К морям-океанам я более-менее равнодушен, а вот горы — непреходящая слабость. Сербия в этом плане довольно тривиальна. Здешние горы приземисты, больше напоминая просторные цепи холмов по типу Хамар-Дабана или Южного Урала. На севере страны, где живу я, так и вовсе одни поля — глаз скользит по кромке горизонта с редкими заусенцами ратуш и церквей. Опрятно, но скучно.
К счастью, восполнить дефицит гор на Балканах не сложно, благо под боком Черногория, добраться до которой не труднее, чем из Иркутска на Ольхон. Горы здесь далеко не самые высокие (нет ни одного трехтысячника), но это компенсируется разнообразием рельефа и компактностью: прыгнуть из одной климатической зоны в другую можно за считанные минуты, а пересечь страну на машине — за 2-3 часа.
Балканские Альпы — горная вселенная в миниатюре. Наличествуют все ландшафты, от вертикальных ущелий до еловых массивов и каменистых плоскогорий. Приятно впечатлен.
К счастью, восполнить дефицит гор на Балканах не сложно, благо под боком Черногория, добраться до которой не труднее, чем из Иркутска на Ольхон. Горы здесь далеко не самые высокие (нет ни одного трехтысячника), но это компенсируется разнообразием рельефа и компактностью: прыгнуть из одной климатической зоны в другую можно за считанные минуты, а пересечь страну на машине — за 2-3 часа.
Балканские Альпы — горная вселенная в миниатюре. Наличествуют все ландшафты, от вертикальных ущелий до еловых массивов и каменистых плоскогорий. Приятно впечатлен.
❤10
В последнее время мне везет на совпадения
Не так давно я наконец-то обнаружил людей, разделяющих мою эстетическую программу и взгляды на искусство (об этом поговорим чуть позже), а совсем недавно — людей, совпадающих с моим взглядом на историю России (об этом поговорим прямо сейчас).
Буквально сегодня прочел отличный текст об истории т.н. Русской партии и советского «русизма» в целом — тем более ценный, ведь его автор, Сергей Сергеев, был сторонником «русистов» в середине 80х и описывает их становление и эволюцию трезво-сострадательно: всегда интересно наблюдать не обличительную критику с обобщенных либеральных позиций, а взгляд изнутри.
Русские националисты в постсталинском СССР начинали с симпатичных и правильных вещей: признания преступлений коллективизации и красного террора 20х годов (а не только Большого террора 30х), описания катастрофы деревни, возвращения дореволюционных имен, реабилитации белого движения, царской интеллигенции, эмиграции.
Цитата:
Однако в концу 70х-началу 80х легальное крыло «русистов» фактически слилось с номенклатурой, став ее органичной частью. Писатели-деревенщики и политбюро времен Андропова-Черненко — два сапога пара, а Солженицын, при всем его радикальном антисоветском пафосе, идейно был куда ближе Герою Социалистического труда Распутину, а не столичным диссидентам.
В Перестройку, когда империя ощутимо зашаталась, быстро выяснилось, что «сильное государство» для Русской партии сильно важней всего прочего, так что уже к 1990 году националисты и большевики образовали «тактический союз», с тем чтобы противостоять «общему врагу» — либералам.
Цитата:
А дальше — крах империи, чудовищный ресентимент, ломка и заход на новый круг, под знаменами ГКЧП и НБП (а потом и «ЕдРа»). Весь антисоветизм благополучно забыт, сталинизм возведен в абсолют, репрессии оправданы, идеологические противоречия сняты, так что между сегодняшними коммунистами и поборниками идей Дугина плюс-минус никакой разницы: и те и другие за СВО, империализм и радикальное антизападничество, сдобренное старым-добрым антисемитизмом.
Одним словом, прекрасный текст, а если добавить к нему глубоко-фундированный труд Евгения Добренко, мы получим достаточно ясный портрет «русско-советского» политического класса — того самого, что управляет страной и поныне.
Не оправдываю. Понимаю.
Не так давно я наконец-то обнаружил людей, разделяющих мою эстетическую программу и взгляды на искусство (об этом поговорим чуть позже), а совсем недавно — людей, совпадающих с моим взглядом на историю России (об этом поговорим прямо сейчас).
