С тем же успехом французские спецслужбы могли предъявить обвинения собственной Конституции. Disgrâce 🤐

Читаю «V.» Томаса Пинчона в «обновленной редакции» перевода Максима Немцова. Сейчас где-то на середине. Глобально перевод хорош, как и всегда, но отдельные решения, скажем так, неоднозначны — тот случай, когда желание переводчика точно отразить сленг Америки-50х ощутимо затрудняет освоение и без того непростого текста.

Частный пример. В одном из уличных разговоров герой употребляет оборот knock it off. Это фразовый глагол — не из самых распространенных, но вполне понятный англоязычному читателю что в середине XX века, что сейчас. Буквальный перевод: «Брось это». В переносном значении может употребляться как «завязывай», «отвали», «завали». Все просто и ясно. Однако Немцов переводит его так: «Кочумай». Узко-известное словечко из советского музыкального сленга 50-70х годов. И вроде бы контекст/эпоха совпадают, но передача смысла затруднена, т.к. глагол «кочумать» давно вышел из оборота. Продвинутый читатель его вспомнит со скрипом (или со словарем), а средний — пройдет мимо в недоумении, в то время как английское knock it off понятно любому носителю языка вне зависимости от возраста и уровня погружения в тему.

И таких закидонов у Немцова довольно много — через них физически трудно продираться, особенно когда в ход идет воровской жаргон или авторские переложения известных любому американцу словечек: jarheads/морпехи превращаются в «гидробойцов», van/сокращенное от авангард в «ертаул», hillbilly/деревенщина в «вахлацкого» и даже невинное party вдруг становится «балехой».

Такой подход наследует Хоружему, который переводил «Быков Гелиоса», прибегая к грамматике и лексикону «Повести временных лет», однако там англоязычный и русскоязычный читатель находились в одинаковом положении, ведь англосаксонские хроники были столь же мало понятны современнику Джойса, как древнерусские летописи — современнику Хоружего. Иное дело «V.», где Пинчон использует более-менее общеупотребительный сленг, а Немцов — забытое субкультурное арго.

На выходе получаем текст, который воспринимается и читается заметно тяжелее оригинала. Как способ прокачать вокабулярий — небесполезно; в качестве ведущей переводческой стратегии — не безусловно. Глобально, на уровне всего романа, перевод, повторюсь, хорош, и едва ли кто-то мог перевести Пинчона с большей отдачей и рвением, но вот эти мелочи, в части употребления отдельных слов и оборотов, карябают глаз и несколько портят общее впечатление.

Закапывая кадавров

Официально: на «Дискурсе» вышло мое большое эссе о т.н. литературе тридцатилетних. Размышлял над тезисами этого текста последние пару лет и все не находил повода, чтобы оформить их в нечто цельное. Алексей Поляринов со своими «Кадаврами» оный повод наконец предоставил.

Эссе прежде всего об Алексее и его книгах, но, разумеется, оно имеет в виду более широкий круг тем:

«Принадлежа к писательскому поколению Поляринова, я пытаюсь разобраться, что с этим поколением не так и почему из него до сих пор не вышло ни одного по-настоящему крупного мастера».

Согласен, звучит несколько тенденциозно, but on the other hand — редкий текст писался с большим тщанием и вниманием к деталям. За его содержание, как говаривали в дворовом детстве, я «отвечаю».

P.S. Отдельная благодарность автору фото: Flip page.

Я давно отпал от любых форм российской журналистики (в том числе эмигрантской) и всегда с трудом переваривал телевизионный контент, однако данный материал Юлии Таратуты показался мне образчиком профессиональной, спокойной подачи. Да и тема любопытная.

На примере эволюции ТВ-юмора хорошо наблюдать эволюцию всей системы. То, что в нулевые было невинной пошлятиной, в десятые стало эпатажем «на грани фола», а после 24.02. — уголовно-наказуемой крамолой.

Судьбы наиболее талантливых и заметных юмористов «поколения КВН» показательны не менее: одни в эмиграции, другие играют «в молчанку», третьи приняли конъюнктуру и свою роль придворных шутов. И это — люди из телевизора. Про более нишевых героев русскоязычного стендапа и говорить нечего — там каждый второй в розыске и под уголовным делом.

