Давно собирался и вот наконец: посмотрел «Мольбу» Тенгиза Абуладзе.
Потрясающее полотно, уровня лучших работ Сокурова и Тарковского. С последним, кстати, параллели не только визуальные, но и чисто хронологические — «Мольба» вышла в 1967 году, а «Андрей Рублев» в 1966-м. Фильмы ровесники.
Картина основана на поэмах и стихах Важи-Пшавелы; в изложении Абуладзе Пшавела превращается в фигуру раннего модерна, чуть ли не в предтечу Фолкнера. Думаю, реальный Пшавела тяготел к неоромантическому эпосу и его «модернистская» трактовка больше говорит об эпохе съемок фильма, нежели о времени написания «Алуды Кетелаури».
Как бы то ни было, картина — эстетический шедевр. На очереди остальные фильмы трилогии: «Древо желания» и «Покаяние». В предвкушении.
Потрясающее полотно, уровня лучших работ Сокурова и Тарковского. С последним, кстати, параллели не только визуальные, но и чисто хронологические — «Мольба» вышла в 1967 году, а «Андрей Рублев» в 1966-м. Фильмы ровесники.
Картина основана на поэмах и стихах Важи-Пшавелы; в изложении Абуладзе Пшавела превращается в фигуру раннего модерна, чуть ли не в предтечу Фолкнера. Думаю, реальный Пшавела тяготел к неоромантическому эпосу и его «модернистская» трактовка больше говорит об эпохе съемок фильма, нежели о времени написания «Алуды Кетелаури».
Как бы то ни было, картина — эстетический шедевр. На очереди остальные фильмы трилогии: «Древо желания» и «Покаяние». В предвкушении.
👍1
Главный талант актера Цыганова…
…не в собственно актерском даровании — на мой вкус, довольно скромном и пресном, — но в умении выбирать роли и сниматься в знаковых фильмах, попадающих в нерв культурных (а заодно и политических) эпох.
В 2006-07 годах Цыганов исполнил образцового байронита в ромкоме «Питер FM» и воплотил запойного московского рекламщика в «Русалке». Оба фильма — концентрат (или канцероген) искусства «тучных нулевых». Милая безыдейная безвкусица, полная нарциссизма и деланных страстей. Кокаиново-водочные фантазии новой России о самой себе.
После Мюнхенской речи и Пятидневной войны атмосфера в стране начала густеть, но еще не стала удушливой; и вот перед нами культовая «Оттепель» Валерия Тодоровского, где актер Цыганов играет собирательный образ художника-шестедисятника, проходя торной дорожкой от почти революционера до почти конформиста через обязательные запои, постельные страсти и общение с КГБшными цензорами. Сериал вышел в 2013 году и подвел лиричную черту под надеждами Медведевской оттепели.
Через два года выходит «Битва за Севастополь» — одна из лучших военных драм постсоветского периода. Актер Цыганов печален и мужественен, как и подобает Герою, не скатываясь при этом в неуместный победобесный пафос, ведь фильм, как ни крути, о поражении, а не о победе. «Битва» была снята в 2012-14 годах и стала последним совместным русско-украинским проектом такого калибра. После аннексии Крыма градус истерики в обществе резко возрос, а качество культурного масс-продукта — столь же резко упало.
В 2019 году, на пике путинского застоя, актер Цыганов исполнил затраханного жизнью журналиста-международника в декорациях холерной Одессы «черного августа» 1970 года. Кино душное, во всех смыслах, но это как раз тот случай, когда антураж важней содержания, так что дуэт Тодоровского-Цыганова вновь попадает в темечко, ведь всего через год страну накроет всамделишной пандемией, а всего через три — большой войной, куда страшней и гаже Афганской.
С учетом сказанного, совершенно не удивляет, что в 2024 году актер Цыганов преобразился в Мастера-Булгакова, слоняющегося по утопично-тоталитарной Москве, которую посещает Воланд и Ко — раздавая всем сестрам по серьгам и предвещая Возмездие.
Кажется, Россия на пороге очередного скачка. Актер Цыганов врать не станет.
…не в собственно актерском даровании — на мой вкус, довольно скромном и пресном, — но в умении выбирать роли и сниматься в знаковых фильмах, попадающих в нерв культурных (а заодно и политических) эпох.
В 2006-07 годах Цыганов исполнил образцового байронита в ромкоме «Питер FM» и воплотил запойного московского рекламщика в «Русалке». Оба фильма — концентрат (или канцероген) искусства «тучных нулевых». Милая безыдейная безвкусица, полная нарциссизма и деланных страстей. Кокаиново-водочные фантазии новой России о самой себе.
После Мюнхенской речи и Пятидневной войны атмосфера в стране начала густеть, но еще не стала удушливой; и вот перед нами культовая «Оттепель» Валерия Тодоровского, где актер Цыганов играет собирательный образ художника-шестедисятника, проходя торной дорожкой от почти революционера до почти конформиста через обязательные запои, постельные страсти и общение с КГБшными цензорами. Сериал вышел в 2013 году и подвел лиричную черту под надеждами Медведевской оттепели.
Через два года выходит «Битва за Севастополь» — одна из лучших военных драм постсоветского периода. Актер Цыганов печален и мужественен, как и подобает Герою, не скатываясь при этом в неуместный победобесный пафос, ведь фильм, как ни крути, о поражении, а не о победе. «Битва» была снята в 2012-14 годах и стала последним совместным русско-украинским проектом такого калибра. После аннексии Крыма градус истерики в обществе резко возрос, а качество культурного масс-продукта — столь же резко упало.
