В каком-то промежутке между двумя захватывающими сезонами она вернулась в Америку, познакомилась со Стивеном Блейном и вышла за него замуж - просто потому, что немножко устала, немножко загрустила.

(По ту сторону рая)

Об озеленении Иркутска:

Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день, и что при этом было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику».

(Мертвые души)

В общество это затянули его два приятеля, принадлежавшие к классу огорченный людей, добрые люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещения и прогресса сделались потом форменными пьяницами.

(Мертвые души)

Когда Дик приехал в Цюрих, у него было меньше ахиллесовых пят, чем понадобилось бы, чтобы снабдить ими сороконожку, но все же предостаточно: то были иллюзии вечной силы, и вечного здоровья, и преобладания в человеке доброго начала, – иллюзии целого народа, порожденные ложью прабабок, под волчий вой убаюкивавших своих младенцев, напевая им, что волк далеко-далеко.

(Ночь нежна)

Кажется, Френсис Скотт умер, не окончив свой лучший и самый грустный роман:

"Когда снова спустились к океану, небо покрывали облака, и у Санта-Моники машину обдало дождем. Свернув на обочину, Стар надел плащ, поднял парусиновый верх родстера.

- Вот и крыша у нас есть, - сказал он.

Дворники пощелкивали на ветровом стекле уютно, как маятник высоких старинных часов. С мокрых пляжей снимались, возвращались в город хмурые автомобили. Потом родстер окунулся в густой туман, обочины зыбко расплылись, а фары встречных машин стояли, казалось, на месте - и вдруг ослепляюще мелькали мимо".

(Последний магнат)

Почему-то мы не стали играть в домино.  Мы были задумчивы и пребывали в благодушно-созерцательном  настроении. День безмятежно догорал в ослепительном блеске. Мирно сверкала  вода; небо, не запятнанное ни одним облачком, было залито благостным и чистым светом;  даже туман над болотами Эссекса был похож на сияющую и тонкую ткань, которая, спускаясь с лесистых холмов,  прозрачными складками драпировала  низменные берега. Но на западе, вверх по течению реки, мрак сгущался с каждой минутой, как бы раздраженный приближением солнца. 

И наконец, незаметно свершая свой путь, солнце коснулось горизонта и из пылающего, белого превратилось в  тусклый красный шар, лишенный лучей и тепла, как будто этот шар должен был вот-вот угаснуть, пораженный  насмерть прикосновением мрака, нависшего над толпами людей.

(Сердце тьмы)

Под дверями кабинок - дефиле дорогих туфель. После обеда кабинки заняты. Длинная прямоугольная рамка с туфлями. Кто-то притоптывает. Кто-то напевает, говорит вслух сам с собой, забыв, что он не один. Газы, кашель, сочные всплески. Дефекация, экскреция, извержение, облегчение, опростание, испражнение. Характерный грохот роликов с туалетной бумагой. Редкий щелчок ножниц для ногтей или депиляции. Истечение. Эмиссия. Оправление, мочеиспускание, деуринация, транссудация, выделение, катарсис - столько синонимов: почему? что мы пытаемся сказать себе всеми этими словами?

(Короткие интервью с подонками)

Вполне может оказаться, что вы просто покажитесь самоосознанно зацикленным на себе придурком, или, типа, очередным манипулятивным псевдопостмодернистским трепачом, который пытается спастись от фиаско, отступив в метаизмерение и прокомментировав само фиаско. Даже при самой благосклонной трактовке вы покажитесь читателям отчаявшимся. Возможно, жалким. В любом случае вы не покажитесь мудрым, уверенным, профессиональным - каким, по притворному мнению читателей, должен быть писатель, написавший то, с помощью чего они сбегают из собственного неразрешимого потока сознания и входят в мир заранее подготовленного мнения. Скорее, вы покажитесь принципиально потерявшимся, запутавшимся, перепуганным и сомневающимся в собственных принципиальных догадках о безотлагательности, схожести и о том, испытывают ли другие глубоко внутри то же, что и вы… другими словами, скорее читателем, что дрожит со всеми нами в окопной грязи, чем Писателем, которого мы предоставляем чистеньким и излучающим властное присутствуе и незыблемую уверенность, когда он координирует всю кампанию из какой-то блистательной абстрактной штаб-квартиры на Олимпе.

(Октет)

... лицемерие, вопиющие противоречия самим себе, и что с самого начала понимаешь, что обязательно будет энтузиазм по поводу тропических лесов и пятнистых сов, творческой медитации, жизнеутверждающей психологии, макробиоза, будет неистовое недоверие ко всему, что, по их мысли, считается властью, при этом там никогда нет даже намека на осмысление форменного авторитаризма, который проявляется в жёстком единообразии их, скажем так, нонконформистской униформы, лексикона, настроений. ...Это богатые детки в рваных джинсах, которые протестуют против апартеида бойкотом южноафриканской травки. ...Снобская наивность, в кавычках, снисходительное сострадание, которое они чувствуют к людям, в кавычках, запертым или заключённым в ортодоксальном американском образе жизни. ...Им не приходит в голову, что сами они стали дистиллятом нарциссизма, материализма и самодовольства, и неосознанного конформизма… Ирония в том, что беспечная телеология Нового Века, Нью-Эйджа - на самом деле точно такая же культурная вседозволенность, какой было Явное предначертание, или Рейх, или диалектика пролетариата, или Культурная революция - все одно и то же. 

