​Лучший разбор Дюны из мною читанных принадлежит перу известного знатока фантастики Николая Караева. Там в деталях и про Лоуренса Аравийского, и про трактовки через исламскую традицию, и про новое-старое прочтение Евангелия.

Многое созвучно моим собственным оценкам до степени полного сличения:

Урок «Дюны» может звучать и так: ты побеждаешь Империю, только если не создаёшь взамен собственную. «Дюна» — доказательство от противного. История бога, который, если бы пришёл, построил Империю и проиграл.

Писал ровно об этом два года назад.

Что касается дилогии Дени Вильнева (рискующей перерасти в трилогию, кабы не в тетралогию), то здесь все довольно предсказуемо. Перед нами чистый образчик визуального искусства: очень убедительный и самодостаточный — настолько, что ему, порой, вообще не нужен сюжет.

История Вильнева интересует постольку-поскольку, так что все политические и экономические перипетии Арракиса даны впроброс, парой общих штрихов, чего не скажешь про эстетизацию мира Дюны — этой задаче подчинено до 80% хронометража обеих картин (именно что картин). Отчуждающая мегаломания Вильнева странным образом наследует поэтике безобразного Линча, и между двумя экранизациями так и тянет поставить знак равенства (при всей несопоставимости).

Вильнев снял хорошее кино и роман Герберта для него — лишь отправная точка, равно как и фильм — лишь отправная точка для понимания характера происходящего во вселенной имени беспощаднейшего из всех кровавых пророков пустыни.

At the same time.

Smuta в Бардо

Прочел роман «Димитрий» Алексея Макушинского — один из самых виртуозно написанных русскоязычных текстов последних десятилетий.

В анамнезе это рассказ о постановке авангардного спектакля по мотивам Смуты; в диагнозе — ностальгическая мелодрама, декорированная сметённой Москвой’89-91; в посмертном эпикризе — свод горячечных эскизов на заснеженных курганах русской истории.

Первая половина книги гомерически смешна, до колик в филологической мышце; вторая являет скорее трагедию — пародийную, фарсовую, рядящуюся в маскарадные кринолины, и оттого даже более достоверную, чем репортажи с иных, всамделишных подмостков.

Роман не идеален: он чрезмерно многословен в начале, неоправданно скомкан в концовке, аморфен на экваторе и, в целом, страдает без примечаний, вводной статьи и вдумчивого (академического) комментария, демонстрируя типические болячки нынешней волны тамиздата — напористой, но скороспелой и хаотичной.

А еще это весьма эскапистский роман, написанный человеком, уехавшим из России три десятка лет ago, — и законсервировавшим, как это часто бывает, не только свой (безупречный) русский, но и свою (отнюдь не безупречную) нервическую экзальтацию, столь знакомую многим эмигрантам, — наследуя обширной (и несколько отдающей нафталином) традиции «литературы изгнания»: от парчового эротизма Бунина до эсхатологической обреченности позднего Ходасевича и позднего же Замятина.

Но, отбросив ремарки (и сбагрив контрамарки), это прежде всего эстетически совершенный текст, ценный сам по себе, внутри себя, как китайская ваза, помещенная в абрис затменной рамы:

«Она всегда со мной, эта тьма. Она всегда со мной, она подстерегает меня на каждом углу и за каждым углом, говорил я Ксении (пишет Димитрий), и Ксения меня слушала, в прозрачной, нестрашной, но все-таки тоже тьме, в темноте и укрытости московской ночи, пересекаемой незримыми звуками, с неизвестно и никогда уже не будет известно каким выражением на смуглом лице, в татарских глазах: лица ее я не видел, не только из-за прозрачной тьмы, окружавшей нас, город и мир, но и потому что она прятала свое лицо от меня».

In recent years, I haven't been watching as many movies. In my eyes, the art of cinema has been giving way to the art of words (perhaps because the first has existed for about 120 years and the second – for 6,000 years). But sometimes, when I find time for my watchlist, little wonders still happen.

'American Fiction' is one of those. It’s a subtle satire - sharp, precise, but at once empathetic, devoid of rudeness (which is rare in our simplified era). The movie walks on a fine line between a good joke and sensitive (melo)drama, and also manages to tell a full story in the classic two-hour duration (sounds like The Lost Art of Ancients, doesn't it?).

The appearance of movies such as 'American Fiction', 'Don't Look Up!', 'The Square', and others shows a healthy level of irony and self-critique in Western culture (despite all leftish kinks). This is something entirely different from what's happening in ‘traditional culture’ countries. And it gives hope.

​Современная русскоязычная литература меня немного умотала, поэтому я решил отдохнуть… с 700-страничным фолиантом Уильяма Гэсса. Умеем, практикуем.

