etc. It seems like a random set of quotes generated by Chat GPT.

Moreover, the creators of the show made a common sci-fi mistake by introducing the multiverse and a few new characters who exist solely to "gracefully" resolve the script’s confusion. As a result, the intrigue goes up in smoke, and all riddles come down to the appearance of a Deus ex machina. A bore.

Koktebel / Crimea / September 2013

Довольно плохо написанная, но отлично переведенная (да, так бывает) статья о том, «как читать Пинчона». Саму статью читать особого смысла нет - патентованная культурологическая муть с заявкой на интеллектуальность (автор - университетский профессор, кто бы сомневался).

Однако парочка интересных мыслей все же в наличии:

Если и существует ответ на вопрос о том, как читать Пинчона, то он заключается в том, чтобы помнить, что тексты Пинчона создают миры. Некоторые из них могут казаться нам более знакомыми, чем другие. Но все они созданы отдельным человеком со специфической системной историей, который жил и живет в весьма специфической среде... Так получилось, что у Пинчона есть персональная привычка ...конструировать сложные, трудные по существу своему нарративы. Или, чуть более точно, если отталкиваться от идеи бесконечно сложного мира, то привычка Пинчона заключается в том, чтобы не редуцировать эту сложность без необходимости.
...

Когда все кажется спетым и сказанным, в самом конце «Внутреннего порока» песня «God Only Knows» с ее анонимным адресатом посвящена кому и чему угодно, [тем] сохраняя в себе заветы 1960‑х: Шасте Фей, пляжу, серфингу и, наверное, даже самой Америке. Возможно, на самом-то деле вся множественность пинчоновских миров складывается в одну крайне двусмысленную фигуру ...Пинчон, на мой взгляд, всегда писал и продолжает писать «Портрет Америки».

Что действительно стоит потраченного времени, так это остроумный (и краткий) текст писателя Стива Эриксона о «Радуге тяготения» в переводе моих любимых панков из Pollen:

Единственный способ прочесть роман — пристегнуться и с ревом пронестись сквозь него, а те, кто пытаются расшифровать этот пиздец, вместе с дешифровщиками «Улисса» абсолютно не понимают самой сути.

Лучше и не скажешь, хотя ознакомиться с комментариями, сносками и сопутствующей литературой лишним не будет, хех 🌈

Крым

Некоторое время назад моя давнишняя миниатюра «Крым» вошла в довольно любопытную литературную подборку. Чуть позже ее перепечатал проект «РАЖ» (на нем же, к слову, можно ознакомиться с рассказом «20/14» — текстом, претерпевшем минимум три редакции с момента написания; публикуемая редакция — финальная).

И там и там читать не вполне удобно, поэтому продублирую здесь, благо размер позволяет.

Первая версия миниатюры появилась в 2016 году; с тех пор она многократно дополнялась и редактировалась. Этот очень небольшой текст писался очень непросто: мне было важно дать ему и нужное звучание, и необходимую глубину, сохраняя лаконизм и строгость формы.

Читать далее

...you stay in Wonderland and I show you how deep the rabbit hole goes...

Марафон Маккарти

Завсегдатаи канала знают, что есть не так много авторов, про которых я могу писать (и думать) примерно бесконечно: Фолкнер, Набоков, Кормак Маккарти (+ Джойс в качестве универсального аллергена). Применительно к первым двум речь скорее о внутренних эпистолах, ведь литературы о них с избытком, как академической, так и популярной.

Иное дело Маккарти. На Западе маккартиведение — устоявшаяся дисциплина; по его текстам проводят научные конференции и защищают монографии. Однако в наших степях он долгое время издавался от случая к случаю, в мягких обложках, и реальный интерес к его книгам начал разгораться лишь недавно, на волне общего подъема переводной литературы.

В 2021-22 годах «Азбука» переиздала «Кровавый меридиан» и «Пограничную трилогию» в твердых обложках, после чего Маккарти наконец покинул букинистическое подполье и стал доступен широкой аудитории. Пару лет спустя, в первой половине 2024-го, андеграундное издательство «Найди лесоруба» внезапно издало один из ранних романов Маккарти — «Дитя божье» (Child of God, 1973) в переводе Андрея Баннова, а в конце августа «Азбука» чуть менее внезапно выдала на-гора главную переводную премьеру сезона — «Саттри» (Suttree, 1979) в переложении Макса Немцова — magnum opus Маккарти, роман-легенду, над которым он работал больше двадцати лет.