Буквально сегодня прочел отличный текст об истории т.н. Русской партии и советского «русизма» в целом — тем более ценный, ведь его автор, Сергей Сергеев, был сторонником «русистов» в середине 80х и описывает их становление и эволюцию трезво-сострадательно: всегда интересно наблюдать не обличительную критику с обобщенных либеральных позиций, а взгляд изнутри.
Русские националисты в постсталинском СССР начинали с симпатичных и правильных вещей: признания преступлений коллективизации и красного террора 20х годов (а не только Большого террора 30х), описания катастрофы деревни, возвращения дореволюционных имен, реабилитации белого движения, царской интеллигенции, эмиграции.
Цитата:
Разумеется, ни в какой коммунизм они не верили, при том что у многих в кармане пиджака или в ящике стола лежал партбилет. По формулировке Сергея Семанова, они хотели «излечить чужеродную марксистскую заразу изнутри, законными и открытыми действиями», мечтали «о сильной и спокойной „революции сверху“, чтобы не дать разгуляться страстям и погубить Россию, как это уже произошло в феврале 17-го.
Однако в концу 70х-началу 80х легальное крыло «русистов» фактически слилось с номенклатурой, став ее органичной частью. Писатели-деревенщики и политбюро времен Андропова-Черненко — два сапога пара, а Солженицын, при всем его радикальном антисоветском пафосе, идейно был куда ближе Герою Социалистического труда Распутину, а не столичным диссидентам.
В Перестройку, когда империя ощутимо зашаталась, быстро выяснилось, что «сильное государство» для Русской партии сильно важней всего прочего, так что уже к 1990 году националисты и большевики образовали «тактический союз», с тем чтобы противостоять «общему врагу» — либералам.
Цитата:
Возникал прямо-таки шизофренический эффект, когда в том же «Нашем современнике» рядом с Солженицыным, Шафаревичем и Столыпиным печатались антирыночные статьи «красного» профессора-экономиста, моего однофамильца Алексея Сергеева. …Сотрудничали «русисты» с «красными» и политически, создав с последними единый блок на выборах в Верховный Совет РСФСР (в него входили одновременно и Глазунов, и Кургинян) под девизом, от которого перевернулись бы в гробах и Ленин, и Столыпин: «Нам нужна великая советская Россия!».
А дальше — крах империи, чудовищный ресентимент, ломка и заход на новый круг, под знаменами ГКЧП и НБП (а потом и «ЕдРа»). Весь антисоветизм благополучно забыт, сталинизм возведен в абсолют, репрессии оправданы, идеологические противоречия сняты, так что между сегодняшними коммунистами и поборниками идей Дугина плюс-минус никакой разницы: и те и другие за СВО, империализм и радикальное антизападничество, сдобренное старым-добрым антисемитизмом.
Одним словом, прекрасный текст, а если добавить к нему глубоко-фундированный труд Евгения Добренко, мы получим достаточно ясный портрет «русско-советского» политического класса — того самого, что управляет страной и поныне.
Не оправдываю. Понимаю.
Еще из любопытного русскоязычного
Прочел узко-известный роман «Саша, привет!» узко-известного писателя Дмитрия Данилова («Человек из Подольска», etc). Данилов специализируется на таких, знаете, очень скудных текстах о пене дней и каждодневном абсурде, где скудость — сама по себе и форма, и стиль, и сюжет.
«Саша, привет!» это «Посторонний» навыверт: у Камю все герои, кроме главного, являются носителями обобщенной мещанской морали и «традиционных ценностей». Столкновение этих господ с «человеком абсурда» порождает ряд эффектных диалогов, высвечивая ханжеское двуличие первых и социопатию второго.
У Данилова главный герой как раз таки нормален, а вот окружающие его люди — ебнуты на всю голову. Это все еще обыватели-мещане, но существующие в некоем абстрактном неототалитарном дискурсе, где людей «гуманно» отправляют на Комбинат смерти за заведомо отсутствующие преступления и где ожидание казни сопровождается заключением в номер хорошей гостиницы уровня «три звезды».