«Тоннель» — одна из последних книг, купленных мной в России. И одна из немногих, втиснутых в единственную книжную коробку, взятую на борт при эмиграции из Сибири в Грузию. За два года жизни на Кавказе я так и не удосужился ее прочесть, и когда мне пришлось довольно скоропалительно переезжать в Сербию, вдруг выяснилось, что для 1,5-килограмового объемистого кирпича в летном багаже места нет.

Но «Тоннель» все никак меня не отпускал — я испытывал почти физическую боль из-за того, что оставил его в Тбилиси. Боль усиливало понимание: другого шанса прочесть роман может и не быть, ведь книга, изданная смехотворный тиражом в 1500 экземпляров силами книжников-энтузиастов, не имела электронной версии и уже через два года после выхода превратилась в букинистическую редкость (тем более вне России). Читать же «Тоннель» в подлиннике я пока не готов: мой английский способен переварить «Дюну», но не словесную мясорубку Гэсса, Д.Ф.Уоллеса, Гэддиса, Пинчона и им подобных.

И вот, спустя месяцы, «Тоннель» вернулся ко мне, а я — к нему. Книжные пути неисповедимы. Here we go.

Почему Дугин прав

Ознакомился с весьма любопытным (и характерным) интервью Александра Дугина. Увидел хорошо образованного, обаятельного, умного человека, не просто верящего в то, что он говорит, но и умеющего эту свою веру донести и обосновать. Профессор-иезуит Нафта из «Волшебной горы» — точное воплощение данного интеллектуального типа. Не ново, но все еще (взрыво)опасно.

Слушая Дугина, убедился в давнишнем соображении: Путинизм не только про власть и деньги — далеко не только про них. Будь иначе, все бы обошлось дворцом в Геленджике, и не было бы ни оккупации Южной Осетии, ни аннексии Крыма, ни двух кровавых войн в Украине. За всем перечисленным стоит отнюдь не голая пропаганда, но сложный комплекс мифологем, уходящих к корням восточноевропейской культуры.

Отрицание этой культуры, нежелание ее изучать и понимать есть слепота, ведущая к поражению.

Именно поражению, ведь Дугин прав, когда говорит, что война — большая, мировая, за будущее цивилизации — уже началась, и русско-украинский фронт ее важная, но далеко не единственная часть. Можно закрывать на эту войну глаза, уклоняться от призыва, стоять на позициях пацифизма и говорить, что войну нам навязали. Все так: война скучна и разрушительна, в ней не хочется участвовать, тратить на нее время, и ее действительно навязывают — Дугин и такие, как он.

К сожалению, эти прекраснодушные соображения не избавляют от последствий. Падающая на голову ракета не интересуется моими взглядами. Сегодня от нее еще можно убежать: в Азию, США, Европу, Латинскую Америку, — но нет гарантий, что завтра война не придет и туда. Уехавшие от русско-украинской войны в Израиль и Армению уже убедились в правдивости данного замечания.

До 2014 года сохранялась иллюзия, что обоюдный компромисс возможен. Что на одной площадке, в одном пространстве, могут дискутировать и условный Дмитрий Быков, и условный Захар Прилепин. После Крыма эта иллюзия исчезла, но сохранилась другая — об общежитии и недопустимости взаимного истребления. 24.02. похоронило и ее. Теперь лелеемой осталась последняя химера: что меня не затронет, что я спасся, уехав в «нормальную страну».

Но так ли это?

Раньше я не считал Дугина и таких, как он, своими врагами. Они не были мне особенно интересны, но я был готов с ними разговаривать, конкурировать, жить в одном культурном поле, в одной стране. Я был, а они — нет. Когда я понял, в чем именно заключается их программа, мне пришлось признать за ними право быть моими врагами. Они навязали мне это, и теперь я не могут не брать их в расчет, ведь они честно заявляют, что я подлежу уничтожению в качестве представителя «сатанинского неонацистского атлантического глобализма».

Я бы и рад посмеяться над этой нелепицей, но Дугин, говоря это, не шутит — эти ребята вообще поразительно серьезны, насуплены, откровенны. Их слова не расходятся с делом. В их руках большие ресурсы и ядерное оружие. Они готовы убивать и умирать за свои идеи. Они готовы, а я — не очень, и в этом главная опасность. Афины и Рим исчезли не сами по себе: их поглотили варвары, но в не меньшей степени — собственные пороки, проистекающие из привычки жить долго, богато, неразумно полагая, что такая жизнь — данность и что за нее больше не нужно сражаться.