Как говаривал старик Познер: «Такие времена».

Идеальное по точности описание жизни любой богемы в любую эпоху:

"Они же не производят ничего - один треп, да и тот не весьма хорош. Некоторые, вроде Сляба, и впрямь занимаются тем, что проповедуют: выдают на-гора ощутимый продукт. Но, опять же, какой? «Ватрушки с творогом». Или этот их метод ради метода кататонический экспрессионизм. Или пародии на то, что уже сотворил кто-то другой.

Ну его, это Искусство. А что у нас с Мыслью? Шайка разработала для себя некую стенографию, посредством коей они могли выражать любые представления, им попадавшиеся. Разговоры в «Ложке» теперь сводились едва ли к чему-то больше имен собственных, литературных аллюзий, терминов критики или философии, определенным образом взаимосвязанных. В зависимости от того, как расставлял строительные кубики в твоем распоряжении, ты и считался умным либо дураком. В зависимости от того, как реагировали остальные, ты был В Теме или Вне. Количество кубиков, однако, было конечно".

Томас Пинчон, V.

Леонид Федоров с годами становится все более авангардным, порой до полной неудобоваримости. Но здесь — прям хорошо.

Игорь Крутоголов как всегда музыкально-безумен. Текст Александра Дельфинова тоже доставляет. Трио в духе Кэрролла, чес слово.

Читая Пинчона, в очередной раз подумал о том, что никакого постмодернизма, как отдельной литературы, по большому счету не существует.

В России под оной понимают странноватый лубок, сводящийся к мало что объясняющим терминам вроде «иронии», «интертекстуальности», «деконструкции», «смерти автора» еtc. С таким подходом в постмодернизм можно записать примерно все, начиная с Гильгамеша: античный и средневековый эпос по определению лишен авторства, Сервантес деконструировал рыцарский роман еще в XVII веке, весь Данте и Шекспир — коллекции отсылок и цитат, а Рабле и Боккаччо иронично-циничны подлеще любого Пелевина/Сорокина.

Западная культурологическая муть тоже не убеждает — она, муть, очень любит сложноподчиненный наукообразный стиль, за которым просматривается желание университетских интеллектуалов-задротов подогнать ответ под задачу и загнать явления искусства в рамку какой-то догмы/теории/школы. Всегда и неизменно — задним числом, с надутыми щеками, попутно выстраивая иерархии, понятийный аппарат и десятки зубодробительных определений с обязательным упоминанием Фрейда и Витгенштейна.

Я бы сказал, постмодернизм нужно понимать в лоб: как литературу, которая писалась после WWII и после литературы модерна. Это задает хронологическую, а не культурологическую рамку — она проста и не требует мудреных изысканий на предмет (несуществующего) единства абсолютно разных и мало чем связанных авторов.

Будет время — соберусь с духом и накатаю лонгрид. Тема на самом деле благодатная, особенно в контексте дихотомии русского и западного понимания постмодернизма 🫣

Как понять, что ты живешь внутри пространства метанарратива и Эзопова языка?

Ответ - посмотреть ролик принадлежащего ФСБшному Яндексу КиноПоиска о Seven Дэвида Финчера, который заканчивается фразой: "Хотя мы и живем в страшное время, за мир стоит бороться" 😶‍🌫️

На 40 дней Летова мы с другом неистово нажрались. Так люто, что до сих пор оторопь.

А пока мы бухали, Юра-музыкант написал про Егора отчаянный текст. Странно его читать теперь, пятнадцать лет спустя.

Егор был из Омска, Юра из Уфы, мы — из Иркутска. Русское поле экспериментов. Русский рок. This is the way the world ends. Not with a bang but a whimper.