У Камю социум — Вавилон, жители которого утратили способность понимать друг друга. У Данилова — кэрролловский Wonderland, жители которого живут на внутренней стороне сферы и ходят вверх тормашками.
Как концепция и формальный эксперимент — это занятно, умно. Как проза — довольно скучно. Представление о языке романа может дать любой случайно выдранный из текста отрывок. То есть буквально — любой:
"Серёжа идёт пешком в Комбинат. Он решает пойти пешком, идёт через центральные районы Москвы. Майская Москва прекрасна. Серёжа подходит к неприметной двери в бетонной стене. Звонит в звонок. Да, слушаю. Это Фролов… Сергей Петрович. Я на СК. Звонок отзывается открывающим звуком".
И т.д. и т.п.
Об этой книге интересно думать, но ее совсем неинтересно читать, и в этом Данилов тоже наследует Камю: меня захватывает мировоззрение абсурда в «Мифе о Сизифе» — это один из самых близких и важных (для меня) текстов, — однако сама по себе проза Камю представляется заурядной и выхолощенной — в ней есть полет мысли, но нет полета языка.
У Данилова полет (аналогично) не входит в чертеж. «Саша, привет!» — текст о рутинизации общественной истерии, рационализации будней в концлагере: этакая The Zone of Interest на материале предвоенной Москвы 2019-21 годов.
But that next?
Прочел узко-известный роман «Саша, привет!» узко-известного писателя Дмитрия Данилова («Человек из Подольска», etc). Данилов специализируется на таких, знаете, очень скудных текстах о пене дней и каждодневном абсурде, где скудость — сама по себе и форма, и стиль, и сюжет.
«Саша, привет!» это «Посторонний» навыверт: у Камю все герои, кроме главного, являются носителями обобщенной мещанской морали и «традиционных ценностей». Столкновение этих господ с «человеком абсурда» порождает ряд эффектных диалогов, высвечивая ханжеское двуличие первых и социопатию второго.
У Данилова главный герой как раз таки нормален, а вот окружающие его люди — ебнуты на всю голову. Это все еще обыватели-мещане, но существующие в некоем абстрактном неототалитарном дискурсе, где людей «гуманно» отправляют на Комбинат смерти за заведомо отсутствующие преступления и где ожидание казни сопровождается заключением в номер хорошей гостиницы уровня «три звезды».
У Камю социум — Вавилон, жители которого утратили способность понимать друг друга. У Данилова — кэрролловский Wonderland, жители которого живут на внутренней стороне сферы и ходят вверх тормашками.
Как концепция и формальный эксперимент — это занятно, умно. Как проза — довольно скучно. Представление о языке романа может дать любой случайно выдранный из текста отрывок. То есть буквально — любой:
"Серёжа идёт пешком в Комбинат. Он решает пойти пешком, идёт через центральные районы Москвы. Майская Москва прекрасна. Серёжа подходит к неприметной двери в бетонной стене. Звонит в звонок. Да, слушаю. Это Фролов… Сергей Петрович. Я на СК. Звонок отзывается открывающим звуком".
И т.д. и т.п.
Об этой книге интересно думать, но ее совсем неинтересно читать, и в этом Данилов тоже наследует Камю: меня захватывает мировоззрение абсурда в «Мифе о Сизифе» — это один из самых близких и важных (для меня) текстов, — однако сама по себе проза Камю представляется заурядной и выхолощенной — в ней есть полет мысли, но нет полета языка.
У Данилова полет (аналогично) не входит в чертеж. «Саша, привет!» — текст о рутинизации общественной истерии, рационализации будней в концлагере: этакая The Zone of Interest на материале предвоенной Москвы 2019-21 годов.
But that next?
В самоиронии ребятам не откажешь.
Будем считать, это тонущий "философский пароход" эмигрантской России.
Вспоминается из Машеньки:
"- Если бы мы были в России, Кларочка, то за вами ухаживал бы земский врач или какой-нибудь солидный архитектор. Вы как - любите Россию?
- Очень.
- То-то же. Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России - крышка. Там ее никто не любит".