В 2019 году, на пике путинского застоя, актер Цыганов исполнил затраханного жизнью журналиста-международника в декорациях холерной Одессы «черного августа» 1970 года. Кино душное, во всех смыслах, но это как раз тот случай, когда антураж важней содержания, так что дуэт Тодоровского-Цыганова вновь попадает в темечко, ведь всего через год страну накроет всамделишной пандемией, а всего через три — большой войной, куда страшней и гаже Афганской.
С учетом сказанного, совершенно не удивляет, что в 2024 году актер Цыганов преобразился в Мастера-Булгакова, слоняющегося по утопично-тоталитарной Москве, которую посещает Воланд и Ко — раздавая всем сестрам по серьгам и предвещая Возмездие.
Кажется, Россия на пороге очередного скачка. Актер Цыганов врать не станет.
🔥3❤1👍1
Один из ключевых просчетов российской демократической оппозиции (к которой я никогда не принадлежал, но которой всегда активно сочувствовал) заключается в критической недооценке потенциала Путинизма.
Начиная с 2000 года оппозиция жила ожиданиями неизбежного, неминучего и скорого «конца режима». В этом была своя логика. Люди, видевшие почти одномоментный крах Советской империи, убедились в хрупкости любых, даже самых устрашающих тоталитарных конструктов. На их фоне Путинизм, особенно в его вегетарианской стадии, казался сущим посмешищем, карточным домиком: толкни — рассыплется.
Известный фолиант Андрея Юрчака о закате СССР называется «Это было навсегда, пока не кончилось» — крайне удачная, точная формулировка. Боюсь, фолиант об истории Путинизма следует назвать противоположным образом: «Это было на час, пока не стало вечным» — звучит не столь изящно, но отражает суть процесса.
Важное свойство этого процесса: укрепление режима прямо пропорционально укреплению страны.
Максимальный потенциал постсоветской России пришелся на 2000-03 годы. Индия и Китай были еще слабы; Россия представляла естественный центр силы не только в Восточной Европе, но и в большей части Азии. Страна была равноправным членом G8, все границы были открыты — при желании можно было податься и в НАТО, и в Евросоюз. Экономика переживала бум — бизнес развивался темпами, невиданными с 1900-13 годов.
Однако по части власти все было ровно наоборот: режим был шаток и аморфен. С 2000 по 2003 год Россия жила с большинством КПРФ в Госдуме, а о пожизненном президентстве Путина никто даже не заикался. В стране не было твердых институтов, но были многочисленные альтернативные «центры принятия решений»: от ельцинской Семьи и олигархов до губернаторов-тяжеловесов и независимых судей.
Россия 2022-24 годов имеет минимальный потенциал, за пределами, разве что, потенциала развязать мировую ядерную войну. Экономически это сырьевой придаток Китая и Индии, полностью зависимый от азиатского импорта/экспорта. Политически: признанная антизападная диктатура, союзник и спонсор всех наиболее отвратительных и страшных режимов современности, от Северной Кореи до Никарагуа.
При этом с точки зрения личной власти все более, чем прекрасно. Никакой оппозиции, никакой альтернативы, все зачищено и выжжено. Путинизм окреп настолько, что без видимых потерь прошел через три последовательных шока: пандемию, большую войну, военный мятеж. Отрицать реальность глупо: сегодня Путин имеет серьезные шансы задержаться у власти до своей физической кончины.
Россия закуклилась, самоизолировалсь и деградировала, но Путинизм — вырос над собой и уже сейчас представляет одну из самых продолжительных и стабильных форм правления в истории страны. Пресечь ее может разве что глобальный «черный лебедь» — что-то выходящее за рамки анализа, вроде катастрофического поражения на фронте, обрушения цен на нефть до 10-20 долларов за баррель или летального падения вождя на коврике в бассейне.
Но закладываться на такое — значит, обрекать себя на очередное «ожидание конца без конца».
Начиная с 2000 года оппозиция жила ожиданиями неизбежного, неминучего и скорого «конца режима». В этом была своя логика. Люди, видевшие почти одномоментный крах Советской империи, убедились в хрупкости любых, даже самых устрашающих тоталитарных конструктов. На их фоне Путинизм, особенно в его вегетарианской стадии, казался сущим посмешищем, карточным домиком: толкни — рассыплется.
Известный фолиант Андрея Юрчака о закате СССР называется «Это было навсегда, пока не кончилось» — крайне удачная, точная формулировка. Боюсь, фолиант об истории Путинизма следует назвать противоположным образом: «Это было на час, пока не стало вечным» — звучит не столь изящно, но отражает суть процесса.
Важное свойство этого процесса: укрепление режима прямо пропорционально укреплению страны.
Максимальный потенциал постсоветской России пришелся на 2000-03 годы. Индия и Китай были еще слабы; Россия представляла естественный центр силы не только в Восточной Европе, но и в большей части Азии. Страна была равноправным членом G8, все границы были открыты — при желании можно было податься и в НАТО, и в Евросоюз. Экономика переживала бум — бизнес развивался темпами, невиданными с 1900-13 годов.
Однако по части власти все было ровно наоборот: режим был шаток и аморфен. С 2000 по 2003 год Россия жила с большинством КПРФ в Госдуме, а о пожизненном президентстве Путина никто даже не заикался. В стране не было твердых институтов, но были многочисленные альтернативные «центры принятия решений»: от ельцинской Семьи и олигархов до губернаторов-тяжеловесов и независимых судей.