Итак, Шевчук о Летове, 2008 год:

Егор был неудобоварим, несъедобен. Не вкусненький такой пирожок с мясом. …Каждый концерт должен быть как последний, иначе это ложь. И именно таким было творчество Егора Летова, самого бешеного человека в русском роке. …Егор был не панк, не изгой, он был духоборец, боец духа. Он очень чисто жил. …Он был самым неистовым поэтом, не ангажированным никем и ничем. Его творчество — уже замечательная классика, которую будут открывать для себя новые поколения неуспокоенных и несогласных, черпать оттуда дух. …Когда ушел Саша Башлачев, было начало перестройки. Тогда как будто хлопнула дверь в бесконечную гражданскую войну и в телах, и в умах, и в жизни, в наших отношениях со всем. И сейчас с уходом такого большого поэта, певца и музыканта, как Егор Летов, тоже закончилась какая-то часть истории России — наверное, ее самая свободная часть.

Когда дизайн соответствует названию. Кажется, 90е все-таки вернулись 👻

During August and September, I watched all three seasons of Dark. I watched it in German (with an English sub of course), and it made sense because the original dubbing felt as oppressive as an old Brothers Grimm tale. It's a well-executed science fiction show, although devoid of any real originality. The narrative is complex and tricky but quite banality at its core.

The first season keeps your attention mostly due to the naked suspense, while the story itself steals atmosphere and plot twists literally from everywhere — starting with Twin Peaks and King's classic novels (such as It, 11/22/63, The Stand), and ending with every first movie about time-loops and the Butterfly effect. Among the advantages are: a well-chosen cast (especially the youths), a glossy-gloomy frame, and a fitting soundtrack.

The second one drifts toward dystopia mixed with nuclear apocalypse and gothic family drama à la Allan Poe (where not everyone survives but everyone suffers). At some point, the main characters start going in circles — crying endlessly and repeatedly saying goodbye. The script loses any logic, but it’s still interesting to follow — not least due to cleverly placed cliffhangers.

The final season is a funny thing. The story collapses into dull Victorian melodrama, the amount of tears and say-goodbyes-scene doubles, and all characters deliver nonsensical replicas such as "the end is the beginning", "coincidences do not exist", "time is an endless maze", etc. It seems like a random set of quotes generated by Chat GPT.

Moreover, the creators of the show made a common sci-fi mistake by introducing the multiverse and a few new characters who exist solely to "gracefully" resolve the script’s confusion. As a result, the intrigue goes up in smoke, and all riddles come down to the appearance of a Deus ex machina. A bore.

Koktebel / Crimea / September 2013

Довольно плохо написанная, но отлично переведенная (да, так бывает) статья о том, «как читать Пинчона». Саму статью читать особого смысла нет - патентованная культурологическая муть с заявкой на интеллектуальность (автор - университетский профессор, кто бы сомневался).

Однако парочка интересных мыслей все же в наличии:

Если и существует ответ на вопрос о том, как читать Пинчона, то он заключается в том, чтобы помнить, что тексты Пинчона создают миры. Некоторые из них могут казаться нам более знакомыми, чем другие. Но все они созданы отдельным человеком со специфической системной историей, который жил и живет в весьма специфической среде... Так получилось, что у Пинчона есть персональная привычка ...конструировать сложные, трудные по существу своему нарративы. Или, чуть более точно, если отталкиваться от идеи бесконечно сложного мира, то привычка Пинчона заключается в том, чтобы не редуцировать эту сложность без необходимости.
...

Когда все кажется спетым и сказанным, в самом конце «Внутреннего порока» песня «God Only Knows» с ее анонимным адресатом посвящена кому и чему угодно, [тем] сохраняя в себе заветы 1960‑х: Шасте Фей, пляжу, серфингу и, наверное, даже самой Америке. Возможно, на самом-то деле вся множественность пинчоновских миров складывается в одну крайне двусмысленную фигуру ...Пинчон, на мой взгляд, всегда писал и продолжает писать «Портрет Америки».

Что действительно стоит потраченного времени, так это остроумный (и краткий) текст писателя Стива Эриксона о «Радуге тяготения» в переводе моих любимых панков из Pollen:

Единственный способ прочесть роман — пристегнуться и с ревом пронестись сквозь него, а те, кто пытаются расшифровать этот пиздец, вместе с дешифровщиками «Улисса» абсолютно не понимают самой сути.