Шел 24 год...
Будем считать, это тонущий "философский пароход" эмигрантской России.
Вспоминается из Машеньки:
"- Если бы мы были в России, Кларочка, то за вами ухаживал бы земский врач или какой-нибудь солидный архитектор. Вы как - любите Россию?
- Очень.
- То-то же. Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России - крышка. Там ее никто не любит".
Шел 24 год...
❤2
На русский язык переведен ещё один роман великого Кормака Маккарти - Child of Good. Говорят, Suttree тоже на очереди и выйдет через полгода-год.
Разгорающийся интерес к творчеству Маккарти - одно из светлых пятен в потёмках русской культуры. Мужаем.
Разгорающийся интерес к творчеству Маккарти - одно из светлых пятен в потёмках русской культуры. Мужаем.
Telegram
Babel books TLV
Забыл рассказать — в прекрасном, издающем редко, но метко издательстве «Найди лесоруба» на русском языке вышел ранний роман великого Кормака Маккарти «Дитя Божье». У нас появится по возможности быстро.
❤3
A short fact about the state of pricing in Belgrade: a ticket for Valery Meladze costs 200 euros, whereas a ticket for Thom Yorke - 50 euros. Sometimes, I suspect the gap between pop culture and Culture is insurmountable. And perhaps, it isn't worth surmounting.
Anyway, the show was dramatic; York's vocals haven't faded over the years, and Jonny Greenwood continues to impress as a musical genius. After three decades on stage, those guys are almost as fresh as they were in their prime.
As I mentioned earlier, The Smile will hardly surpass Radiohead's fame, but they are still a very creative indie band, not lacking in its own face. To my surprise, live performance was much heavier and more instrumentally complex than I had imagined. After all, this is a piece of good rock music (amen!)
Anyway, the show was dramatic; York's vocals haven't faded over the years, and Jonny Greenwood continues to impress as a musical genius. After three decades on stage, those guys are almost as fresh as they were in their prime.
As I mentioned earlier, The Smile will hardly surpass Radiohead's fame, but they are still a very creative indie band, not lacking in its own face. To my surprise, live performance was much heavier and more instrumentally complex than I had imagined. After all, this is a piece of good rock music (amen!)
❤1
Блестящий анализ Александра Морозова. Жестко, по делу и без соплей. Под большинством выводов готов подписаться.
Главное (для меня):
-
-
-
-
Главное (для меня):
Российское общество, экономика, культура и образование — все это за два года было перестроено на адаптацию к войне и ее поддержке. …Культура и образование принимают новые формы цензуры и самоцензуры. Это очень долгосрочный и серьезный процесс, масштабная перестройка, которую в будущем не получится остановить мгновенно.
-
РФ присоединила к себе четыре украинские территории. С точки зрения действующего российского законодательства, теперь это российские территории. Это исключает возможность переговоров, направленных на достижение компромисса. …Впереди долгая война.
-
Начать войну против Путина — это значит стать соавтором Третьей мировой войны. В настоящий момент только Путин является автором Третьей мировой войны, и всем это нравится. Никто не хочет составить ему компанию. Кто первый войдет в эту войну дальше, тот окажется одним из ее исторических соавторов.
-
Теперь России в любом случае придется 20-30 лет иметь дело с последствиями этой войны, с трансформацией экономики и общества под ее влиянием.
-
Борьба, которую вело поколение Алексея Навального и более старшее поколение Бориса Немцова, закончена. Она осталась в историческом прошлом. Сегодня замкнулся этап 30-летнего транзита, он закончился войной. Все, что происходило в пределах этого транзитного процесса, больше не имеет силы и не играет роли. …Историческая ситуация ушла в руки других людей.
👍2❤1
Наблюдая за Партией разочарованной публики
Заканчивается третий месяц чтения «Тоннеля» Уильяма Гэсса — на редкую книгу уходило больше, а ведь до заднего корешка еще двести с лишним страниц убористым кеглем.
Антироман par excellence: есть изрядное число книг, лишенных сюжета, но почти ни одной — где его отсутствие есть и форма, и содержание. Бескомпромиссно-неудобоваримо, как (видимо) и задумано.