Россия 2022-24 годов имеет минимальный потенциал, за пределами, разве что, потенциала развязать мировую ядерную войну. Экономически это сырьевой придаток Китая и Индии, полностью зависимый от азиатского импорта/экспорта. Политически: признанная антизападная диктатура, союзник и спонсор всех наиболее отвратительных и страшных режимов современности, от Северной Кореи до Никарагуа.
При этом с точки зрения личной власти все более, чем прекрасно. Никакой оппозиции, никакой альтернативы, все зачищено и выжжено. Путинизм окреп настолько, что без видимых потерь прошел через три последовательных шока: пандемию, большую войну, военный мятеж. Отрицать реальность глупо: сегодня Путин имеет серьезные шансы задержаться у власти до своей физической кончины.
Россия закуклилась, самоизолировалсь и деградировала, но Путинизм — вырос над собой и уже сейчас представляет одну из самых продолжительных и стабильных форм правления в истории страны. Пресечь ее может разве что глобальный «черный лебедь» — что-то выходящее за рамки анализа, вроде катастрофического поражения на фронте, обрушения цен на нефть до 10-20 долларов за баррель или летального падения вождя на коврике в бассейне.
Но закладываться на такое — значит, обрекать себя на очередное «ожидание конца без конца».
👍4❤1
В моей жизни Навальный сыграл простую, но очень важную роль
Его судьба была маркером происходящего в стране, где мне выпало родиться.
Когда Навальный легально выходил против Собянина, открывал штабы в регионах и собирал многотысячные худо-бедно согласованные митинги, — я понимал, что режим, при всем его авторитарном форсе, еще не дозрел до настоящих зверств.
Когда Навального отравили, но побоялись добить и выпустили на лечение в Германию, — я осознал, что эпоха «полусвобод» закончилась и пора всерьез подумать об эмиграции. Мне было ясно, что впереди — мрак и Смута, но я тешился мыслью: not too late.
Когда Навальный вернулся, сел под портретом Ягоды, митинги в его защиту жестоко разогнали, а сам я оказался в автозаке, после того как пытался вытащить упавшую бабушку из-под берцев ОМОНа, — стало очевидно, что с учетом моего журналистского анамнеза на «пора валить» остается мизер времени, и буквально через шаг я окажусь либо в тюрьме, либо под «подпиской», уже без шансов выбраться.
После этого я уехал из России. Через несколько месяцев началась война. А еще через два года Навального запытали до смерти в заполярном лагпункте.
В одном из последних текстов, посвященных Алексею Анатольевичу, я писал, что «Навальный сел за всех». Теперь я хочу сказать: Навальный умер за всех, так что нам умирать не обязательно.
Действительно не обязательно.
Наши мертвые нас не оставят в беде,
Наши павшие — как часовые…
Отражается небо в лесу, как в воде,
И деревья стоят голубые.
Владимир Высоцкий
Его судьба была маркером происходящего в стране, где мне выпало родиться.
Когда Навальный легально выходил против Собянина, открывал штабы в регионах и собирал многотысячные худо-бедно согласованные митинги, — я понимал, что режим, при всем его авторитарном форсе, еще не дозрел до настоящих зверств.
Когда Навального отравили, но побоялись добить и выпустили на лечение в Германию, — я осознал, что эпоха «полусвобод» закончилась и пора всерьез подумать об эмиграции. Мне было ясно, что впереди — мрак и Смута, но я тешился мыслью: not too late.
Когда Навальный вернулся, сел под портретом Ягоды, митинги в его защиту жестоко разогнали, а сам я оказался в автозаке, после того как пытался вытащить упавшую бабушку из-под берцев ОМОНа, — стало очевидно, что с учетом моего журналистского анамнеза на «пора валить» остается мизер времени, и буквально через шаг я окажусь либо в тюрьме, либо под «подпиской», уже без шансов выбраться.
После этого я уехал из России. Через несколько месяцев началась война. А еще через два года Навального запытали до смерти в заполярном лагпункте.
В одном из последних текстов, посвященных Алексею Анатольевичу, я писал, что «Навальный сел за всех». Теперь я хочу сказать: Навальный умер за всех, так что нам умирать не обязательно.
Действительно не обязательно.
Наши мертвые нас не оставят в беде,
Наши павшие — как часовые…
Отражается небо в лесу, как в воде,
И деревья стоят голубые.
Владимир Высоцкий
❤11😢5👎1
Давно хотел прочесть что-нибудь из Александра Иличевского — представителя «высокого» крыла современной русской литературы, овеянного всеми возможными премиями и признанием в рядах «ценителей».
И вот, роман «Чертеж Ньютона» — из самых известных вещей автора, лауреат «Большой книги».
Briefly: перед нами пространная Телемахида, где гениальный, по-видимому, ученый-сын разыскивает гениального, по-видимому, поэта-отца в антураже пустынь (и руин) всех видов, от Невады до Палестины. Шепотка мистики, понюшка научной фантастики, пригоршня ландшафтного дизайна и десять пудов авторских размышлений.
Написано гладко, изящно, эмоционально выхолощено, без взлетов интонации, экспрессии, стилевых изысков: такой крепкий уровень блогеров-тысячников русского ЖЖ образца 2010-го, скажем, года — думаю, завсегдатаи жанра меня поймут.
При общей ровности в тексте нет-нет да и попадаются небрежности:
«Кстати заметить, одним из любимых героев отца был царь Ирод — новатор архитектуры и дерзновенный эстет».
И буквально тут же, в следующем абзаце:
«Но особенно восхищало отца не множество Иродовых убежищ, крепостей, дворцов, а его дерзновенное эстетство».