Лучше и не скажешь, хотя ознакомиться с комментариями, сносками и сопутствующей литературой лишним не будет, хех 🌈

Крым

Некоторое время назад моя давнишняя миниатюра «Крым» вошла в довольно любопытную литературную подборку. Чуть позже ее перепечатал проект «РАЖ» (на нем же, к слову, можно ознакомиться с рассказом «20/14» — текстом, претерпевшем минимум три редакции с момента написания; публикуемая редакция — финальная).

И там и там читать не вполне удобно, поэтому продублирую здесь, благо размер позволяет.

Первая версия миниатюры появилась в 2016 году; с тех пор она многократно дополнялась и редактировалась. Этот очень небольшой текст писался очень непросто: мне было важно дать ему и нужное звучание, и необходимую глубину, сохраняя лаконизм и строгость формы.

Читать далее

...you stay in Wonderland and I show you how deep the rabbit hole goes...

Марафон Маккарти

Завсегдатаи канала знают, что есть не так много авторов, про которых я могу писать (и думать) примерно бесконечно: Фолкнер, Набоков, Кормак Маккарти (+ Джойс в качестве универсального аллергена). Применительно к первым двум речь скорее о внутренних эпистолах, ведь литературы о них с избытком, как академической, так и популярной.

Иное дело Маккарти. На Западе маккартиведение — устоявшаяся дисциплина; по его текстам проводят научные конференции и защищают монографии. Однако в наших степях он долгое время издавался от случая к случаю, в мягких обложках, и реальный интерес к его книгам начал разгораться лишь недавно, на волне общего подъема переводной литературы.

В 2021-22 годах «Азбука» переиздала «Кровавый меридиан» и «Пограничную трилогию» в твердых обложках, после чего Маккарти наконец покинул букинистическое подполье и стал доступен широкой аудитории. Пару лет спустя, в первой половине 2024-го, андеграундное издательство «Найди лесоруба» внезапно издало один из ранних романов Маккарти — «Дитя божье» (Child of God, 1973) в переводе Андрея Баннова, а в конце августа «Азбука» чуть менее внезапно выдала на-гора главную переводную премьеру сезона — «Саттри» (Suttree, 1979) в переложении Макса Немцова — magnum opus Маккарти, роман-легенду, над которым он работал больше двадцати лет.

Но и теперь Маккарти сущностно не прочитан. Тексты университетского уровня о нем в русскоязычной страте отсутствуют как класс, а публицистические исчерпываются:

▪️а) несколькими эссе;
▪️б) переводами старых интервью;
▪️в) зинами панков из Pollen;
▪️г) и частными восторгами телеграммных энтузиастов, включая вашего покорного.

So mote it be, я решил отметить выход «Саттри» особым образом — запустив марафон имени Маккарти на канале. В ближайшие три дня выложу здесь три обзорных текста, отвечающих на главный вопрос: Почему Маккарти великий? Поговорим о поэтике, неконвенциональности и бескомпромиссности его текстов.

Для затравки — танцующий дед на свадьбе коллеги по Santa Fe Institute, New Mexico.

Here we go 🚀

#1 Почему Маккарти великий? Гений языка

Открою секрет Полишинеля, известный всякому, кто хотя бы раз открывал Маккарти в оригинале, — язык его книг есть их главное достоинство, затмевающее (и предваряющее) все прочие. Сила воздействия такова, что их, книги, можно читать как поэзию, устраняясь от содержания и наслаждаясь единственно ритмикой, звукописью, аллитерациями.

Этот язык не статичен, он эволюционирует, движется от дождливых теснин Теннеси к ясным просторам Техаса. В первых романах Маккарти еще не вполне свободен от влияний и заимствований, он в поиске; начиная с «Кровавого меридиана» язык его книг обретает завершенность, цельность, узнаваемость. Он состоит из трех базовых элементов:

🔺убористых декларативных предложений с опорой на самые простые глаголы и столь же простых, линейных диалогов с минимальной атрибуцией. Такая манера восходит к Хемингуэю и Шервуду Андерсону, но Маккарти доводит ее до предела — он освобождает текст от пунктуации (точек с запятой и тире нет вообще, запятые крайне редки), соединяет длинные ряды предложений союзом and, использует циклические повторы. В синтезе это рождает непрерывное движение нарратива — герметичное, но и развернутое вовне, к умалчиваемым смыслам, существующим вне текста.