До «Тоннеля» мне казалось, что тема многоуровневой самовзвинчивающейся рефлексии исчерпывающе закрыта Хеллером в его Something Happened (1974), но опубликованный двадцать лет спустя манускрипт Гэсса роет и закапывается глубже и капитальней.
Как видно, Гэсса не интересует кризис среднего возраста, он не пытается изобразить распад западной интеллектуальной мысли после WWII, — и то и другое (и третье) в тексте есть, но в его основе не критика, а констатация: истинный фашизм — «фашизм сердца» — присущ человеку, как рыбе — жабры, и едва ли может быть изжит.
Это очень грязная книга. Такое количество низких «половых» метафор, восходящих к маниакальной зацикленности (анти)героя на хуях и пёздах, мало где встретишь. В сочетании с бесконечными оммажами Джойсу, цитатами из Рильке и изощреннейщими описаниями всего подряд (от погоды до предметов в уборной) это дает эффект погружения в голову предельно отталкивающего и избыточно образованного гуманитария на грани коллапса (или оргазма).
Словом — Тоннель.
"Меня часто путают со всевозможными шовинистами, с антисемитской фракцией сего, античерной фракцией того, но мелким укусам от буханки озлобленности меня не удовлетворить. (Меня удовлетворяла Лу, и Лу теперь утрачена.) Нет, в моей системе нет превосходств. Мой безразличный принцип просто в том, что на самом деле никто не переваривает никого другого. Поэтому я человеческий расист. Нет у меня любимчиков. Никого не упускаю. Мой любимый писатель даже не Джонатан Свифт или Луи-Фердинанд Селин: это Райнер Мария Рильке, транспредельнейший романтик, старый добрый серафический доктор, знавший, что любить, - он любил вещи. Можете оставить себе Спинозу и его возлюбленные Идеи. Идеи не то. Диньгандонга".
Заканчивается третий месяц чтения «Тоннеля» Уильяма Гэсса — на редкую книгу уходило больше, а ведь до заднего корешка еще двести с лишним страниц убористым кеглем.
Антироман par excellence: есть изрядное число книг, лишенных сюжета, но почти ни одной — где его отсутствие есть и форма, и содержание. Бескомпромиссно-неудобоваримо, как (видимо) и задумано.
До «Тоннеля» мне казалось, что тема многоуровневой самовзвинчивающейся рефлексии исчерпывающе закрыта Хеллером в его Something Happened (1974), но опубликованный двадцать лет спустя манускрипт Гэсса роет и закапывается глубже и капитальней.
Как видно, Гэсса не интересует кризис среднего возраста, он не пытается изобразить распад западной интеллектуальной мысли после WWII, — и то и другое (и третье) в тексте есть, но в его основе не критика, а констатация: истинный фашизм — «фашизм сердца» — присущ человеку, как рыбе — жабры, и едва ли может быть изжит.
Это очень грязная книга. Такое количество низких «половых» метафор, восходящих к маниакальной зацикленности (анти)героя на хуях и пёздах, мало где встретишь. В сочетании с бесконечными оммажами Джойсу, цитатами из Рильке и изощреннейщими описаниями всего подряд (от погоды до предметов в уборной) это дает эффект погружения в голову предельно отталкивающего и избыточно образованного гуманитария на грани коллапса (или оргазма).
Словом — Тоннель.
"Меня часто путают со всевозможными шовинистами, с антисемитской фракцией сего, античерной фракцией того, но мелким укусам от буханки озлобленности меня не удовлетворить. (Меня удовлетворяла Лу, и Лу теперь утрачена.) Нет, в моей системе нет превосходств. Мой безразличный принцип просто в том, что на самом деле никто не переваривает никого другого. Поэтому я человеческий расист. Нет у меня любимчиков. Никого не упускаю. Мой любимый писатель даже не Джонатан Свифт или Луи-Фердинанд Селин: это Райнер Мария Рильке, транспредельнейший романтик, старый добрый серафический доктор, знавший, что любить, - он любил вещи. Можете оставить себе Спинозу и его возлюбленные Идеи. Идеи не то. Диньгандонга".