(Короткие интервью с подонками, 1999 год)

Всякий день я шел в горы с Эзопом, и ничего-то мне больше не надо было - только вот так ходить в горы, хоть ещё не сошел снег и местами чернела слякоть. Единственным товарищем моим был Эзоп; теперь у меня Кора, а тогда был Эзоп, мой пёс, которого я потом застрелил.

(Пан)

"Осень миновала, дни стали совсем короткие. Первый снег, правда, стаял на солнце, и опять земля лежала голая. И вся трава, вся мошкара погибли.

Люди непонятно затихли, примолкли, задумались, и глаза у них теперь не такие синие и ждут зимы. Уже не слышно больше выкриков с островов, где сушат рыбу, все тихо в гавани, все приготовилось к полярной вечной ночи, когда солнце спит в море. Глухо, глухо всплескивает весло одинокой лодки".

(Кнут Гамсун, Пан. 1894 год)

Прежде, бывало, вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были законы нравственности, религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, то есть дикими.

(Анна Каренина)

В черноту глядит пустую
узник палубы в тоске,
но тоскует он впустую,
как утопленник в мешке.

(Август Стриндберг)

День сворачивал лавочку. Цыган, в синем жилете, с крашеными щеками и бородой, нес, подняв на плечо, чистый медный таз. День удалялся на плече цыгана. Диск таза был светел и слеп. Цыган шел медленно, таз легко покачивался, и день поворачивался в диске. 
Путники смотрели вслед. 
И диск зашел, как солнце. День окончился. 
Путники тотчас завернули в пивную.

(Зависть)

Однажды мы сидели с Валентином Катаевым в ложе еще не перестроенного, старого театра Вахтангова и смотрели мою пьесу «Заговор чувств».

Там была маленькая аванложа, и когда мы туда вошли в антракте, то увидели сидевшего одиноко в этой маленькой комнате, в углу, под обоями, большого черного всклокоченного человека. Тут же появился артист Русланов (сын Сергеенки, жившего при Толстом, его биографа) и представил нас неизвестному, оказавшемуся Владимиром Григорьевичем Чертковым.

Естественно, меня взволновало присутствие знаменитого друга Толстого на представлении моей пьесы.

– Вам понравилось? – спросил я.

Он – так вот эта прославленная прямота! – ответил:

– Извините, я глух.


Юрий Олеша, "Ни дня без строчки".

- А отчего, Никит, поле так скучно лежит? Неужели внутри всего света тоска, а только в нас одних пятилетний план?

(Котлован)

Унылый свет стал тускнеть на странице, где уже другое уравнение начало разворачиваться и медленно распускать широкий павлиний хвост. Это его собственная душа вступала в мир испытаний, развертываясь от греха к греху, рассылая сигналы бедствия огнями своих пылающих звёзд и снова свертываясь внутрь, в себя, мало-помалу тускнея, гася светильники и огни. Вот все погасли: и хладная мгла заполнила хаос.

(Портрет художника в юности)

Чиклин вслушался в воздух и пополз осторожно во мрак, стараясь не раздавить девочку на ходу. Двигаться Чиклину пришлось долго, потому что ему мешал какой-то материал, попадавшийся по пути. Ощупав голову девочки, Чиклин дошел затем рукой до лица матери и наклонился к ее устам, чтобы узнать — та ли это бывшая девушка, которая целовала его однажды в этой же усадьбе, или нет. Поцеловав, он узнал по сухому вкусу губ и ничтожному остатку нежности в их спекшихся трещинах, что она та самая.

— Зачем мне нужно? — понятливо сказала женщина. — Я буду всегда теперь одна. — И, повернувшись, умерла вниз лицом.

(Котлован)

Говорят глаза окна души. Не понимаю что было в его глазах и вряд ли когда пойму. Но мир становится другим и глаза тоже, к тому все идет. Не думал что доживу до такого. Где-то там есть настоящий живой пророк разрушения и я не хочу столкнутся с ним. Знаю он действительно существует. Видел дело его рук. Ходил пред теми глазами однажды. И больше не желаю.

(Старикам тут не место)

He looked across the sea and knew how alone he was now. But he could see the prisms in the deep dark water and the line stretching ahead and the strange undulation of the calm. The clouds were building up now for the trade wind and he looked ahead and saw a flight of wild ducks etching themselves against the sky over the water, then blurring, then etching again and he knew no man was ever alone on the sea.

(The Old Man and the Sea)

В этом отношении наши сограждане вели себя, как и все люди, они думали о себе, то есть были в этом смысле гуманистами: они не верили в бич Божий. Стихийное бедствие не по мерке человеку, потому-то и считается, что бедствие — это нечто ирреальное, что оно-де дурной сон, который скоро пройдет. Но не сон кончается, а от одного дурного сна к другому кончаются люди, и в первую очередь гуманисты, потому что они пренебрегают мерами предосторожности. В этом отношении наши сограждане были повинны не больше других людей, просто они забыли о скромности и полагали, что для них еще все возможно, тем самым предполагая, что стихийные бедствия невозможны. Они по-прежнему делали дела, готовились к путешествиям и имели свои собственные мнения. Как же могли они поверить в чуму, которая разом отменяет будущее, все поездки и споры? Они считали себя свободными, но никто никогда не будет свободен, пока существуют бедствия.

(Чума)