В моем понимании, столь очевидные повторы должны вычищаться если не на этапе авторской правки, то на этапе редактуры. Встречаются и корявости иного сорта, когда Иличевского-творца заносит в область цветистых метафор, явно не свойственных его прохладному естественнонаучному дарованию:
«На следующее утро я проснулся от сильного солнца, вставшего во весь рост своими теплыми пятками на мои веки».
Но, повторюсь, в целом текст написан ровно и не вызывает нареканий.
С наполнением — сложнее. Встав не с той ноги, в негодном расположении духа, роман Иличевского так и тянет обозвать «интеллектуальной графоманией», отправив по адресу опусов Р. Баха и П. Коэльо. Но Иличевский, конечно, намного умнее и тоньше, а его роман — при всей рыхлости, бессвязности и заторможенности — тяготеет к более высоким образцам подобной литературы, среди коих неизбежно возникает имя В.Г. Зебальда.
«Чертеж Ньютона» сродни «Головокружению»: те же славословия вокруг да около, те же скитания по урочищам памяти (как исторической, так и семейной), те же этнографические отступления и почти полная бессюжетность. Математически выверенная структура этих романов настолько прозрачна (и призрачна), что ее будто нет вовсе, а разные куски текста существуют автономно: переставь местами — ничего не изменится.
Этот трюк, кстати, можно проделать и с названиями самих романов Иличевского: «Чертеж Ньютона» и «Тела Платона» легко превращаются в «Чертеж Платона» и «Тела Ньютона» или — (sic!) — в «Чертеж Тела» и «Платон Ньютона» — не потому ли, что заявленная глубина подменяет содержание, а умствования — смысл?
На уровне аннотации «Чертеж» будто бы написан специально для меня, затрагивая ряд будоражащих тем: связь науки и теологии, (само)сотворение Бога человеком, метафизику пустыни, добровольное изгойство. Проблема в том, что темы — лишь обозначены, постулируемы, но не даны в развитии. В этой очень умной литературе фатально не достает собственно литературного: героев, истории, конфликта, динамики, эмоций.
Лишенный твердой базы, текст Иличевского (равно как и текст Зебальда) превращается в разрозненный сборник травелогов и философских эссе. В качестве такового — окей, это небезынтересно, но как цельный роман — увы, беспомощно.
И вот, роман «Чертеж Ньютона» — из самых известных вещей автора, лауреат «Большой книги».
Briefly: перед нами пространная Телемахида, где гениальный, по-видимому, ученый-сын разыскивает гениального, по-видимому, поэта-отца в антураже пустынь (и руин) всех видов, от Невады до Палестины. Шепотка мистики, понюшка научной фантастики, пригоршня ландшафтного дизайна и десять пудов авторских размышлений.
Написано гладко, изящно, эмоционально выхолощено, без взлетов интонации, экспрессии, стилевых изысков: такой крепкий уровень блогеров-тысячников русского ЖЖ образца 2010-го, скажем, года — думаю, завсегдатаи жанра меня поймут.
При общей ровности в тексте нет-нет да и попадаются небрежности:
«Кстати заметить, одним из любимых героев отца был царь Ирод — новатор архитектуры и дерзновенный эстет».
И буквально тут же, в следующем абзаце:
«Но особенно восхищало отца не множество Иродовых убежищ, крепостей, дворцов, а его дерзновенное эстетство».
В моем понимании, столь очевидные повторы должны вычищаться если не на этапе авторской правки, то на этапе редактуры. Встречаются и корявости иного сорта, когда Иличевского-творца заносит в область цветистых метафор, явно не свойственных его прохладному естественнонаучному дарованию:
«На следующее утро я проснулся от сильного солнца, вставшего во весь рост своими теплыми пятками на мои веки».
Но, повторюсь, в целом текст написан ровно и не вызывает нареканий.
С наполнением — сложнее. Встав не с той ноги, в негодном расположении духа, роман Иличевского так и тянет обозвать «интеллектуальной графоманией», отправив по адресу опусов Р. Баха и П. Коэльо. Но Иличевский, конечно, намного умнее и тоньше, а его роман — при всей рыхлости, бессвязности и заторможенности — тяготеет к более высоким образцам подобной литературы, среди коих неизбежно возникает имя В.Г. Зебальда.
«Чертеж Ньютона» сродни «Головокружению»: те же славословия вокруг да около, те же скитания по урочищам памяти (как исторической, так и семейной), те же этнографические отступления и почти полная бессюжетность. Математически выверенная структура этих романов настолько прозрачна (и призрачна), что ее будто нет вовсе, а разные куски текста существуют автономно: переставь местами — ничего не изменится.
Этот трюк, кстати, можно проделать и с названиями самих романов Иличевского: «Чертеж Ньютона» и «Тела Платона» легко превращаются в «Чертеж Платона» и «Тела Ньютона» или — (sic!) — в «Чертеж Тела» и «Платон Ньютона» — не потому ли, что заявленная глубина подменяет содержание, а умствования — смысл?
На уровне аннотации «Чертеж» будто бы написан специально для меня, затрагивая ряд будоражащих тем: связь науки и теологии, (само)сотворение Бога человеком, метафизику пустыни, добровольное изгойство. Проблема в том, что темы — лишь обозначены, постулируемы, но не даны в развитии. В этой очень умной литературе фатально не достает собственно литературного: героев, истории, конфликта, динамики, эмоций.
Лишенный твердой базы, текст Иличевского (равно как и текст Зебальда) превращается в разрозненный сборник травелогов и философских эссе. В качестве такового — окей, это небезынтересно, но как цельный роман — увы, беспомощно.
❤1👍1
«Точка зрения» опубликовала мой январский мини-сказ.
