Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку в колбасной, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем откровенного врага, откровенно напакостившего нам.

(Король, дама, валет)

Мать, статная, полнорукая дама, называвшая самое себя бой-бабой или казаком (след смутных и извращенных реминисценций из "Войны и мира"), превосходно играла русскую хозяйку, имела склонность к теософии и порицала радио, как еврейскую выдумку. Была она очень добра и очень бестактна, искренно любила ту размалеванную, искусственную Россию, которую вокруг себя понастроила, но иногда скучала невыносимо, в точности не зная, чего ей недостает, ибо, как говорила она, свою-то Россию она вывезла. Дочь же была совершенно равнодушна к этой лубочной квартире, столь непохожей на их тихий петербургский дом, где у мебели, у вещей была своя душа, где в киоте был незабвенный гранатовый блеск и таинственные апельсиновые цветы, где по шелку на спинке кресла была вышита толстая, умная кошка, где была тысяча мелочей, запахов, оттенков, которые все вместе составляли что-то упоительное, и раздирающее, и ничем незаменимое.

(Набоков, Защита Лужина)

Я всегда побаивался выступать в качестве поборника нравственности, ибо в этой роли обязательно становишься самодовольным, а человеку, не лишенному чувства юмора, это не совсем приятно.

(Луна и грош)

Егор всё понял, но как то окостенел и тупо ждал. А Батищев медлил, дарил Егору время до ближайшей остановки. Трамвай, стуча и подрагивая, бежал по зимнему проспекту, но при тусклом вагонном освещении казалось, что за окнами, густо заросшими изморозью, не русский город Батуев, а Панджшерское ущелье, где в стратосферной тьме белеют гранёные и острые льдины Гиндукуша. Да, для Егора трамвай ехал через Панджшер, потому что Егор всегда был там, в Панджшере, и не было у него никакого дембеля.

На остановке «Сорок пятый комбинат» пассажиры сдвинулись с мест, и Олег Батищев, повернувшись боком, выстрелил сквозь бушлат из пистолета с глушителем. Егор Быченко закрыл глаза и лёг на похрапывающего алкаша. Батищев прошёл мимо, внимательно рассматривая Егора, и покинул вагон.

Кондукторша попыталась разбудить Егора Быченко только на конечной.
(Ненастье)

Всё равно потом хлынул дождь.

Он поливал в темноте город Батуев, его типовые панельные пятиэтажки и гастрономы, его площади, парки, промзоны и долгострои. Капли грохотали по жестяным карнизам окон и вспыхивали на свету из комнаты, похожие то ли на монеты, то ли на гильзы. Трамвайные рельсы заблестели в ночи, будто открытые для перезарядки затворы. На тротуарах возле ресторанных витрин стояли бандитские иномарки, и ливень разноцветными огнями бегал по их изысканным обводам, точно чёрный музыкант играл на чёрных роялях.

Промокли и продрогли проститутки, что прогуливались по бульвару; от потёкшей туши они были похожи на несчастных енотов; они соглашались ехать хоть с кем и за полцены. Из амбразур ночных ларьков, вооружившись газовыми баллончиками, осторожно выглядывали продавщицы — это кто так уверенно молотит по прилавкам? Вода просеивалась сквозь ржавую крышу остановки на двух студентов, ожидающих троллейбус, который приедет уже только завтра. Ливень, обнажённый светом одинокого фонаря, закручивался вокруг фонарного столба, словно призрачная стриптизёрша.

(Ненастье)

Он упёрся шестом в берег, и паром, скрежеща днищем по песку, отчалил. На середине реки Арсений поднял голову. Из-за стены кремля показались купола, которых не было видно раньше. Заходящее солнце делало их позолоту двойной. Когда же ударил главный колокол, стало ясно, что звучит он из воды, потому что купола на воде были живее куполов в небе. Их мелкое дрожание отражало силу производимого звука. 