Боюсь, Дугин прав: будущее нашего мира куется в этой войне, и каждому так или иначе придется выбрать окоп. Даже если в окоп не тянет. Даже если война кажется ненужной и отвратительной. Даже если она (пока) идет на относительно локальном фронте. Когда занималось в 1936-38-м, многие думали, что это не про них; когда вовсю полыхнуло в 1939-40-м, многие рассудили, что найдутся уголки, где можно будет отсидеться, но по итогу, в 1945-м, изменилось все — в том числе для тех, кто наслаждался бесконечным кошмаром истории наедине с собой.

Дугин прав, и только поняв его и таких, как он, я могу надеяться, что будущее будет принадлежать мне, а не им.

У меня нет проблем с большими сложными текстами. «Бесконечную шутку» я прочел за три недели, «Маятник Фуко» — за месяц, «Улисса» — за два.

А вот «Тоннель» Гэсса заходит тяжело. Текст понукает закапываться, рыть, почти физически. Порода твердая, каменистая, — больше 10-15 страниц за сутки одолеть тяжело (да и не хочется).

Этот текст нужно прокладывать другими текстами (воспроизводя метод главного (анти)героя), настолько тут все неудобоваримо, смутно, пахуче.

Но и бросить невозможно: «Тоннель», точно актер с отрицательной харизмой, приковывает внимание, не дает отвести взгляда, сыплет мрачными афоризмами:

«Разве я не всегда утверждал, что наши несколько ребер — обличающий отпечаток истерзанного и озлобленного кулака?»
-
«О у нас уже были ораторы такой впечатляющей витийственной силы, что слово Божье рядом с ними всего лишь кашель перед чихом. Кто, если не Гитлер, словно ветер по пшенице, заставлял головы масс танцевать так, будто у их шляп выросли ножки?»
-
«Ужели возмущаюсь я в эти мерзкие дни настоящего, когда самая искренняя работа мира — сочинять говно?»

Von allen Geistern die verneinen... Etc.

​Сербия, Грузия и Закон всемирного тяготения

Я два года прожил в стране, которая воевала с Россией. Теперь вот уже полгода живу в стране, которая воевала с НАТО. И там и там не без минусов (зачастую существенных), но в целом жизнь спокойная, даже расслабленная. В первом случае с окончания последней войны прошло пятнадцать лет, во втором — двадцать два года. До полного умиротворения, впрочем, далеко: ситуация может взорваться в любой момент, и я бы не сказал, что десятилетия мира являются панацеей от нового раунда резни.

Одновременно, я замечаю, насколько сильно небольшие страны зависят от внешних условий и гравитации.

Грузия, при всей ее всенародной поддержке европейского выбора и широких симпатий к США, продолжает вращаться на орбите России: гравитация бывшей метрополии все еще сильна и преодолеть ее ни грузинские элиты, ни грузинское общество пока не смогли. Грузия дрейфует в сторону мягкого авторитаризма по типу России нулевых, и небывалый, в значительной мере обеспеченный русскими деньгами экономический бум этому только способствует.

Сербия, при всех трениях с НАТО и обидах на соседей, находится под довлеющим влиянием Запада: гравитация зоны евро и Шенгенской зоны настолько сильны, что у сербского общества и сербских элит просто нет иного выбора, кроме дрейфа в сторону ЕС. Находящиеся у власти прагматики-националисты шумно дружат с Путиным и пикируются с брюссельскими чиновниками, но все это, по большому счету, не выходит за рамки публичной риторики: реальная Сербия привержена европейской экономике (да и политике) чуть более чем полностью.

К сожалению, приходится признать, что свобода (как и диктатура) это не всегда предмет выбора, особенно для стран со слабой гравитацией — куда чаще местные реалии есть производная от сил притяжения в конкретной геополитической (sic!) области.

На фото: ансамбль вокруг венгерской ратуши в Суботице.

Меня всегда напрягает (даже пугает), когда хороший писатель в какой-то момент карьеры начинает строчить по одной (а то и две) книги в год. Не скатиться при таком подходе в графоманию и самоповторы очень сложно.

Да и возможно ли вообще? — навскидку не могу вспомнить ни одного достойного исключения. Разве что Чехов, да и то… Это все же немного другой случай. Зато примеров, подтверждающих правило, с избытком: Дюма, Бальзак, Лондон, Кинг, Пелевин, Алексей Иванов…

Никакого золотого стандарта здесь, конечно, вывести нельзя, однако мне представляется, что за жизнь писатель способен выдать дай бог дюжину хороших текстов (много реже: полторы-две дюжины). Когда счет начинает идти на десятки, это уже ремесло, с тенденцией к вырождению и угасанию дара.