Кажется забавным, что текст, отдающий дань русской песенной традиции, — от каторжно-народной до БГ, — появился на портале, чьи создатели вышли из рок андеграунда девяностых-нулевых.
Я и сам ему не чужд, так что все одно к одному. Гоу по ссылке.
Кажется забавным, что текст, отдающий дань русской песенной традиции, — от каторжно-народной до БГ, — появился на портале, чьи создатели вышли из рок андеграунда девяностых-нулевых.
Я и сам ему не чужд, так что все одно к одному. Гоу по ссылке.
❤3
Прогулялся сквозь «Степь» Оксаны Васякиной (привет, Усть-Илим).
Мне не нравится засилье autofiction. Недостаточно прожить 20-30-40 лет, чтобы, «осмыслив», сделать из этого куска своей жизни книгу. Литература — искусство метафоры и интерпретации, а не пересказа. Будь иначе — главным жанром был бы дневник.
Мне не нравится зацикленность на «травмах». Когда я слышу слово «травма», мне хочется перейти улицу. У многих из нас было непростое детство, проблемы с родителями, трудности осознания своей сексуальности et cetera et cetera. Но довольно ли этого, чтобы написать книгу? Отнюдь нет.
Мне не нравится пренебрежение сюжетом. В девяти из десяти случаев книга со слабым сюжетом (или без сюжета вовсе) — негодная книга. Литература — forever and ever — это прежде всего интересно рассказанная история, и здесь мало что поменялось со времен Гомера.
«Степь» Васякиной — лишенный сюжета autofiction о травмах. Звучит как приговор. И тем не менее это хорошая книга.
Во-первых (и в главных), она хорошо написана. Точно, наблюдательно, лаконично. Без соплей, длиннот, ложного надрыва. Это жестокий текст, однако он не упивается собой — просто фиксирует. Здесь есть и прозрачная чеховская деталь, и отталкивающий натурализм Золя. Странное сочетание, но оно работает:
«Я бросила брюки в стиральную машину и залезла в ванну. Лицо и руки саднило от солнцепека. В желтом свете мое тело было белым, как кусок мыла. Я наклонилась, чтобы намылить ступни, и на внутренней стороне левого колена увидела несколько темных пятен варикоза. Столкновение с собственным телом напугало меня. Мне 32 года, я не была беременна и у меня нет хронических болезней; есть астигматизм и тяжелый предменструальный синдром. И каждый раз, открывая и закрывая глаза, чтобы моргнуть, я чувствую, что мои веки — они как часы. Моргни прямо сейчас: мгновение прошло и толкнуло твое тело вперед во времени. Я чувствую как медленно и тяжело двигается время и мое движение в нем отражается изменением моего тела. Время вымывает из меня жизнь. Время идет сквозь меня как желтый, мутный от ила и песка Бахтемир. Я слышу его движение и шум».
Во-вторых, это честная книга. Она не пытается казаться больше, чем есть, но все, что в ней есть, — уместно и к месту. Нефальшивая интонация дает прочувствовать внутренний нерв, напряжение, силу. Автор проговаривает все до конца — редкое качество.
В-третьих, это зоркая книга. Быт дальнобойщиков, криминальная сибирская глубинка 90х да и сама Степь выписаны исключительно правдиво, ясно, с погружением и, одновременно, с экзистенциальной отстраненностью. Пассажи про шансон, сериал «Бригада» и уголовное сознание так и просятся в цитатник.
Наконец, «Степь» — талантливая книга, за счет чего этот, в общем-то, типический образчик малоинтересного (мне) жанра превращается в цельное художественное высказывание, возвышаясь над среднерусским литературным унынием. A wonder.
Мне не нравится засилье autofiction. Недостаточно прожить 20-30-40 лет, чтобы, «осмыслив», сделать из этого куска своей жизни книгу. Литература — искусство метафоры и интерпретации, а не пересказа. Будь иначе — главным жанром был бы дневник.
Мне не нравится зацикленность на «травмах». Когда я слышу слово «травма», мне хочется перейти улицу. У многих из нас было непростое детство, проблемы с родителями, трудности осознания своей сексуальности et cetera et cetera. Но довольно ли этого, чтобы написать книгу? Отнюдь нет.
Мне не нравится пренебрежение сюжетом. В девяти из десяти случаев книга со слабым сюжетом (или без сюжета вовсе) — негодная книга. Литература — forever and ever — это прежде всего интересно рассказанная история, и здесь мало что поменялось со времен Гомера.
«Степь» Васякиной — лишенный сюжета autofiction о травмах. Звучит как приговор. И тем не менее это хорошая книга.
Во-первых (и в главных), она хорошо написана. Точно, наблюдательно, лаконично. Без соплей, длиннот, ложного надрыва. Это жестокий текст, однако он не упивается собой — просто фиксирует. Здесь есть и прозрачная чеховская деталь, и отталкивающий натурализм Золя. Странное сочетание, но оно работает:
«Я бросила брюки в стиральную машину и залезла в ванну. Лицо и руки саднило от солнцепека. В желтом свете мое тело было белым, как кусок мыла. Я наклонилась, чтобы намылить ступни, и на внутренней стороне левого колена увидела несколько темных пятен варикоза. Столкновение с собственным телом напугало меня. Мне 32 года, я не была беременна и у меня нет хронических болезней; есть астигматизм и тяжелый предменструальный синдром. И каждый раз, открывая и закрывая глаза, чтобы моргнуть, я чувствую, что мои веки — они как часы. Моргни прямо сейчас: мгновение прошло и толкнуло твое тело вперед во времени. Я чувствую как медленно и тяжело двигается время и мое движение в нем отражается изменением моего тела. Время вымывает из меня жизнь. Время идет сквозь меня как желтый, мутный от ила и песка Бахтемир. Я слышу его движение и шум».