🔺барочных описаний погоды и ландшафтов, которые рельефно контрастируют с нарочито анемичными перемещениями героев из точки А в точку Б. Погодные явления (особенно грозы) всегда непознаваемы, тревожны, полны архаичных образов; в текстах Маккарти они заменяют психологизм: внутренний мир героев для нас загадка, будучи утопленным в пейзаж — монументальный и равнодушный, как мегалиты древности. Здесь угадывается не только южная готика Фолкнера, но и предшествующая ей неоромантическая традиция: Мелвилл, Стивенсон, Джозеф Конрад.

🔺затененной метафизики, пронизывающей ключевые моменты его историй. Маккарти не упрощает читателю задачу, его пассажи амбивалентны и поддаются самым причудливым трактовкам, напоминая «ночное» письмо Джойса в наиболее сновидческих, загробных эпизодах «Улисса» (Протей, Аид, Цирцея). О философии Маккарти мы поговорим в следующий раз, а пока отметим, что уводя текст в трансцендентное, он дозирует подачу, и если в Blood Meridian метафизика занимает добрую треть книги, то в таких минималистских вещах как No Country for Old Men она присутствует вкраплениями, точно щепотка перца в кофе.

Продолжение👇🏻

Начало 👆

Проиллюстрируем все перечисленное на примере моего любимого финального абзаца из All the Pretty Horses — он прозрачен и обманчиво прост, как и весь роман, и в нем, словно в капле дождя, находят отражение главные элементы поэтики Маккарти:

The desert he rode was red and red the dust he raised, the small dust that powdered the legs of the horse he rode, the horse he led. In the evening a wind came up and reddened all the sky before him. There were few cattle in that country because it was barren country indeed yet he came at evening upon a solitary bull rolling in the dust against the bloodred sunset like an animal in sacrificial torment. The bloodred dust blew down out of the sun. He touched the horse with his heels and rode on. He rode with the sun coppering his face and the red wind blowing out of the west across the evening land and the small desert birds flew chittering among the dry bracken and horse and rider and horse passed on and their long shadows passed in tandem like the shadow of a single being. Passed and paled into the darkening land, the world to come.

Официальный перевод Сергея Белова («Кони, кони…», really?) в целом неплох, но практически лишен ритмики и поэтического строя оригинала, так что приводить его здесь не имеет смысла. Обойдемся собственными силами:

Пустыня по которой он ехал была красна и красна поднимаемая им пыль, мелкая пыль покрывавшая ноги его коня и коня ведомого им. Под вечер подул ветер и окрасил багровым все небо перед ним. На этих землях было мало скота ведь земля была бесплодна и все же вечером он наткнулся на одинокого быка катавшегося в пыли против кроваво-красного заката как животное в жертвенных муках. Кроваво-красная пыль опадала в свете солнца. Он тронул коня пятками и поехал дальше. Он ехал против солнца окроплявшего его лицо медью и красный ветер дул с запада сквозь вечерние земли и мелкие птицы пустыни летали чирикая средь сухого папоротника а кони и всадник шли дальше и их длинные тени шли следом сливаясь словно тень единого существа. Шли и меркли в темнеющих землях, в мире грядущем.

Мой перевод суть подстрочник, однако перед нами тот случай, когда улучшать — только портить, а любая отсебятина выглядит неуместно, как клякса в океане.

Классический Маккарти: цикличный выхолощенный нарратив, вводящие в транс ряды аллитераций и однотипных повторов, аскетичная пунктуация; между и параллельно — пугающая эсхатология природного, а в конце — «мир грядущий», отворяющий пустынные бездны XX века.

Одного этого абзаца довольно, чтобы признать в Маккарти не просто писателя крупного калибра, но первого среди равных. Ему доступны те материи языка, прикоснуться к коим можно лишь в редкие моменты чтения становых книг человечества.

На фото: музыкальный дед и его лошадки в кампусе Santa Fe Institute.

To be continued 🎼