Видишь ли, друг мой Санчо, сойти с ума, имея на то причину, - в этом нет ни заслуги, ни подвига, но совсем другое дело утратить разум, когда для этого нет никаких поводов.

(Дон Кихот)

- Мы никогда не ошибаемся, если рассчитываем на человеческое свинство, - сказал Служкин. - Ошибаемся, лишь когда рассчитываем на порядочность.

(Географ глобус пропил)

Прежде в глазах Шасты он был обычным подзаборным торчком. Вечно обдолбанным ничтожеством. Денег у него хватало только на самую дешёвую, бросовую траву пополам с семенами и стеблями. Живёт он у мамки в подвале, и водопроводные трубы там урчат, как вздутый живот, готовый пропердеться.

(Ссудный день)

Однако думал я о чем-то другом: может, передо мной модель управляемого будущего, мужчины и женщины, которые, по доброй воле или нет, подчиняются командам из некоего центра. Манекеножизнь. Поспешный вывод? Я думал о здешних порядках, о диске на запястье, по идее позволяющем в любое время определить, где я нахожусь. О своей комнате. Сложно объяснить, но, маленькая и тесная, она тем не менее воплощала тотальность. Подумал и о других вещах - коридорах, виражах, искусственном саде, пищеблоках, не поддающееся определению еде и о том, где грань между утилитаризмом и тоталитаризмом.

(Ноль К)

Но сколько бы такие, как я, не твердили про целебный мирный атом, большинство окружающих, включая коллег из других областей медицины, продолжают ассоциировать радиацию с кунсткамерными ужасами, которым место в катакомбах. С глаз долой, из сердца вон. И радиологические отделения всей Земли продолжают делить жилплощадь с анатомическим театром, моргом и прачечной.

(Нью-йоркский обход)

Лона. Ты спрашиваешь, кому навредила ложь? Загляни в свою душу - а она не пострадала тогда?

Берник. Кому в душу не загляни, всегда найдется червоточина, которую человек красиво замазывает.

Лона. И вы называете себя столпами общества!

Берник. Лучшей опоры у общества нет.

(Ибсен, Столпы общества)

- Если бы мы были в России, Кларочка, то за вами ухаживал бы земский врач или какой-нибудь солидный архитектор. Вы как - любите Россию?

- Очень.

- То-то же. Россию надо любить. Без нашей эмигрантской любви России - крышка. Там ее никто не любит.

(Машенька)

Человека лишнего, человека, широкой, спокойной спиной мешающего нам протиснуться к вокзальной кассе или к прилавку в колбасной, мы ненавидим куда тяжелее и яростнее, чем откровенного врага, откровенно напакостившего нам.

(Король, дама, валет)

Мать, статная, полнорукая дама, называвшая самое себя бой-бабой или казаком (след смутных и извращенных реминисценций из "Войны и мира"), превосходно играла русскую хозяйку, имела склонность к теософии и порицала радио, как еврейскую выдумку. Была она очень добра и очень бестактна, искренно любила ту размалеванную, искусственную Россию, которую вокруг себя понастроила, но иногда скучала невыносимо, в точности не зная, чего ей недостает, ибо, как говорила она, свою-то Россию она вывезла. Дочь же была совершенно равнодушна к этой лубочной квартире, столь непохожей на их тихий петербургский дом, где у мебели, у вещей была своя душа, где в киоте был незабвенный гранатовый блеск и таинственные апельсиновые цветы, где по шелку на спинке кресла была вышита толстая, умная кошка, где была тысяча мелочей, запахов, оттенков, которые все вместе составляли что-то упоительное, и раздирающее, и ничем незаменимое.

(Набоков, Защита Лужина)

Я всегда побаивался выступать в качестве поборника нравственности, ибо в этой роли обязательно становишься самодовольным, а человеку, не лишенному чувства юмора, это не совсем приятно.

(Луна и грош)

Егор всё понял, но как то окостенел и тупо ждал. А Батищев медлил, дарил Егору время до ближайшей остановки. Трамвай, стуча и подрагивая, бежал по зимнему проспекту, но при тусклом вагонном освещении казалось, что за окнами, густо заросшими изморозью, не русский город Батуев, а Панджшерское ущелье, где в стратосферной тьме белеют гранёные и острые льдины Гиндукуша. Да, для Егора трамвай ехал через Панджшер, потому что Егор всегда был там, в Панджшере, и не было у него никакого дембеля.

На остановке «Сорок пятый комбинат» пассажиры сдвинулись с мест, и Олег Батищев, повернувшись боком, выстрелил сквозь бушлат из пистолета с глушителем. Егор Быченко закрыл глаза и лёг на похрапывающего алкаша. Батищев прошёл мимо, внимательно рассматривая Егора, и покинул вагон.

Кондукторша попыталась разбудить Егора Быченко только на конечной.
(Ненастье)

Всё равно потом хлынул дождь.