Во-вторых, это честная книга. Она не пытается казаться больше, чем есть, но все, что в ней есть, — уместно и к месту. Нефальшивая интонация дает прочувствовать внутренний нерв, напряжение, силу. Автор проговаривает все до конца — редкое качество.
В-третьих, это зоркая книга. Быт дальнобойщиков, криминальная сибирская глубинка 90х да и сама Степь выписаны исключительно правдиво, ясно, с погружением и, одновременно, с экзистенциальной отстраненностью. Пассажи про шансон, сериал «Бригада» и уголовное сознание так и просятся в цитатник.
Наконец, «Степь» — талантливая книга, за счет чего этот, в общем-то, типический образчик малоинтересного (мне) жанра превращается в цельное художественное высказывание, возвышаясь над среднерусским литературным унынием. A wonder.
👍4
О том, что Михаил Елизаров не только автор песен, но и автор книг, я узнал году этак в 2019-м, не раньше. До этого поэт-сочинитель Елизаров ассоциировался у меня исключительно с развязной антибардовской песней — казавшейся дерзкой и актуальной в мои студенческие двадцать, но твердо отнесенной к жанру безвкусных извращений в мои предвоенные тридцать.
Читать его книги не тянуло: во-первых, потому что труды с названиями «Ногти» и «Pasternak» в моей системе эстетических ценностей по-определению не могут быть хорошими, а во-вторых, потому что «осмыслением русского Танатоса» (как во всех аннотациях продвигали главный елизаровский труд — 800-страничную «Землю») я сполна накушался еще во времена чтения «Бесов» и «Записок из подполья».
Однако нынче, ввязавшись-таки в неблагодарное дело расширения представлений об ассортименте современной русскоязычной прозы, я рассудил, что имени Елизарова мне так и так не миновать, и, вооружившись мнением большого елизаровского фана (а по совместительству известного филолога) Андрея Аствацатурова, выбрал для ознакомления сборник рассказов «Мы вышли покурить на 17 лет» — лучшее из того, что написал автор (словами упомянутого АА).
Книжка в извечном жанре «про уродов и людей». Мечущиеся интеллигенты-рохли-простаки с одной стороны, а напротив: зубастые «люди дела» всех мастей (и обоих полов). Кажется, этот конфликт восходит к «Накануне» и «Обломову», за тем чудесным отличием, что симпатии писателя Елизарова явно не на стороне умствующих слабаков и в его исполнении романы классиков можно было бы обозвать именами героев Инсарова и даже не Штольца, нет, но сразу — дворового слуги Захара Тимофеевича — бьющего жену вороватого грубияна, человека преданного и душевного — простого, знаете ли-с, русского человека.
Все тексты сборника написаны игриво и переливчато, с ощутимым набоковским флером:
«Скинхед вздрагивает нервным налитым лицом, с ненавистью оглядывается на боковых. От тех идет запах бедной домашней еды – пахнет вареной скорлупой и котлетой, которая отдала свое тепло бумажной обертке. Толстуха отдыхает на боку, как безмятежное млекопитающее ледовитого моря. …В черных глубинах окна мерцают новостройки, точно пухом, облепленные бледным электрическим планктоном».
Елизаров пишет талантливей и разнообразней Прилепина, но до панковской отмороженности Лимонова ему далеко. Почему я выбрал именно такой ряд? Элементарно, Ватсон: за искусом стиля, отточенным ритмом и блестящими метафорами проглядывает главное — желание автора прислониться к силе, понять (и принять) правду обычного, нашенского, головореза с городской (а лучше сельской) окраины. Сказать: «человек дела» прав, а жующие сопли книжные мальчики — нет.
Соблазн, прямо скажем, не новый. Сто лет назад через него прошли (с разным успехом и разными последствиями) многие европейские интеллектуалы, от Кнута Гамсуна до Томаса Манна, не обойдя стороной и русскую мысль, — и пока сталинская культура изобретала мертворожденный соцреализм, по ту сторону занавеса многие неглупые люди, от Ильина до Мережковского, яро приветствовали триумф новой простоты и соответствующего ей человека с горячим сердцем и увесистыми кулаками.
К чему привела эта апологетика пассионарности хорошо известно. Войны, лагеря, геноцид. Кажется, прививка большой кровью позволила Европе выработать некоторый иммунитет. Но точно не России, где контркультура (на первых порах маргинальная, а затем царево-скрепная) до сих пор поет оссаны «нашим мальчикам», несущим свои представления о прекрасном на броне танковых колонн.
Дикость остается дикостью. Гопник гопником. А ребята, вышедшие покурить на 17 лет, вдруг вернулись, будто не уходили, и устроили такое, что, право, лучше бы сидели в своей курилке и дальше. Лет этак -дцать, на веки вечные.
Читать его книги не тянуло: во-первых, потому что труды с названиями «Ногти» и «Pasternak» в моей системе эстетических ценностей по-определению не могут быть хорошими, а во-вторых, потому что «осмыслением русского Танатоса» (как во всех аннотациях продвигали главный елизаровский труд — 800-страничную «Землю») я сполна накушался еще во времена чтения «Бесов» и «Записок из подполья».