(Лавр)

Когда я в первый раз приехал на Север, я повторял про себя: приучайся воспринимать их как цветных, а не как черномазых, и если бы мне просто почти не пришлось встречаться с ними, я бы потратил напрасно много времени и энергии, прежде чем понял бы, что лучше всего считать всех людей, и черных и белых, тем, чем они считают себя сами, и оставлять их в покое. Так произошло, когда я осознал, что "черномазый" - это не столько личность, сколько форма поведения, своего рода вывернутое наизнанку отражение белых, среди которых он живёт.

(Звук и ярость)

Снаружи, клубясь, летели облака, и тусклые окна вспыхивали и угасали в призрачном движении с востока на запад. По дороге проехал автомобиль, взревывая на песке, и затих в отдалении. Дилси сидела выпрямившись, положив ладонь на колено Бену. Две слезы ползли по ее запавшим щекам, исчезая и появляясь в тысячекратно дробящемся блистании жертв, и самоотречения, и времени.

(Звук и ярость)

До революции, когда никакого Москорепа ещё не существовало в природе, Советским Союзом правили глубокие старцы. То есть они не всегда, конечно, были такими глубокими. Власть они обычно захватывали ещё полными сил и здоровья. И всякий раз принимались за омоложение кадров. Но за время омоложения они обычно успевали состариться и, умудрённые возрастом, приходили к мысли, что наиболее прогрессивной формой правления является форма маразматическая. И держались за свои места до самой смерти.

(Москва 2042)

В каком-то промежутке между двумя захватывающими сезонами она вернулась в Америку, познакомилась со Стивеном Блейном и вышла за него замуж - просто потому, что немножко устала, немножко загрустила.

(По ту сторону рая)

Об озеленении Иркутска:

Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день, и что при этом было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику».

(Мертвые души)

В общество это затянули его два приятеля, принадлежавшие к классу огорченный людей, добрые люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещения и прогресса сделались потом форменными пьяницами.

(Мертвые души)

Когда Дик приехал в Цюрих, у него было меньше ахиллесовых пят, чем понадобилось бы, чтобы снабдить ими сороконожку, но все же предостаточно: то были иллюзии вечной силы, и вечного здоровья, и преобладания в человеке доброго начала, – иллюзии целого народа, порожденные ложью прабабок, под волчий вой убаюкивавших своих младенцев, напевая им, что волк далеко-далеко.

(Ночь нежна)

Кажется, Френсис Скотт умер, не окончив свой лучший и самый грустный роман:

"Когда снова спустились к океану, небо покрывали облака, и у Санта-Моники машину обдало дождем. Свернув на обочину, Стар надел плащ, поднял парусиновый верх родстера.

- Вот и крыша у нас есть, - сказал он.

Дворники пощелкивали на ветровом стекле уютно, как маятник высоких старинных часов. С мокрых пляжей снимались, возвращались в город хмурые автомобили. Потом родстер окунулся в густой туман, обочины зыбко расплылись, а фары встречных машин стояли, казалось, на месте - и вдруг ослепляюще мелькали мимо".

(Последний магнат)

Почему-то мы не стали играть в домино.  Мы были задумчивы и пребывали в благодушно-созерцательном  настроении. День безмятежно догорал в ослепительном блеске. Мирно сверкала  вода; небо, не запятнанное ни одним облачком, было залито благостным и чистым светом;  даже туман над болотами Эссекса был похож на сияющую и тонкую ткань, которая, спускаясь с лесистых холмов,  прозрачными складками драпировала  низменные берега. Но на западе, вверх по течению реки, мрак сгущался с каждой минутой, как бы раздраженный приближением солнца. 

И наконец, незаметно свершая свой путь, солнце коснулось горизонта и из пылающего, белого превратилось в  тусклый красный шар, лишенный лучей и тепла, как будто этот шар должен был вот-вот угаснуть, пораженный  насмерть прикосновением мрака, нависшего над толпами людей.

