Итак, как и обещал, слега восторженный рассказ о “Моем Часослове” - романе без слов Франса Мазереля. Сначала немного контекста, а во втором посте - собственно про сам роман, так что если вы, в отличие от меня, легко воспринимаете произведения as is, просто смело пролистывайте дальше, а к этому посту вернетесь потом.

Какой ещё “роман без слов”? Это странный жанр, черпающий свои истоки из самой природы комикса - возможности последовательных изображений рассказывать историю. Но именно как направление роман без слов вспыхнул и потух за какие-то тридцать лет - с конца 1910-х до начала 1950-х.

Так это комиксы? И да, и нет. Если спросить у Мазереля, рисовал ли он комикс, сначала он бы вообще не понял вопрос, а потом скорее всего обиделся. В Бельгии и Франции конца 1910-х комиксы в современном смысле только начали появляться, а первые популярные серии вроде “Бекассин” воспринимались как расширенные газетные карикатуры, и оценивались обществом примерно так же высоко (то есть очень низко). А Мазерель считал себя художником, приспособившим язык немецкого экспрессионизма для создания рассказов о социальных и экзистенциальных проблемах, при чём тут дешевые развлечения. Но если отвлечься от качественных характеристик, это безусловно история рассказанная последовательностью изображений, то есть комикс. Более того, важная для Мазереля возможность делать искусство для широкого круга людей, воспроизводимость и тиражируемость “Часослова” - одно из свойств, которые отличает современный комикс.

А что, он правда популярный был? Невероятно. Причем это была постепенная история. Первые тиражи “Часослова” не сильно отличались от амбициозного студенческого зина - 200 экземпляров во Франции в 1919, 600 в США в 1922. При этом печатались они в прямом смысле с оригинальных гравюр по дереву. А уже через пару лет начали выходить увеличенные “народные” тиражи с гальванопластин - для начала на 10 тысяч экземпляров, а к концу 1920-х общие тиражи “Часослова” приблизились к сотне тысяч. Правда у такой популярности была обратная сторона: в одном из изданий по цензурным соображениям выкинули два кадра, в одном главный герой занимался сексом с секс-работницей, но еще обиднее потеря второго, где карикатурно гигантский герой мочится на город. И многие последующие издания до 1972 года выходили в таком усеченном формате, пока исчезнувшие кадры не были восстановлены (по ссылке именно такое полное издание).

А кем вообще был Мазерель? Он родился в северной Бельгии в 1889, учился во Франции, а во время Первой мировой, как убежденный пацифист, укрывался от призыва в Швейцарии. Затем жил в Германии, где и стал одним из главных популяризаторов романа без слов и социальной ксилографии. Но на первые роли так никогда и не вышел: его сильными сторонами были жанры, которые тогда не считались “высоким” искусством, что мешало институциональному признанию. А приход к власти нацистов и вовсе на пятнадцать лет перекрыл им кислород, в результате чего к полноценной работе Мазерель смог вернуться только после 1945-го, когда романы без слов уже не очень могли противостоять что кино, что современному комикс. В итоге, он дожил до 1972-го в комфорте и почете, но за пределами массовой популярности или известности.

Напоминаю ссылку на "Мой Часослов", который вы можете абсолютно легально прочитать в Internet Archive.

О чем это вообще? Главный герой “Моего часослова” - безымянный мужчина. Мы видим, как он спускается с поезда и затем начинает… жить. Чем он занимается? Ничем конкретно и в то же время всем. Он то оказывается на заводе с рабочими, то в поле с крестьянами, то с уличными воришками, то буквально танцует канкан. Он кутит, путешествует, он спасает жизни, он освобождает попавших в рабство, он выступает метеористом и тушит городской пожар, помочившись на него. Он любит, ответно и безответно, он занимается сексом, он теряет близких. Он живёт и наконец умирает. Но в этой смерти находит освобождение, и кадры где его душа в гневе растаптывает сердце, а потом счастливо шагает по Земле - невероятные, что в контексте, что без.

И откуда такая популярность? А вот и самый сложный вопрос в любой истории искусств, на который все равно никогда нельзя дать единственно верный ответ. Для начала, это безусловно эффектно: контрастные черно-белые цвета, выразительная мимика, штрихи и пятна, все работает на то что каждое изображение само по себе работает как самодостаточная картина. А уж их последовательность оказывается гораздо больше, чем сумма красивых изображений.