- Понимаешь, - сказал он, морща чистый лоб и крепко выбивая трубку, я считаю, что в искусстве - особенно в живописи - есть что-то женственное, болезненное, недостойное сильного человека. Я стараюсь бороться с этим бесом, оттого что знаю, как он губит людей. В случае, если я всецело ему поддамся, меня ожидает не покойная и размеренная жизнь с ограниченным количеством горя, с ограниченным количеством наслаждения, с точными правилами, без которых всякая игра теряет свою прелесть, - а сплошная сумятица, буря, Бог знает что.

Владимир Набоков, Венецианка

Происходящее нынче с книжной индустрией внутри России очень напоминает происходившее с индустрией СМИ лет этак десять назад.

Введение точечной цензуры на базе Роскомнадзора, запрет самых громких и оппозиционных, уничтожение отдельных редакций, демонстративное запугивание остальных… Это не быстрый процесс и даже не очень страшный (поначалу). Кажется, через суд и связи можно что-то решить, о чем-то договориться. Кажется, самоцензура и «Эзопов язык» — неплохие инструменты для «спасения дела и коллектива».

Кажется. Однако смотреть нужно не на точку старта, а на точку финиша. Применительно к индустрии СМИ эта точка выглядела так: введение тотальной военной цензуры, полный разгром подавляющего большинства независимых СМИ, запрет на профессию для тысяч состоявшихся профессионалов.

Книжная индустрия (пока) в круге первом. Но между первой и второй промежуток небольшой, и эту присказку российские цензоры знают куда лучше, чем содержание книг Солженицына и Шаламова. А ведь еще и СВО на дворе — без праведной православно-чекистсткой бдительности точно не обойтись.

Режим становится исчерпывающе тоталитарным и, понятно, в этом новом для себя качестве уже не может позволить существовать либеральному заповеднику московских и питерских независимых издательств, где каждая вторая выпущенная книга и каждый третий пост в соцсетях — сродни антивоенному манифесту.

Оппозиция в тюрьмах и эмиграции, журналисты — там же, но борьбу с крамолой и «пятой колонной» никто не отменял. Где ж еще искать предателей, как не в среде книжников, сплошь состоящей из евреев, низкопоклонников и космополитов?

Боюсь, свободное книгопечатание в России доживает последние годы. Через какое-то (не очень продолжительное) время останутся только главлит и тамиздат, плюс горстка «выродков», схоронившихся в провинциальных редакциях.

Ignorance is Strength.

​Картина в технике декалькомании

В XX веке литература выучилась многим трюкам, например: не просто рассказывать, но и показывать; писать не о кто/где/как, но и о между/среди/вне. Российский модернизм освоил эти техники не хуже прочих, но был срезан на взлете: между началом тридцатых и началом семидесятых глазу почти не за что зацепиться. В эти годы за эксперименты с подачей в единоличном качестве отдувался Набоков (с редкими вкраплениями советских отщепенцев вроде Добычина, Введенского, Хармса).

Затем наступила эпоха «дописывания», когда позднесоветская литература стремилась наверстать и переварить то, что еще недавно было запрещено. По большому счету, эпоха эта длилась вплоть до конца десятых годов XXI века — не только потому, что писательский костяк «новой России» составили люди преимущественно советской выучки, но и потому, что их интересовало прежде всего «проговаривание» прошлого. Отсюда: торжество реализма, исторических романов, биографической прозы.

И лишь недавно, когда пугающее настоящее наконец-то [sic!] подзаслонило кошмарное прошлое, русская литература вспомнила, что писательская свобода заключается не только в выборе жанра и темы, но и в работе с формой и языком. Происходит своеобразное «возвращение к корням» — не соцреалистическим, но более ранним, модернистским, пропущенным через оптику еще более сложной и разнообразной западной литературы конца XX – начала XXI веков.

Роман Дениса Безносова «Свидетельства обитания» — один из первых сигнальных огней флагманского разворота от реализма к (мета/нео)модернизму; разворота, все большее число свидетельств коего мы наверняка будем наблюдать в густоватой мгле the present tense.

Текст Безносова кочует «вдоль темы»: он о Катастрофе, но последняя остается за кадром; о побеге, но его герои недвижным, будто в стазисе; о знакомом и узнаваемом, но все здешние явления остаются подчеркнуто безличными и безымянными:

«Одни решают, другие сидят и ждут, потом слушаются. Не потому, что послушные, а потому, что такими предполагаются. Функция у них примерно такая, быть. Основная масса стремится быть. До тех пор, пока можно, потом при необходимости готово частично не быть. Такой вот баланс».