👍2
How it started
В июле 2014 года я впервые побывал на Кавказе, четыре года спустя из этого трипа вырос рассказ «20/14», а еще через год состоялась его публикация на портале «Прочтение». С тех пор было написано и пережито изрядно, однако мне приятно думать, что именно с рассказа «20/14» берет отсчет моя литературная биография. Я все еще отталкиваюсь от него, как марафонец — от твердого грунта стартовой черты.
В момент написания мне было важно создать текст в традиции русского символизма — противопоставляя его главенствующей эстетике (соц)реализма. Перечитывая рассказ годы спустя, я нахожу, что он силен как раз своей фактурой, деталями, несмотря на то, что я сегодняшний ушел от реализма куда дальше, чем я тогдашний.
В десятую годовщину того беспощадно жаркого лета, — ставшего причиной столь многих открытий и бедствий, — я решил, что «20/14» заслуживает перерождения: не только потому, что с момента первой публикации исходный текст подвергся значительным правкам, но и потому, что его актуальность по прошествии лет, к сожалению, только возросла.
Итак: «Стоял июль. Им было по двадцать четыре года. И солнце садилось за Волгу…»
How it's going
В июле 2014 года я впервые побывал на Кавказе, четыре года спустя из этого трипа вырос рассказ «20/14», а еще через год состоялась его публикация на портале «Прочтение». С тех пор было написано и пережито изрядно, однако мне приятно думать, что именно с рассказа «20/14» берет отсчет моя литературная биография. Я все еще отталкиваюсь от него, как марафонец — от твердого грунта стартовой черты.
В момент написания мне было важно создать текст в традиции русского символизма — противопоставляя его главенствующей эстетике (соц)реализма. Перечитывая рассказ годы спустя, я нахожу, что он силен как раз своей фактурой, деталями, несмотря на то, что я сегодняшний ушел от реализма куда дальше, чем я тогдашний.
В десятую годовщину того беспощадно жаркого лета, — ставшего причиной столь многих открытий и бедствий, — я решил, что «20/14» заслуживает перерождения: не только потому, что с момента первой публикации исходный текст подвергся значительным правкам, но и потому, что его актуальность по прошествии лет, к сожалению, только возросла.
Итак: «Стоял июль. Им было по двадцать четыре года. И солнце садилось за Волгу…»
How it's going
TemnoFM
20/14
Посвящается Д.Б. - Домой, еду домой, С бедой возле плеча. Дмитрий Озерский - «Гнев Господень дремлет. Он был сокрыт миллионы лет до того, как стал человек, и только человек имеет власть пробудить его. Ад не полон и наполовину. Услышьте меня. Вы в чужую землю…
👍4❤3
Александр Миндадзе в недавнем «Ъ» об утрате старого киноязыка:
Миндадзе имеет в виду советский киноязык зрелых 70х и сопутствующий ему метод работы со сценарием — затененный, построенный на умолчаниях, предчувствиях, нетривиальной аллегорике. Этот язык, что характерно, пережил свою эпоху и был актуален вплоть до 24.02. Сам Миндадзе придерживался его во всех своих картинах, включая постановочно-радикальные «Милый Ханс, дорогой Петр» (2015) и «Паркет» (2021).
При всех достоинствах гораздо более традиционных «Охоты на лис» и «Парада планет», именно в самостийном творчестве сценарии Миндадзе дают максимальный impact, — порой затмевая само кино. Это чистая кино-литература: вещь, прямо скажем, не для всех.
С учетом сказанного, наибольшую ценность в моих глазах приобретает последняя совместная работа Миндадзе и Абдрашитова — «Магнитные бури» (2003), свободная и от советской цензуры, и от чрезмерного сценарного экспрессионизма. В момент выхода картина провалилась и осталась непонятной, а между тем, это подлинный модернистский шедевр — своего рода творческое завещание великого тандема.
Если и переизобретать киноязык эпохи, то отталкиваясь от «Магнитных бурь» — фильма, предсказавшего (и показавшего) если не все, то очень многое.