Во-вторых, “Мой Часослов” может быть смешным, а иногда, страшно сказать, эротичным. Там где про культуру привыкли говорить с придыханием и трепетом (РО-СИ-Я, РО-СИ-Я), про такое обычно стыдливо умалчивали. Ну как же, мы тут про высокое, какой тут пердеж главного героя в сторону почтенной публики или, о господи, сцены секса. Но они такая же часть книги как и поэтический финал, и не упоминать их, когда мы говорим о книге со стотысячными тиражами, значит немного играть на поле издателей-цензоров, выкинувших две неудобные гравюры.

Но, конечно, просто объяснять все шуточками значит упрощать в обратную сторону. Главное, на мой взгляд, это универсальность “Моего Часослова”. Сама форма, роман без слов, позволяет читать его любому, вне зависимости от грамотности или знания языка. Ничего в романе не поддается точному атрибутированию - ни города, ни люди, ни, в особенности бессловесный главный герой. Он в чем-то похож на жовиального мифологического трикстера, меняющего облик и путешествующего по миру. Главный герой “Часослова” формально остается одним и тем же, но с учетом комиксной проекции читателя на главного героя, тоже оказывается аватаром сотен тысяч людей и их жизненных ситуаций. Путь героя “Часослова” к высвобождению души - это мифологический (или, если хотите, религиозный) путь к столь желанному освобождению. Это катарсис человеческого страдания, который жаждали читатели романа, совсем недавно пережившие Первую мировую войну, будь то на фронте или в тылу. Но та самая бессловесность делает “Часослов” не только произведением про травму Первой мировой, но и универсальным романом о жизни каждого из нас.

(я обещаю больше не шутить)

На Kotaku вышел текст с говорящим заголовком: “Ваша любимая манга не важнее здоровья её автора”. Мысль, казалось бы, простая, очевидная и важная. Но каждый из нас наверняка слышал подобные претензии, причем не только в мире манги (сколько всего выслушал Мартин про выход следующей книги, м?), но в ее случае они совсем губительны - в статье есть довольно мрачные истории вроде Ёсихиро Тогаси, который буквально может рисовать только лёжа, или как у Эйитиро Оды остается на 4 часа на сон.

Индустрия манги, как и остальной японский бизнес, неотделима от чудовищных рабочих графиков, переработок и выгорания. А добавим к этому еще и тенденцию ориентироваться на “старших”, и вспомним что родоначальник современной манги, Осаму Тэдзука был как раз невероятным трудоголиком. Помню поразивший меня момент в одном из телерепортажей о Тэдзуке: он летит из Японии во Францию на выставку, но не успевает сдать последние три страницы комикса. И он дорисовывает их по дороге, чтобы первым делом по приезде факсом отправить их в издательство. И в этот момент Тэдзука уже не какой-то начинающий автор, который боится упустить свой шанс. Он патриарх, живой классик и любой другой превосходный эпитет - и все равно работает на износ. Что, как личный выбор, достойно только восхищения. Но как основа для индустрии это абсолютно разрушительно для авторов.

И, главное, выжатая из себя работа редко оказывается лучшей. А если и оказывается, то стоит ли это здоровья авторов вашей любимой манги. В статье приводится отличная цитата из Такехико Иноуэ, написавшего одну из трех моих любимых манг Slam Dunk и (пока) недописавшего замечательный Vagabond

“Хиатус мне кажется своего рода смертью для художника, что, понимаю, может показаться излишне драматичным, но я тащу за собой слишком много багажа, и я знаю что стану лучше как художник если от него избавлюсь. Уверен, eсли я вернусь в это состояние невинности, моя манга станет в несколько раз лучше той, на которую я сейчас способен. Если же я вернусь к работе до того, то, вероятно, снова окажусь там же где я сейчас. Ну то есть, наверняка у меня получится выдать что-то приличное просто из чувства профессионального долга - но это не будет чем-то выдающимся. Хотя по правде говоря, тот факт что я всё ещё говорю о “выдающемся”, само по себе знак что этот багаж со мной. В любом случае, я пока не вернусь к “Vagabond”; мне кажется что только так я в итоге смогу создать что-то, что кажется мне правильным”.

Из комикса "Дайте мему спокойно умереть" Alligator Loki #10

Ну то есть, чутка неловко, когда в комикс вставляют кадр исключительно чтобы выложить потом в сеть. Но... и комиксы сами себя не продадут, и изначальный мем хороший, и марвеловский вариант довольно милый - хотя бы из-за аллигатора.