В послесловии роман утверждает приверженность музыке и абстрактному кино: от Годара до Сокурова; касательно литературного пейзажа, «Свидетельства» более всего походят на «Ноль К» Дона Делилло — та же меланхоличная отстраненность в письме и коллажность в организации текста. Но если Делилло творил свою (анти)утопию о проблеме бессмертия в обессмысленном мире как бы из собственного праха, на излете долгой обессмертивающей карьеры, то Безносов считает возможным работать в той же манере, будучи дебютантом, — спорно-смелый подход, обрекающий роман на маргинальность и малотиражность.

Не скажу, что текст меня впечатлил: технически оригинальный, он страдает избытком формы при дефиците плоти (да, бывает и такое); в нем есть мастеровитость, но почти нет живых эмоций (да и просто — живых); он лаконичен и все же грешит самоповторами. Закончив чтение, трудно отделаться от мысли, что перед тобой упражнение в стиле, зарисовка, этюд. Роману не хватает именно что романа, как стакану — воды.

И все же — это движение в верном направлении. Осторожное, на ощупь, но «туда»: к новым языку/форме/поэтике. Эпоха дописывания закончилась, настает другая, покамест неведомая, чьи литературные свидетельства, однако, уже перед нами [за что стоит отдельно поблагодарить «Издательство Ивана Лимбаха», торящее дорожку к зарницам (переиз)обретенного авангарда].

Audentes fortuna juvat.

Montenegro. A Banana Republic without bananas or a top banana? And how about eggs? Let's see.

В Черногорию переехало какое-то нереальное число эмигрантов из бывшего СССР. Говорят, после начала войны около 10% постоянного населения страны составляют русскоязычные (думаю, в реальности процент еще выше).

Знаки «русского присутствия» на каждом углу (или обрыве), подчас — в глубинно метамодернистской [sic!] технике.

На Балканах нынче дождливо. Смотрю BBC News. Грузия — в центре повестки, наравне с Газой.

Для меня происходящее не стало новостью. Авторитарные тенденции в стране нарастали все последнее десятилетие. После жесткого политического кризиса, посадки Саакашвили и поражения оппозиции на муниципальных выборах 2021 года новый взрыв был лишь вопросом времени, и совершенно логично, что он произошел именно сейчас, за несколько месяцев до ключевых парламентских выборов в октябре — выборов, которые определят судьбу Грузии на ближайшие десять-пятнадцать лет.

Мой ключевой тезис остается прежним — «Грузинская мечта» не уйдет мирно, и пока эти ребята остаются у власти, никакой европейской интеграции Грузии не светит.

Вывод простой: если грузины хотят в Европу, им придется развестись с «Мечтой» — и я очень сомневаюсь, что это расставание может произойти по итогам демократических выборов: отчасти потому, что электоральный процесс в Грузии уже находится под сильным (хоть и не всеобъемлющим) административным контролем, отчасти — из-за объективных факторов.

К последним я бы отнес небывалый экономический бум (три года роста ВВП на 7-10%) и большой разрыв между политическими предпочтениями города и деревни. Менять власть в быстро богатеющей стране — нетривиальная задача, особенно с учетом того, что сплошь англоговорящие студенты и айтишники в Тбилиси и суровые мужчины в черном откуда-нибудь из Шида Картли имеют сильно разные представления о прекрасном.

По перечисленным причинам я не верю в грузинскую буржуазную революцию right now. «Мечта» умеет и в национальный популизм, и в рыночную прагматику, в то время как ее оппоненты разобщены, лишены яркого лидера и не готовы идти до конца: фонарики и людской ковер на Руставели это красиво, но так власть в стране не поменять. Что-то очень напоминающее Россию в 2011-12 годах, не правда ли?

Это была минутка исторического пессимизма.

При этом на горизонте ближайших лет революция более чем возможна: молодежный пузырь в наличии, в элитах нет единства, страна маленькая, моноэтническая, резкая на подъем. Грузия эта не то место, где люди будут годами терпеть бесчинства ОМОНа, а экономический рост в автократиях имеет обыкновение быстро вырождаться в свою противоположность, чего нельзя сказать про стремление грузин в Европу — оно наглядно и неизменно.

Это была минутка исторического оптимизма.

И, да, — к сожалению, после всего случившегося за последние три года Грузию больше нельзя считать свободной страной. Это мягкая автократия с отчетливо выраженным трендом на ужесточение режима. До путинских художеств еще далеко, но на Кавказе — год за два, так что иллюзий я бы не питал. Всем остающимся в стране славянам стоит задуматься о своем будущем: может статься, что довольно скоро жить в Грузии станет не столь безопасно и комфортно, как раньше.