(Сердце тьмы)

Под дверями кабинок - дефиле дорогих туфель. После обеда кабинки заняты. Длинная прямоугольная рамка с туфлями. Кто-то притоптывает. Кто-то напевает, говорит вслух сам с собой, забыв, что он не один. Газы, кашель, сочные всплески. Дефекация, экскреция, извержение, облегчение, опростание, испражнение. Характерный грохот роликов с туалетной бумагой. Редкий щелчок ножниц для ногтей или депиляции. Истечение. Эмиссия. Оправление, мочеиспускание, деуринация, транссудация, выделение, катарсис - столько синонимов: почему? что мы пытаемся сказать себе всеми этими словами?

(Короткие интервью с подонками)

Вполне может оказаться, что вы просто покажитесь самоосознанно зацикленным на себе придурком, или, типа, очередным манипулятивным псевдопостмодернистским трепачом, который пытается спастись от фиаско, отступив в метаизмерение и прокомментировав само фиаско. Даже при самой благосклонной трактовке вы покажитесь читателям отчаявшимся. Возможно, жалким. В любом случае вы не покажитесь мудрым, уверенным, профессиональным - каким, по притворному мнению читателей, должен быть писатель, написавший то, с помощью чего они сбегают из собственного неразрешимого потока сознания и входят в мир заранее подготовленного мнения. Скорее, вы покажитесь принципиально потерявшимся, запутавшимся, перепуганным и сомневающимся в собственных принципиальных догадках о безотлагательности, схожести и о том, испытывают ли другие глубоко внутри то же, что и вы… другими словами, скорее читателем, что дрожит со всеми нами в окопной грязи, чем Писателем, которого мы предоставляем чистеньким и излучающим властное присутствуе и незыблемую уверенность, когда он координирует всю кампанию из какой-то блистательной абстрактной штаб-квартиры на Олимпе.

(Октет)

... лицемерие, вопиющие противоречия самим себе, и что с самого начала понимаешь, что обязательно будет энтузиазм по поводу тропических лесов и пятнистых сов, творческой медитации, жизнеутверждающей психологии, макробиоза, будет неистовое недоверие ко всему, что, по их мысли, считается властью, при этом там никогда нет даже намека на осмысление форменного авторитаризма, который проявляется в жёстком единообразии их, скажем так, нонконформистской униформы, лексикона, настроений. ...Это богатые детки в рваных джинсах, которые протестуют против апартеида бойкотом южноафриканской травки. ...Снобская наивность, в кавычках, снисходительное сострадание, которое они чувствуют к людям, в кавычках, запертым или заключённым в ортодоксальном американском образе жизни. ...Им не приходит в голову, что сами они стали дистиллятом нарциссизма, материализма и самодовольства, и неосознанного конформизма… Ирония в том, что беспечная телеология Нового Века, Нью-Эйджа - на самом деле точно такая же культурная вседозволенность, какой было Явное предначертание, или Рейх, или диалектика пролетариата, или Культурная революция - все одно и то же. 

(Короткие интервью с подонками, 1999 год)

Всякий день я шел в горы с Эзопом, и ничего-то мне больше не надо было - только вот так ходить в горы, хоть ещё не сошел снег и местами чернела слякоть. Единственным товарищем моим был Эзоп; теперь у меня Кора, а тогда был Эзоп, мой пёс, которого я потом застрелил.

(Пан)

"Осень миновала, дни стали совсем короткие. Первый снег, правда, стаял на солнце, и опять земля лежала голая. И вся трава, вся мошкара погибли.

Люди непонятно затихли, примолкли, задумались, и глаза у них теперь не такие синие и ждут зимы. Уже не слышно больше выкриков с островов, где сушат рыбу, все тихо в гавани, все приготовилось к полярной вечной ночи, когда солнце спит в море. Глухо, глухо всплескивает весло одинокой лодки".

(Кнут Гамсун, Пан. 1894 год)

Прежде, бывало, вольнодумец был человек, который воспитался в понятиях религии, закона, нравственности и сам борьбой и трудом доходил до вольнодумства; но теперь является новый тип самородных вольнодумцев, которые вырастают и не слыхав даже, что были законы нравственности, религии, что были авторитеты, а которые прямо вырастают в понятиях отрицания всего, то есть дикими.

(Анна Каренина)