Когда Митя встретил Алёшу, то подумал, что он ничегошеньки не знает; и что умеет только стрелять.

Это нормально: так думать. Они же очень разные.

Нормально — когда ты смотришь на таёжника с дикими мехами на шее и решаешь, что ни с чем, кроме бранных слов и вкуса дичи, он не знаком. Нормально — оценочное восприятие, гало-эффект не отменить даже Снежноградскому вече. Нормально — видеть пропасть, на то они и два мира: цивильный офис Фатуи, инкрустированный камнями атом на груди и фантастические познания в физике, а по ту сторону берега — запах псины, въевшийся в его, Алёши, плечи пуховика, порох в карманах и отсутствие уверенности в завтрашнем дне. Охотники живут настоящим, здесь и сейчас — потому что завтра они могут обнаружить, что перестреляли весь лес, и жизнь их закончится.

Мите казалось, что Алёша умеет только выживать.

— Лёш... — у Мити горит лицо, и голос слабый, будто даже не из горла идёт.

Алёша целует его — горячо так, но очень мягко. Так, как никто не целовал его до и никто не сможет после; у Алёши губы — что-то совсем нечеловеческое, совсем уж запредельное, неземное. Они на вкус — взвесь пороха на коже: Алёша курит. Не прямо сейчас, но вообще, и вообще-то, по его собственному заверению, редко. Но прямо сейчас, когда звероловы и егеря теряют кормушки в своих лесах, учатся выживать и шелушат шишки, Алёша вжимает Митю в стенку и сминает его губы своими — теми, что со вкусом табака. Одна его рука крепко-накрепко вцепилась в жабо, чтобы разница в их росте не ощущалась никак, пока в то несчастное время вторая уложена на затылке, не давит ни капли, а просто зарыта чужими шершавыми пальцами в кудри. Митя чувствует, насколько невесомо, чутко его гладят большим пальцем; путаются в прядках, пока у Мити от этой охотничьей нежности подкашиваются ноги.

Нужно сделать вдох. Жизненно необходимо — прийти в себя.

— Чего? — спрашивает Алёша низко и сипло.

Отрывается от губ, чтобы прижаться лбом ко лбу, и дышит всё ещё близко-близко. В его глазах обычно видно персиковое тепло. Хочется туда взглянуть, только очень не хочется отстраняться. Остаётся место для догадки: наверняка крепко потемневшее, то самое тепло опаляется чернотой его зрачков, и Митя завороженно фантазирует там своё отражение.

Он знает: мир Алёши очень, очень маленький. В нём помещается любимый пёс, вера в людей, память о доме и, собственно говоря, сам Митя — и всё это единственное, что вообще ему нужно. Крошечные миры чрезвычайно хрупки, и у Мити внутри, где-то, наверное, в той ровной точке, где сходятся на груди рёбра, щемит от нежности настолько сильно, что Алёшу хочется запихать себе под кожу, чтобы он остался там и чтобы весь принадлежал именно Мите. Но, честно, не потому, что собственник, а потому, что такие люди не должны мучиться, доказывая миру своё право на жизнь. Алатырь выковал из Алёши смелого человека через лишения и звериные зубы, однако взамен убил в нём щенка. Поэтому Алёша редко улыбается.

Редко. Куда чаще — хмурится, ещё чаще — глядит равнодушно, словно давным-давно замёрз подо льдом.

— А тебе нравится? — спрашивает, оглаживая щёку.

— Не понял, — сконфуженно отвечает Алёша, ведь следом Митя тычется влажными губами ему в шею, и улыбается.

— Целовать меня. Нравится тебе?

Можно почувствовать, как он весь дрожит. Быть может, от волнения или от чувств, к которым не привык, но всё-таки наверняка больше от рук под одеждой. Мало-помалу Митя научит его обниматься правильно, быть уязвимым без чувства наступающей тревоги; научит открывать свою спину. Целуется Алёша уже прекрасно — и это именно то, чего не ожидаешь от такого человека. Митя ведь думал, что ничегошеньки Алёша не умеет. Разве что только стрелять и быть деревенским пареньком с веснушками. Никогда ещё не случалось ошибаться настолько сильно. Не суди о книге по обложке, не будь надменным — и всё такое.

Будь, говорит Митя сам себе, ласков — и приручи зверя.

— Так что? Неужели не нравится?

Вместо ответа Алёша целует его снова.