Но и теперь Маккарти сущностно не прочитан. Тексты университетского уровня о нем в русскоязычной страте отсутствуют как класс, а публицистические исчерпываются:

▪️а) несколькими эссе;
▪️б) переводами старых интервью;
▪️в) зинами панков из Pollen;
▪️г) и частными восторгами телеграммных энтузиастов, включая вашего покорного.

So mote it be, я решил отметить выход «Саттри» особым образом — запустив марафон имени Маккарти на канале. В ближайшие три дня выложу здесь три обзорных текста, отвечающих на главный вопрос: Почему Маккарти великий? Поговорим о поэтике, неконвенциональности и бескомпромиссности его текстов.

Для затравки — танцующий дед на свадьбе коллеги по Santa Fe Institute, New Mexico.

Here we go 🚀

#1 Почему Маккарти великий? Гений языка

Открою секрет Полишинеля, известный всякому, кто хотя бы раз открывал Маккарти в оригинале, — язык его книг есть их главное достоинство, затмевающее (и предваряющее) все прочие. Сила воздействия такова, что их, книги, можно читать как поэзию, устраняясь от содержания и наслаждаясь единственно ритмикой, звукописью, аллитерациями.

Этот язык не статичен, он эволюционирует, движется от дождливых теснин Теннеси к ясным просторам Техаса. В первых романах Маккарти еще не вполне свободен от влияний и заимствований, он в поиске; начиная с «Кровавого меридиана» язык его книг обретает завершенность, цельность, узнаваемость. Он состоит из трех базовых элементов:

🔺убористых декларативных предложений с опорой на самые простые глаголы и столь же простых, линейных диалогов с минимальной атрибуцией. Такая манера восходит к Хемингуэю и Шервуду Андерсону, но Маккарти доводит ее до предела — он освобождает текст от пунктуации (точек с запятой и тире нет вообще, запятые крайне редки), соединяет длинные ряды предложений союзом and, использует циклические повторы. В синтезе это рождает непрерывное движение нарратива — герметичное, но и развернутое вовне, к умалчиваемым смыслам, существующим вне текста.

🔺барочных описаний погоды и ландшафтов, которые рельефно контрастируют с нарочито анемичными перемещениями героев из точки А в точку Б. Погодные явления (особенно грозы) всегда непознаваемы, тревожны, полны архаичных образов; в текстах Маккарти они заменяют психологизм: внутренний мир героев для нас загадка, будучи утопленным в пейзаж — монументальный и равнодушный, как мегалиты древности. Здесь угадывается не только южная готика Фолкнера, но и предшествующая ей неоромантическая традиция: Мелвилл, Стивенсон, Джозеф Конрад.

🔺затененной метафизики, пронизывающей ключевые моменты его историй. Маккарти не упрощает читателю задачу, его пассажи амбивалентны и поддаются самым причудливым трактовкам, напоминая «ночное» письмо Джойса в наиболее сновидческих, загробных эпизодах «Улисса» (Протей, Аид, Цирцея). О философии Маккарти мы поговорим в следующий раз, а пока отметим, что уводя текст в трансцендентное, он дозирует подачу, и если в Blood Meridian метафизика занимает добрую треть книги, то в таких минималистских вещах как No Country for Old Men она присутствует вкраплениями, точно щепотка перца в кофе.

Продолжение👇🏻

Начало 👆

Проиллюстрируем все перечисленное на примере моего любимого финального абзаца из All the Pretty Horses — он прозрачен и обманчиво прост, как и весь роман, и в нем, словно в капле дождя, находят отражение главные элементы поэтики Маккарти:

The desert he rode was red and red the dust he raised, the small dust that powdered the legs of the horse he rode, the horse he led. In the evening a wind came up and reddened all the sky before him. There were few cattle in that country because it was barren country indeed yet he came at evening upon a solitary bull rolling in the dust against the bloodred sunset like an animal in sacrificial torment. The bloodred dust blew down out of the sun. He touched the horse with his heels and rode on. He rode with the sun coppering his face and the red wind blowing out of the west across the evening land and the small desert birds flew chittering among the dry bracken and horse and rider and horse passed on and their long shadows passed in tandem like the shadow of a single being. Passed and paled into the darkening land, the world to come.