Однако нынче, ввязавшись-таки в неблагодарное дело расширения представлений об ассортименте современной русскоязычной прозы, я рассудил, что имени Елизарова мне так и так не миновать, и, вооружившись мнением большого елизаровского фана (а по совместительству известного филолога) Андрея Аствацатурова, выбрал для ознакомления сборник рассказов «Мы вышли покурить на 17 лет» — лучшее из того, что написал автор (словами упомянутого АА).
Книжка в извечном жанре «про уродов и людей». Мечущиеся интеллигенты-рохли-простаки с одной стороны, а напротив: зубастые «люди дела» всех мастей (и обоих полов). Кажется, этот конфликт восходит к «Накануне» и «Обломову», за тем чудесным отличием, что симпатии писателя Елизарова явно не на стороне умствующих слабаков и в его исполнении романы классиков можно было бы обозвать именами героев Инсарова и даже не Штольца, нет, но сразу — дворового слуги Захара Тимофеевича — бьющего жену вороватого грубияна, человека преданного и душевного — простого, знаете ли-с, русского человека.
Все тексты сборника написаны игриво и переливчато, с ощутимым набоковским флером:
«Скинхед вздрагивает нервным налитым лицом, с ненавистью оглядывается на боковых. От тех идет запах бедной домашней еды – пахнет вареной скорлупой и котлетой, которая отдала свое тепло бумажной обертке. Толстуха отдыхает на боку, как безмятежное млекопитающее ледовитого моря. …В черных глубинах окна мерцают новостройки, точно пухом, облепленные бледным электрическим планктоном».
Елизаров пишет талантливей и разнообразней Прилепина, но до панковской отмороженности Лимонова ему далеко. Почему я выбрал именно такой ряд? Элементарно, Ватсон: за искусом стиля, отточенным ритмом и блестящими метафорами проглядывает главное — желание автора прислониться к силе, понять (и принять) правду обычного, нашенского, головореза с городской (а лучше сельской) окраины. Сказать: «человек дела» прав, а жующие сопли книжные мальчики — нет.
Соблазн, прямо скажем, не новый. Сто лет назад через него прошли (с разным успехом и разными последствиями) многие европейские интеллектуалы, от Кнута Гамсуна до Томаса Манна, не обойдя стороной и русскую мысль, — и пока сталинская культура изобретала мертворожденный соцреализм, по ту сторону занавеса многие неглупые люди, от Ильина до Мережковского, яро приветствовали триумф новой простоты и соответствующего ей человека с горячим сердцем и увесистыми кулаками.
К чему привела эта апологетика пассионарности хорошо известно. Войны, лагеря, геноцид. Кажется, прививка большой кровью позволила Европе выработать некоторый иммунитет. Но точно не России, где контркультура (на первых порах маргинальная, а затем царево-скрепная) до сих пор поет оссаны «нашим мальчикам», несущим свои представления о прекрасном на броне танковых колонн.
Дикость остается дикостью. Гопник гопником. А ребята, вышедшие покурить на 17 лет, вдруг вернулись, будто не уходили, и устроили такое, что, право, лучше бы сидели в своей курилке и дальше. Лет этак -дцать, на веки вечные.
👍6
Небесная Гаага: этюды Гражданской войны
Я не думаю, что Путин спас Россию от развала. И не думаю, что после смерти Путина Россия развалится. Вместе с тем мне очевидно, что содержательно период, который наступит после похорон тирана, не только поставит — ребром — вопрос о существовании выпестованного им комунацистского режима, но и породит серьезную дискуссию о целесообразности дальнейшего существования российского государства как такового.
Я допускаю, что режим падет завтра, от лебедя любой раскраски и от «любой из своих монарших болезней» (словами Маркеса). Вместе с тем трезвый расчет показывает, что Россия, скатившись в очередную версию тоталитаризма, утратила что внутренние, что внешние тормоза, способные окоротить вождя, — и ежели этот приземистый подполковник не угробит планету в ядерном пожаре, он рискует дожить до встречи со своей геенной не раньше 5 марта какого-нибудь отдаленного года.
Я допускаю даже, что режим сможет пережить своего создателя — ведь никакой он, конечно, не создатель, но лишь удачливый и в меру талантливый подражатель, первый ученик лучших из худших: от Иоанна до Виссарионовича. Вместе с тем и через десять, и через пятнадцать, и через -дцать лет язвы, созданные его правлением, отнюдь не рассосутся, как не рассосались струпья царевых казней и пролетарских этапов. К сожалению, мы все еще там — в антракте между показами драм Эйзенштейна и Германа.
Читать дальше
Я не думаю, что Путин спас Россию от развала. И не думаю, что после смерти Путина Россия развалится. Вместе с тем мне очевидно, что содержательно период, который наступит после похорон тирана, не только поставит — ребром — вопрос о существовании выпестованного им комунацистского режима, но и породит серьезную дискуссию о целесообразности дальнейшего существования российского государства как такового.
Я допускаю, что режим падет завтра, от лебедя любой раскраски и от «любой из своих монарших болезней» (словами Маркеса). Вместе с тем трезвый расчет показывает, что Россия, скатившись в очередную версию тоталитаризма, утратила что внутренние, что внешние тормоза, способные окоротить вождя, — и ежели этот приземистый подполковник не угробит планету в ядерном пожаре, он рискует дожить до встречи со своей геенной не раньше 5 марта какого-нибудь отдаленного года.
Я допускаю даже, что режим сможет пережить своего создателя — ведь никакой он, конечно, не создатель, но лишь удачливый и в меру талантливый подражатель, первый ученик лучших из худших: от Иоанна до Виссарионовича. Вместе с тем и через десять, и через пятнадцать, и через -дцать лет язвы, созданные его правлением, отнюдь не рассосутся, как не рассосались струпья царевых казней и пролетарских этапов. К сожалению, мы все еще там — в антракте между показами драм Эйзенштейна и Германа.