Очень сложно что-то писать сегодня — не потому, что существуют какие-то «можно» и «нельзя», а просто новое зло еще не приняло какой-то четкой новой формы. Мы говорим, что зло неизменно,— но не в каждый момент времени можно найти точное экранное воплощение для этого зла. Раньше мне с сюжетикой было достаточно просто, я находил подтекст в очень многом. А сейчас есть ощущение, что существование подтекста в привычном смысле слова тоже весьма дискуссионно. Что есть подтекст в этой реальности? Кажется, что она такова, что существование подтекста, может быть, и вовсе исключает. Как будто от реальности откололся целый материк сюжетов, и вся эта традиция мощнейшая, принесшая огромные результаты в свое время,— вот у меня такое ощущение, что она немножко отплывает. А что дальше — непонятно.
Миндадзе имеет в виду советский киноязык зрелых 70х и сопутствующий ему метод работы со сценарием — затененный, построенный на умолчаниях, предчувствиях, нетривиальной аллегорике. Этот язык, что характерно, пережил свою эпоху и был актуален вплоть до 24.02. Сам Миндадзе придерживался его во всех своих картинах, включая постановочно-радикальные «Милый Ханс, дорогой Петр» (2015) и «Паркет» (2021).
При всех достоинствах гораздо более традиционных «Охоты на лис» и «Парада планет», именно в самостийном творчестве сценарии Миндадзе дают максимальный impact, — порой затмевая само кино. Это чистая кино-литература: вещь, прямо скажем, не для всех.
С учетом сказанного, наибольшую ценность в моих глазах приобретает последняя совместная работа Миндадзе и Абдрашитова — «Магнитные бури» (2003), свободная и от советской цензуры, и от чрезмерного сценарного экспрессионизма. В момент выхода картина провалилась и осталась непонятной, а между тем, это подлинный модернистский шедевр — своего рода творческое завещание великого тандема.
Если и переизобретать киноязык эпохи, то отталкиваясь от «Магнитных бурь» — фильма, предсказавшего (и показавшего) если не все, то очень многое.
Коммерсантъ
«Это уже не один Плюмбум, а наставший, свершившийся плюмбизм»
Александр Миндадзе о стабильности катастрофы
🤔2👍1
Наши маргиналии
Оказывается, мой зимний мини-сказ «Полковник и Рождество» стал одним из победителей премии Бориса Худимова.
Масштаб явления, скажем прямо, довольно провинциален. С другой стороны, это тот случай, когда любой кипишь лучше голодовки.
К слову о Худимове — до последнего времени знал о нем только понаслышке, однако положение обязывает: сел, почитал. Довольно занятный автор; балансируя на грани юродства, он не скатывается в откровенный лубок, создавая в своих текстах запоминающееся и оригинальное настроение «сказочного бреда». Даже не знаю, с кем его сравнить — прямых аналогов нет, что, вероятно, указывает на уникальность дарования.
Оказывается, мой зимний мини-сказ «Полковник и Рождество» стал одним из победителей премии Бориса Худимова.
Масштаб явления, скажем прямо, довольно провинциален. С другой стороны, это тот случай, когда любой кипишь лучше голодовки.
К слову о Худимове — до последнего времени знал о нем только понаслышке, однако положение обязывает: сел, почитал. Довольно занятный автор; балансируя на грани юродства, он не скатывается в откровенный лубок, создавая в своих текстах запоминающееся и оригинальное настроение «сказочного бреда». Даже не знаю, с кем его сравнить — прямых аналогов нет, что, вероятно, указывает на уникальность дарования.
👍3
Продолжаю читать современное-русскоязычное, так сказать, по списку
В список попадают немногие книги; прежде всего — те, который могут быть интересны экспериментами с формой, стилем, языком. Хороших беллетристов я уважаю, как и любых профи в своем деле, но времени на такое чтиво у меня, к сожалению, нет.
Поэтому: Ксения Букша, «Завод Свобода», 2013 год.
Слышал про эту книгу неоднократно, но почти всегда то были разговоры вокруг жанра «производственного романа» и возможности/невозможности его существования в постсоветских реалиях. А между тем, «Завод Свобода» — совсем не производственный, совсем не роман. Никакого заигрывания с каноном соцреализма в книге нет, как нет попытки его пересобрать. Разговоры в эту степь — сразу мимо.