Официальный перевод Сергея Белова («Кони, кони…», really?) в целом неплох, но практически лишен ритмики и поэтического строя оригинала, так что приводить его здесь не имеет смысла. Обойдемся собственными силами:

Пустыня по которой он ехал была красна и красна поднимаемая им пыль, мелкая пыль покрывавшая ноги его коня и коня ведомого им. Под вечер подул ветер и окрасил багровым все небо перед ним. На этих землях было мало скота ведь земля была бесплодна и все же вечером он наткнулся на одинокого быка катавшегося в пыли против кроваво-красного заката как животное в жертвенных муках. Кроваво-красная пыль опадала в свете солнца. Он тронул коня пятками и поехал дальше. Он ехал против солнца окроплявшего его лицо медью и красный ветер дул с запада сквозь вечерние земли и мелкие птицы пустыни летали чирикая средь сухого папоротника а кони и всадник шли дальше и их длинные тени шли следом сливаясь словно тень единого существа. Шли и меркли в темнеющих землях, в мире грядущем.

Мой перевод суть подстрочник, однако перед нами тот случай, когда улучшать — только портить, а любая отсебятина выглядит неуместно, как клякса в океане.

Классический Маккарти: цикличный выхолощенный нарратив, вводящие в транс ряды аллитераций и однотипных повторов, аскетичная пунктуация; между и параллельно — пугающая эсхатология природного, а в конце — «мир грядущий», отворяющий пустынные бездны XX века.

Одного этого абзаца довольно, чтобы признать в Маккарти не просто писателя крупного калибра, но первого среди равных. Ему доступны те материи языка, прикоснуться к коим можно лишь в редкие моменты чтения становых книг человечества.

На фото: музыкальный дед и его лошадки в кампусе Santa Fe Institute.

To be continued 🎼

#2 Почему Маккарти великий? Вне конвенций

Признание и слава настигли Маккарти удивительно поздно: для США это середина девяностых, время после выхода All the Pretty Horses (1992), самого лиричного и читательски-ориентированного текста автора; для Европы и остального мира — вторая половина нулевых, когда свет увидели нашумевшие экранизации двух поздних романов, No Country for Old Men (вышел в 2005-м, экранизирован в 2007-м) и The Road (2006 / 2009).

К моменту издания All the Pretty Horses и получения престижнейшей The National Book Award Маккарти было 59 лет. Он написал пять романов, включая свои главные шедевры, Suttree (1979) и Blood Meridian (1985). Это был состоявшийся мастер, известный, впрочем, в основном писателям и литературоведам. Все первые издания его книг до All the Pretty Horses выходили 4-5-тысячными тиражами, что, с учетом масштабов англоязычного книжного рынка, — исчезающее мало.

Но в чем причина? Только ли в пресловутой жестокости его текстов, их демонстративной несовременности, обращении к «немодным» в то время жанрам вестерна и готического романа?

Диспозиция, на мой взгляд, несколько сложнее. Весь генезис Маккарти как писателя — в литературе позднего романтизма и модерна. Его легко представить в одном ряду с Кафкой, Т.С. Элиотом, Андреем Платоновым — новаторами формы, не утратившими связь с традицией. Маккарти консервативен — не как стилист, но как мыслитель. Его интересуют только главные вопросы: смерть, бог, время. Он не разменивается на сиюминутное, внешнее.

Среди ровесников и писателей-погодков Маккарти выглядит отщепенцем, точно покрытый пеплом Гражданской войны кавалерист-южанин, вдруг забредший на попойку университетской богемы где-нибудь в Чикаго или Нью-Йорке. Он не вписывается в кислотную эпоху Пинчона, Делилло, Барта, Кена Кизи; вселенной его текстов равно чужды и битники, и выдающееся писательское поколение, сформированное WWII: Сэлинджер, Гэддис, Хеллер, Гэсс.

Маккарти сам по себе. Вне течений и конвенций. Его место в литературе напоминает Стоунхендж — стоявший до и стоящий после, недвижным свидетелем триумфа и краха каждой следующей цивилизации, сколько б их ни было. Взаимообусловленность, предопределенность мира — вот предмет письма Маккарти, его главная тема. Какие уж тут битники, какой, прости-господи, постмодернизм.