Читать дальше
Telegraph
Небесная Гаага: этюды Гражданской войны
Я не думаю, что Путин спас Россию от развала. И не думаю, что после смерти Путина Россия развалится. Вместе с тем мне очевидно, что содержательно период, который наступит после похорон тирана, не только поставит — ребром — вопрос о существовании выпестованного…
Something about Cormac McCarthy. Again.
We're used to thinking of isolated and dark-majestic McCarthy's mind. The fragmentary master's biography gives a reason for that conclusion. We imagine him as a lonely ride cowboy crossing through a wasteland framed by the bloody sunset shining. But who was McCarthy, really?
Posthumous eulogies in the American and Western media give very little representation of McCarthy as an ordinary person. His character has already become legendary, and his life has become a myth. The sorrowful fate of the Prophet for all times, hasn't it?
However, McCarthy was a man, and his real-life wasn't a myth. In recent decades, he lived and worked near the Santa Fe Institute, removed from the literary circles but still among people in general. His passion for physics and the Manhattan Project was fully realized here.
Surrounded by scientists, he spent his routine, playing billiards, singing guitar songs, telling stories, conversing about fundamental physics, and, of course, continuing his merciless fight with English punctuation (being particularly biased to semicolons).
The Santa Fe Institute's portal collected a large number of memories and photos allowing us to gain a closer understanding of McCarthy's identity - not as the Titan of American culture, but as a human.
We're used to thinking of isolated and dark-majestic McCarthy's mind. The fragmentary master's biography gives a reason for that conclusion. We imagine him as a lonely ride cowboy crossing through a wasteland framed by the bloody sunset shining. But who was McCarthy, really?
Posthumous eulogies in the American and Western media give very little representation of McCarthy as an ordinary person. His character has already become legendary, and his life has become a myth. The sorrowful fate of the Prophet for all times, hasn't it?
However, McCarthy was a man, and his real-life wasn't a myth. In recent decades, he lived and worked near the Santa Fe Institute, removed from the literary circles but still among people in general. His passion for physics and the Manhattan Project was fully realized here.
Surrounded by scientists, he spent his routine, playing billiards, singing guitar songs, telling stories, conversing about fundamental physics, and, of course, continuing his merciless fight with English punctuation (being particularly biased to semicolons).
The Santa Fe Institute's portal collected a large number of memories and photos allowing us to gain a closer understanding of McCarthy's identity - not as the Titan of American culture, but as a human.
www.santafe.edu
In memoriam: Cormac McCarthy
<p>Cormac McCarthy, a trustee of the Santa Fe Institute and one of the greatest American novelists, passed away on Tuesday, June 12, at his home in Santa Fe. He was 89 years old.</p>
Лучший разбор Дюны из мною читанных принадлежит перу известного знатока фантастики Николая Караева. Там в деталях и про Лоуренса Аравийского, и про трактовки через исламскую традицию, и про новое-старое прочтение Евангелия.
Многое созвучно моим собственным оценкам до степени полного сличения:
Урок «Дюны» может звучать и так: ты побеждаешь Империю, только если не создаёшь взамен собственную. «Дюна» — доказательство от противного. История бога, который, если бы пришёл, построил Империю и проиграл.
Писал ровно об этом два года назад.
Что касается дилогии Дени Вильнева (рискующей перерасти в трилогию, кабы не в тетралогию), то здесь все довольно предсказуемо. Перед нами чистый образчик визуального искусства: очень убедительный и самодостаточный — настолько, что ему, порой, вообще не нужен сюжет.
История Вильнева интересует постольку-поскольку, так что все политические и экономические перипетии Арракиса даны впроброс, парой общих штрихов, чего не скажешь про эстетизацию мира Дюны — этой задаче подчинено до 80% хронометража обеих картин (именно что картин). Отчуждающая мегаломания Вильнева странным образом наследует поэтике безобразного Линча, и между двумя экранизациями так и тянет поставить знак равенства (при всей несопоставимости).
Вильнев снял хорошее кино и роман Герберта для него — лишь отправная точка, равно как и фильм — лишь отправная точка для понимания характера происходящего во вселенной имени беспощаднейшего из всех кровавых пророков пустыни.
Многое созвучно моим собственным оценкам до степени полного сличения:
Урок «Дюны» может звучать и так: ты побеждаешь Империю, только если не создаёшь взамен собственную. «Дюна» — доказательство от противного. История бога, который, если бы пришёл, построил Империю и проиграл.
Писал ровно об этом два года назад.
Что касается дилогии Дени Вильнева (рискующей перерасти в трилогию, кабы не в тетралогию), то здесь все довольно предсказуемо. Перед нами чистый образчик визуального искусства: очень убедительный и самодостаточный — настолько, что ему, порой, вообще не нужен сюжет.
История Вильнева интересует постольку-поскольку, так что все политические и экономические перипетии Арракиса даны впроброс, парой общих штрихов, чего не скажешь про эстетизацию мира Дюны — этой задаче подчинено до 80% хронометража обеих картин (именно что картин). Отчуждающая мегаломания Вильнева странным образом наследует поэтике безобразного Линча, и между двумя экранизациями так и тянет поставить знак равенства (при всей несопоставимости).
Вильнев снял хорошее кино и роман Герберта для него — лишь отправная точка, равно как и фильм — лишь отправная точка для понимания характера происходящего во вселенной имени беспощаднейшего из всех кровавых пророков пустыни.
👍3👎1