Перед нами сборник из сорока коротких рассказов, объединенных местом действия лишь в самой условной мере. Сквозных героев — по минимуму, и они не так чтобы хорошо прописаны. Связная история отсутствует — в наличии лишь ее тень-пунктир и периодические упоминания тех или иных исторических реалий. «Меня вообще не очень интересует тема, герой, идея и всякое такое», — говорит Букша в одном из своих интервью, и «всякого такого» в ее книге действительно строгий мизер.
Чего в ней много, так это экспрессии, ритма, диалоговой эквилибристики. Некоторые из составивших «Завод» рассказов больше походят на поэзию, чем на прозу, другие — на авангардные этюды едва ли не хлебниковской «зауми», третьи — на коллекцию баек и анекдотов:
«Откричались? – спросил H неприветливо, поднимая голову. Я вам расскажу анекдот. Морозный день. Летит птичка. Замерзает и падает на дорогу. Проходит лошадь. Какнула на птичку. Птичка отогрелась и начала чирикать. Пришёл волк и съел птичку. Так вот: попал в говно – не чирикай. Идите и работайте».
Интересно ли такое читать? Мне — да, хотя в моем понимании текстам Букши не хватает литературного мяса. Они слишком легковесны, скоропалительны, в них нет узлов и реперных точек, необходимых большой прозе. Но всякая ли проза должна быть большой? Очевидно, нет.
«Свобода» хороша своим настроением — воздушным и пронзительным как оттепель. Она вся — про неосуществленную утопию (и это единственное, что сближает ее с «производственным романом»). Читать книгу грустно, ведь эта оттепель — давно в прошлом.
В список попадают немногие книги; прежде всего — те, который могут быть интересны экспериментами с формой, стилем, языком. Хороших беллетристов я уважаю, как и любых профи в своем деле, но времени на такое чтиво у меня, к сожалению, нет.
Поэтому: Ксения Букша, «Завод Свобода», 2013 год.
Слышал про эту книгу неоднократно, но почти всегда то были разговоры вокруг жанра «производственного романа» и возможности/невозможности его существования в постсоветских реалиях. А между тем, «Завод Свобода» — совсем не производственный, совсем не роман. Никакого заигрывания с каноном соцреализма в книге нет, как нет попытки его пересобрать. Разговоры в эту степь — сразу мимо.
Перед нами сборник из сорока коротких рассказов, объединенных местом действия лишь в самой условной мере. Сквозных героев — по минимуму, и они не так чтобы хорошо прописаны. Связная история отсутствует — в наличии лишь ее тень-пунктир и периодические упоминания тех или иных исторических реалий. «Меня вообще не очень интересует тема, герой, идея и всякое такое», — говорит Букша в одном из своих интервью, и «всякого такого» в ее книге действительно строгий мизер.
Чего в ней много, так это экспрессии, ритма, диалоговой эквилибристики. Некоторые из составивших «Завод» рассказов больше походят на поэзию, чем на прозу, другие — на авангардные этюды едва ли не хлебниковской «зауми», третьи — на коллекцию баек и анекдотов:
«Откричались? – спросил H неприветливо, поднимая голову. Я вам расскажу анекдот. Морозный день. Летит птичка. Замерзает и падает на дорогу. Проходит лошадь. Какнула на птичку. Птичка отогрелась и начала чирикать. Пришёл волк и съел птичку. Так вот: попал в говно – не чирикай. Идите и работайте».
Интересно ли такое читать? Мне — да, хотя в моем понимании текстам Букши не хватает литературного мяса. Они слишком легковесны, скоропалительны, в них нет узлов и реперных точек, необходимых большой прозе. Но всякая ли проза должна быть большой? Очевидно, нет.
«Свобода» хороша своим настроением — воздушным и пронзительным как оттепель. Она вся — про неосуществленную утопию (и это единственное, что сближает ее с «производственным романом»). Читать книгу грустно, ведь эта оттепель — давно в прошлом.
