Пообещал себе не говорить о супергеройских фильмах и продержался... чуть больше месяца. Ну, хоть что-то. Но, в свое оправдание, я сейчас и не совсем про сам фильм.

В видео по сслыке Тайка Вайтити и Тесса Томпсон разбирают сцену из нового "Тора". Судя по всему, без особых спойлеров.. Но вот в моменте с которого все начинается по ссылке, они смотрят на сцену и довольно бодро обсуждают какая она нереалистичная. С одной стороны, ну, да - это вполне привычная для марвеловских фильмов довольно плоская и искусственная картинка. Не плохая, не хорошая, стандартная. Но с другой стороны, Тайка, чувак, это твой фильм, эту сцену обрабатывали твои коллеги VFX-художники,а не какие-то непонятные умпа-лумпы. И работают они, судя по всему, в довольно паскудных условиях. И когда ты весь такой нарядный вместе с замечательной Томпсон иронизируешь по сути над их работой, это немного эээээ.

При этом, я с симпатией отношусь к Вайтити и его фильмам, что для MCU, что независимым. И, наоборот, от марвеловской кино/телевселенной выпадаю стремительно из-за того что мне хватает комиксов для бесконечного нарратива про тех же самых героев (я все смотрю с запозданием и сейчас на "Вечных", потому что если буду смотреть все вовремя то полезу куда-нибудь сраться, а я для этого слишком стар). Я вполне допускаю, что он отделен от обработки фильма тремя рядами корпоративных барьеров и ему может быть обидно за результат.

Но когда сам создатель фильма показательно относится к нему чуть свысока это уже как-то совсем делает все безрадостным и бесперспективным.

Итак, как и обещал, слега восторженный рассказ о “Моем Часослове” - романе без слов Франса Мазереля. Сначала немного контекста, а во втором посте - собственно про сам роман, так что если вы, в отличие от меня, легко воспринимаете произведения as is, просто смело пролистывайте дальше, а к этому посту вернетесь потом.

Какой ещё “роман без слов”? Это странный жанр, черпающий свои истоки из самой природы комикса - возможности последовательных изображений рассказывать историю. Но именно как направление роман без слов вспыхнул и потух за какие-то тридцать лет - с конца 1910-х до начала 1950-х.

Так это комиксы? И да, и нет. Если спросить у Мазереля, рисовал ли он комикс, сначала он бы вообще не понял вопрос, а потом скорее всего обиделся. В Бельгии и Франции конца 1910-х комиксы в современном смысле только начали появляться, а первые популярные серии вроде “Бекассин” воспринимались как расширенные газетные карикатуры, и оценивались обществом примерно так же высоко (то есть очень низко). А Мазерель считал себя художником, приспособившим язык немецкого экспрессионизма для создания рассказов о социальных и экзистенциальных проблемах, при чём тут дешевые развлечения. Но если отвлечься от качественных характеристик, это безусловно история рассказанная последовательностью изображений, то есть комикс. Более того, важная для Мазереля возможность делать искусство для широкого круга людей, воспроизводимость и тиражируемость “Часослова” - одно из свойств, которые отличает современный комикс.

А что, он правда популярный был? Невероятно. Причем это была постепенная история. Первые тиражи “Часослова” не сильно отличались от амбициозного студенческого зина - 200 экземпляров во Франции в 1919, 600 в США в 1922. При этом печатались они в прямом смысле с оригинальных гравюр по дереву. А уже через пару лет начали выходить увеличенные “народные” тиражи с гальванопластин - для начала на 10 тысяч экземпляров, а к концу 1920-х общие тиражи “Часослова” приблизились к сотне тысяч. Правда у такой популярности была обратная сторона: в одном из изданий по цензурным соображениям выкинули два кадра, в одном главный герой занимался сексом с секс-работницей, но еще обиднее потеря второго, где карикатурно гигантский герой мочится на город. И многие последующие издания до 1972 года выходили в таком усеченном формате, пока исчезнувшие кадры не были восстановлены (по ссылке именно такое полное издание).

А кем вообще был Мазерель? Он родился в северной Бельгии в 1889, учился во Франции, а во время Первой мировой, как убежденный пацифист, укрывался от призыва в Швейцарии. Затем жил в Германии, где и стал одним из главных популяризаторов романа без слов и социальной ксилографии. Но на первые роли так никогда и не вышел: его сильными сторонами были жанры, которые тогда не считались “высоким” искусством, что мешало институциональному признанию. А приход к власти нацистов и вовсе на пятнадцать лет перекрыл им кислород, в результате чего к полноценной работе Мазерель смог вернуться только после 1945-го, когда романы без слов уже не очень могли противостоять что кино, что современному комикс. В итоге, он дожил до 1972-го в комфорте и почете, но за пределами массовой популярности или известности.

Напоминаю ссылку на "Мой Часослов", который вы можете абсолютно легально прочитать в Internet Archive.

О чем это вообще? Главный герой “Моего часослова” - безымянный мужчина. Мы видим, как он спускается с поезда и затем начинает… жить. Чем он занимается? Ничем конкретно и в то же время всем. Он то оказывается на заводе с рабочими, то в поле с крестьянами, то с уличными воришками, то буквально танцует канкан. Он кутит, путешествует, он спасает жизни, он освобождает попавших в рабство, он выступает метеористом и тушит городской пожар, помочившись на него. Он любит, ответно и безответно, он занимается сексом, он теряет близких. Он живёт и наконец умирает. Но в этой смерти находит освобождение, и кадры где его душа в гневе растаптывает сердце, а потом счастливо шагает по Земле - невероятные, что в контексте, что без.

И откуда такая популярность? А вот и самый сложный вопрос в любой истории искусств, на который все равно никогда нельзя дать единственно верный ответ. Для начала, это безусловно эффектно: контрастные черно-белые цвета, выразительная мимика, штрихи и пятна, все работает на то что каждое изображение само по себе работает как самодостаточная картина. А уж их последовательность оказывается гораздо больше, чем сумма красивых изображений.

Во-вторых, “Мой Часослов” может быть смешным, а иногда, страшно сказать, эротичным. Там где про культуру привыкли говорить с придыханием и трепетом (РО-СИ-Я, РО-СИ-Я), про такое обычно стыдливо умалчивали. Ну как же, мы тут про высокое, какой тут пердеж главного героя в сторону почтенной публики или, о господи, сцены секса. Но они такая же часть книги как и поэтический финал, и не упоминать их, когда мы говорим о книге со стотысячными тиражами, значит немного играть на поле издателей-цензоров, выкинувших две неудобные гравюры.

Но, конечно, просто объяснять все шуточками значит упрощать в обратную сторону. Главное, на мой взгляд, это универсальность “Моего Часослова”. Сама форма, роман без слов, позволяет читать его любому, вне зависимости от грамотности или знания языка. Ничего в романе не поддается точному атрибутированию - ни города, ни люди, ни, в особенности бессловесный главный герой. Он в чем-то похож на жовиального мифологического трикстера, меняющего облик и путешествующего по миру. Главный герой “Часослова” формально остается одним и тем же, но с учетом комиксной проекции читателя на главного героя, тоже оказывается аватаром сотен тысяч людей и их жизненных ситуаций. Путь героя “Часослова” к высвобождению души - это мифологический (или, если хотите, религиозный) путь к столь желанному освобождению. Это катарсис человеческого страдания, который жаждали читатели романа, совсем недавно пережившие Первую мировую войну, будь то на фронте или в тылу. Но та самая бессловесность делает “Часослов” не только произведением про травму Первой мировой, но и универсальным романом о жизни каждого из нас.