Он поливал в темноте город Батуев, его типовые панельные пятиэтажки и гастрономы, его площади, парки, промзоны и долгострои. Капли грохотали по жестяным карнизам окон и вспыхивали на свету из комнаты, похожие то ли на монеты, то ли на гильзы. Трамвайные рельсы заблестели в ночи, будто открытые для перезарядки затворы. На тротуарах возле ресторанных витрин стояли бандитские иномарки, и ливень разноцветными огнями бегал по их изысканным обводам, точно чёрный музыкант играл на чёрных роялях.

Промокли и продрогли проститутки, что прогуливались по бульвару; от потёкшей туши они были похожи на несчастных енотов; они соглашались ехать хоть с кем и за полцены. Из амбразур ночных ларьков, вооружившись газовыми баллончиками, осторожно выглядывали продавщицы — это кто так уверенно молотит по прилавкам? Вода просеивалась сквозь ржавую крышу остановки на двух студентов, ожидающих троллейбус, который приедет уже только завтра. Ливень, обнажённый светом одинокого фонаря, закручивался вокруг фонарного столба, словно призрачная стриптизёрша.

(Ненастье)

Он упёрся шестом в берег, и паром, скрежеща днищем по песку, отчалил. На середине реки Арсений поднял голову. Из-за стены кремля показались купола, которых не было видно раньше. Заходящее солнце делало их позолоту двойной. Когда же ударил главный колокол, стало ясно, что звучит он из воды, потому что купола на воде были живее куполов в небе. Их мелкое дрожание отражало силу производимого звука. 

(Лавр)

Когда я в первый раз приехал на Север, я повторял про себя: приучайся воспринимать их как цветных, а не как черномазых, и если бы мне просто почти не пришлось встречаться с ними, я бы потратил напрасно много времени и энергии, прежде чем понял бы, что лучше всего считать всех людей, и черных и белых, тем, чем они считают себя сами, и оставлять их в покое. Так произошло, когда я осознал, что "черномазый" - это не столько личность, сколько форма поведения, своего рода вывернутое наизнанку отражение белых, среди которых он живёт.

(Звук и ярость)

Снаружи, клубясь, летели облака, и тусклые окна вспыхивали и угасали в призрачном движении с востока на запад. По дороге проехал автомобиль, взревывая на песке, и затих в отдалении. Дилси сидела выпрямившись, положив ладонь на колено Бену. Две слезы ползли по ее запавшим щекам, исчезая и появляясь в тысячекратно дробящемся блистании жертв, и самоотречения, и времени.

(Звук и ярость)

До революции, когда никакого Москорепа ещё не существовало в природе, Советским Союзом правили глубокие старцы. То есть они не всегда, конечно, были такими глубокими. Власть они обычно захватывали ещё полными сил и здоровья. И всякий раз принимались за омоложение кадров. Но за время омоложения они обычно успевали состариться и, умудрённые возрастом, приходили к мысли, что наиболее прогрессивной формой правления является форма маразматическая. И держались за свои места до самой смерти.

(Москва 2042)

В каком-то промежутке между двумя захватывающими сезонами она вернулась в Америку, познакомилась со Стивеном Блейном и вышла за него замуж - просто потому, что немножко устала, немножко загрустила.

(По ту сторону рая)

Об озеленении Иркутска:

Он заглянул и в городской сад, который состоял из тоненьких дерев, дурно принявшихся, с подпорками внизу в виде треугольников, очень красиво выкрашенных зеленою масляною краскою. Впрочем, хотя эти деревца были не выше тростника, о них было сказано в газетах при описании иллюминации, что «город наш украсился, благодаря попечению гражданского правителя, садом, состоящим из тенистых, широковетвистых дерев, дающих прохладу в знойный день, и что при этом было очень умилительно глядеть, как сердца граждан трепетали в избытке благодарности и струили потоки слез в знак признательности к господину градоначальнику».

(Мертвые души)

В общество это затянули его два приятеля, принадлежавшие к классу огорченный людей, добрые люди, но которые от частых тостов во имя науки, просвещения и прогресса сделались потом форменными пьяницами.

(Мертвые души)

Когда Дик приехал в Цюрих, у него было меньше ахиллесовых пят, чем понадобилось бы, чтобы снабдить ими сороконожку, но все же предостаточно: то были иллюзии вечной силы, и вечного здоровья, и преобладания в человеке доброго начала, – иллюзии целого народа, порожденные ложью прабабок, под волчий вой убаюкивавших своих младенцев, напевая им, что волк далеко-далеко.

(Ночь нежна)

Кажется, Френсис Скотт умер, не окончив свой лучший и самый грустный роман:

"Когда снова спустились к океану, небо покрывали облака, и у Санта-Моники машину обдало дождем. Свернув на обочину, Стар надел плащ, поднял парусиновый верх родстера.

- Вот и крыша у нас есть, - сказал он.

Дворники пощелкивали на ветровом стекле уютно, как маятник высоких старинных часов. С мокрых пляжей снимались, возвращались в город хмурые автомобили. Потом родстер окунулся в густой туман, обочины зыбко расплылись, а фары встречных машин стояли, казалось, на месте - и вдруг ослепляюще мелькали мимо".

(Последний магнат)