Продолжение 👇🏻

Начало 👆

В качестве демонстрации можно было бы привести развесистые цитаты из «Меридиана» или «Пограничной трилогии», но мы, пожалуй, поступим иначе и присмотримся к совершенно проходному на первый взгляд эпизоду из No Country for Old Men. Итак, самое начало книги, незадачливый охотник Мосс бежит от наемников картеля через речной каньон на юге Техаса:

He studied the blue floodplain out there in the silence. A vast and breathless amphitheatre. Waiting. He'd had this feeling before. In another country. He never thought he'd have it again.

И чуть дальше, через пару страниц:

By the time he dragged himself shivering out of the river he was the better part of a mile from where he'd gone in. His socks were gone and he set out at a jog barefoot toward the standing cane. Round cups in the shelving rock where the ancients had ground their meal. When he looked back again the truck was gone. Two men were trotting along the high bluff silhouetted against the sky.

Официальный перевод «Стариков» от Валерия Минушина гораздо ближе стилю и духу оригиналу, чем сомнительная «гладкопись» Сергея Белова в случае романа «Кони, кони…», однако для наших задач не годится и он, т.к. нам важны точные значения слов, каковые скоропостижно ускользают при художественном переводе. А потому — вновь прибегнем к методу квази-подстрочника:

Он изучал голубоватую пойму лежавшую в тишине. Огромный затаивший дыхание амфитеатр. Ожидающий. У него уже бывало это чувство. В другой стране. Он никогда не думал что испытает его вновь.
-
К тому моменту как он дрожа выбрался из реки он был почти в миле от места где нырнул. Носки исчезли и он босиком затрусил к стоящему тросняку. До круглых лунок в пологой скале где древние толкли свою муку. Когда он снова посмотрел назад грузовик исчез. Двое мужчин бежали по высокому обрыву силуэтами на фоне неба.

The ancients. Древние. Не индейцы, не «коренные американцы», не какое-то конкретное племя. Просто — древние. Нарратив развивается стремительно, погоня длится, впереди много трупов и крови. Кажется, предложение про древних никак не связано с основным действием, оно стоит отдельно, как забытая в тексте авторская ремарка. И все же Маккарти его оставляет. Более того — во всей сцене на реке значение имеет только оно, парное краткой (но пробирающей до мурашек) реминисценции Вьетнама в сознании Мосса.

Маккарти показывает закольцованность, повторяемость времени. Охота на человека органично в него вписана. Она неизбежна, как восходы и закаты. Она часть детерминированного мира. Неслучайно герои книги отражают друг друга, будучи ветеранами разных войн. Мосс — Вьетнама, старый шериф Том Белл — WWII, а киллер Антон Чигур (true and living prophet of destruction / подлинный и живой пророк разрушения) — фигура, проходящая сквозь роман, как пуля сквозь череп, — в финале вдруг исчезает после случайного дорожного инцидента, как бы растворяясь во времени, — разумеется, чтобы вернуться, ведь еще Судья Холден за сто лет до, вскоре после Гражданской, говорил про ¿себя? так: «He never sleeps. He will never die».

И разве после всего увиденного мы вправе сомневаться?

На фото: ковбойский дед в ландшафте родной Пустоши.

Stay tuned 🗿

#3 Почему Маккарти великий? Познавший тьму

Есть много писателей, которые изображают насилие, порок, зло, но куда меньше тех, кто идет по этой дороге до конца — за грань привычных дихотомий, в местность, где нет клерикальных, моральных, этических оценок. Нет бога и дьявола в монотеистическом понимании, но есть объективный физический закон. Есть гравитация и энтропия, свет и тьма. Не зло. Тьма.

Смерть, война, истребление для Маккарти столь же естественны, что и жизнь, любовь, дружба. Они равновелики, равновесны и в равной степени интересны для изучения, ведь без одних не бывает других. Это очень античный взгляд, в нем нет места новозаветной концепции добра и зла.

Маккарти далек от религии, ему чужда дидактика, преломления гуманизма. Он скорее ученый-антрополог, нежели художник, и хотя его тексты эстетически совершенны (и абсолютно кинематографичны), он не упивается «картинкой», не играет «в стиль», не пытается свести историю к набору литературных техник.

Ему свойственны остранение, фиксация, хроника: важно описать мир, а не судить его, ведь главный Судья в леденящей пустыне его текстов — само Время. Именно поэтому ультранасилие у Маккарти выглядит неотъемлемой частью пейзажа, оно не отвращает, но завораживает, как огонь или текучая вода. Изобразить его так — нетривиальная задача для писателя, даже большого.

Владимир Сорокин может сколь угодно часто повторять, что пишет, как пишет, потому что «жизнь такая», однако читая многие его книги («Роман», «Сердца четырех» etc), трудно отделаться от мысли, что за всеми хитрыми словесными трюками проглядывает бесхитростное упоение «вот этим всем». Я бы распространил данный принцип на значительные области искусства — принцип, точно сформулированный Д.Ф. Уоллесом в классическом эссе David Lynch Keeps His Head:

«Квентину Тарантино интересно, как кому-то отрезают ухо; Дэвиду Линчу интересно ухо».

Так вот — Кормаку Маккарти интересно отрезанное ухо. И процесс, и объект, и результат. Купность действий и следствий.

Продолжение 👇🏻

Начало☝️

Подытожим сказанное, обратившись к финальной главе «Кровавого меридиана»:

He mounted and rode on. The bones had been gathered into windrows ten feet high and hundreds long or into great conical hills topped with the signs or brands of their owners. He overtook one of the lumbering carts, a boy riding the near wheel ox and driving with a jerkline and a jockeystick. Two youths squatting atop a mound of skulls and pelvic bones leered down at him.

Their fires dotted the plain that night and he sat with his back to the wind and drank from an army canteen and ate a handful of parched corn for his supper. All across those reaches the yammer and yap of the starving wolves relayed and to the north the silent lightning rigged a broken lyre upon the world's dark rim. The air smelled of rain but no rain fell and the creaking bone-carts passed in the night like darkened ships and he could smell the oxen and hear their breath. The sour smell of the bones was everywhere.

Официальный перевод известного китаиста Игоря Егорова конгениален оригиналу — это лучший перевод Маккарти ever (оговорюсь тут же, что «Саттри» в изложении Макса Немцова я еще не прочел). Внимаем, смирившись с обильной пунктуацией:

Вскочив в седло, он поехал дальше. Кости были собраны в кучи десять футов высотой, которые тянулись на сотни футов или возвышались высокими коническими холмиками со знаками или торговыми марками их хозяев на вершине. Он обогнал одну из громыхающих повозок, где на ближайшем к колесам быке сидел мальчуган, который правил при помощи пенькового каната и жокейского хлыста. С верха горы черепов и тазовых костей на него искоса глянули сидевшие там двое молодых людей.

Вечером светящиеся точки их костров усеяли всю равнину, а он сидел спиной к ветру, и запивал из армейской фляги свой ужин — пригоршню поджаренной кукурузы. По всей округе разносились вой и тявканье голодных волков, а на севере, в темной оконечности мира, сломанной лирой беззвучно вспыхнула молния. В воздухе пахло дождем, но дождя не было. Словно корабли без огней, в ночи проезжали скрипучие телеги с костями, чувствовался запах быков, слышалось их дыхание. Повсюду витала кисловатая вонь от костей.

Зима 1878 года. Позади и американо-мексиканская война, и охота за индейскими скальпами, и война Гражданская, но истребление не прекратилось, оно лишь обрело иную форму. Устав на миг убивать друг друга, люди взялись за бизонов. И вновь пустошь, ветер, молнии и повозки, везущие бессердых «youths» на обряд инициации с привкусом железа и крови. Все повторяется, ничего не заканчивается и где-то там, среди черепов и тазовых костей, вот-вот родится новый пророк разрушения, готовый низвергнуть мир во имя единственного известного ему закона: «War is god».

Финал 👇🏻

Начало ☝️

Попытки вписать Маккарти в понятный и все объясняющий контекст предпринимаются регулярно. Первые его книги сходу отнесли к южной готике, «наследию Фолкнера». Затем, по мере роста известности и тиражей, настал период «новеллизации», когда Маккарти стали воспринимать как автора брутальных неовестернов и любимца Голливуда. В последнее время, уже после смерти мастера, наметился новый тренд — чтение его книг через модный антиколониальный и даже экологический фильтр.

Разумеется, нет ничего более нелепого. Маккарти — литература имени себя. Он прожил и написал достаточно, чтобы не зависеть от капризов идеологии и политики. Желание видеть в нем предтечу и союзника (не важно, чего) по-человечески понятно, но в культурном смысле бесперспективно, сродни аналогичным поползновениям в отношении Толстого, которого отдельные не в меру ретивые «писатели-патриоты» спешат задним числом завербовать в апологеты «русской идеи».

Здесь мы возвращаемся к «Меридиану», точнее — предисловию писателя Брета Истона Эллиса (автора American Psycho) к недавно вышедшему лимитированному изданию романа:

«Вторя художникам, ныряющим на глубину, Маккарти заинтересован в вопросах, а не ответах. Здесь нет моральной оценки, а политическое прочтение книги бесполезно, так как книга непреклонно сопротивляется этому — эта картина больше либеральной идеологии, или любой другой, где кто-то прав или нет; это колоссальное исследование зла и искоренения, практически библейское по размаху».

Внесем поправку: не зла — тьмы. И поставим.

На фото: внимательный дед в кампусе Santa Fe Institute, 2007 год.

♾

Марафон Маккарти. Послесловие

Я мог бы говорить про Маккарти еще долго. Очень долго. Материала и мыслей — на крепкий nonfiction-томик, однако чтобы его написать, потребовалось бы на полгода-год нырнуть в тему и заниматься только ей. Сейчас я такого позволить себе не могу.

В планах на среднесрок: написать отдельное эссе про переводы Маккарти на русский, опубликовать кое-что из уже написанного somewhere помимо Телеги и приступить к собственному переводческому мини-проекту. Впрочем, обо всем в свое время.

А пока — читаем «Саттри» и радуемся вместе с дедом в компании собутыльников единомышленников 🥃

Прекрасная Сербия Будущего

Живя на Балканах, время от времени задумываешься о том, что в одном из альтернативных измерений Сербия могла бы стать наглядной ролевой моделью для России через 15-20 лет от ее фронтового сейчас.

Бывшая метрополия, в какой-то момент утратившая былое влияние, а затем скатившаяся в кризис, диктатуру и кровавую войну со всеми соседями (они же — вчерашние колонии). Война проиграна, соседи отстояли независимость, диктатура пала, а столицу экс-региональной империи разбомбило НАТО.

Сербы — разделенный народ; многочисленные диаспоры разбросаны по всему континенту, зачастую составляя этническое и языковое большинство (например, в Черногории). Сама метрополия скукожилась, ухнула в демографическую яму, потеряла выход к морям, стала политической периферией, уступая вчерашним колониям и по объему ВВП, и по уровню жизни.

Как следствие — глубокий ресентимент, подъем реваншизма, приход к власти националистов-популистов, дружба с Китаем, регулярные пикировки с Вашингтоном и Брюсселем. И одновременно: экономическая стабильность, приток инвестиций, свобода от леволиберальных миграционных и woke-перегибов. Никакого тебе «гендерно нейтрального воспитания» в школах и прочей чепухи.

У Сербии букет нерешенных территориальных споров. Ситуация в Косово годами балансирует на грани войны. При этом: активная торговля и с Азией, и с ЕС, открытые границы, «рабочие отношения» с бывшими врагами, включая США. Белград остается деловой столицей Балкан — сюда едут решать вопросы в том числе из стран Шенгена: Хорватии и Словении.

Сербия провинциальна, консервативна, даже архаична (особенно в сельской местности). Здесь живут небогато. Зато спокойно. А еще здесь неплохой уровень образования и медицины, самобытная культура, порядок с дорогами, транспортом, безопасно на улицах (и в целом — безопасно), а цены на еду и ЖКХ в 2-3 раза ниже, чем в Берлине. Здесь нет проблем с африканцами и мусульманами, в обществе чувствуется укорененная христианская традиция.

Одним словом — старая добрая Европа, какой она была лет 50-70 назад. Трудностей масса, но плюсы зримо перевешивают минусы и видна перспектива. Жаль, что измерение это альтернативное и для России едва ли релевантное — хотя бы потому, что ядерную державу победить затруднительно, а сила «евроатлантической» гравитации на Балканах кратно сильнее, чем в московских евразийских далях.