Я горела так сильно, как только могла,
Фитили — это двадцать четыре моих ребра,
Распалялся рассвет, все сильнее сиял —
Ты не взял.

Пепелище ласкали ладони весны,
Вместо сердца горящий комочек — остыл,
Крики стихли и ночь началась длинной в смерть:
как могли вы такое
не захотеть?

Мне пришлось повзрослеть через страхи и боль,
Собирать по кусочкам икону с собой,
И понять: ничего не тушили, не жгли

Всего навсего
отошли

Я несчастный нарцисс и со мной так нельзя,
Я смотрю на себя сквозь чужие глаза,
Я чертовски прекрасна, прекрасна назло,
Чтобы вас от меня
трясло.

Но когда кто угодно отводит свой взгляд,
Хор из маленьких жадных моих чертенят
Начинает вгрызаться в меня изнутри —
Посмотри на себя, посмотри, посмотри!

«Ты убожество, мелкая грязная дрянь» —
Они вторят друг другу и им вторю я,
Я — ничтожество, скука, я лишняя, пыль

Не смотри,
не смотри
не смотри!

Ты не смотришь — я рьяно себя изгрызу,
Я — несчастная мразь, что забыта внизу —
Но твой взгляд подожжет все мои фитили
И я снова горю —
Смотри.

Где «может быть» = пространство для маневра,
где пальцы кружат вальс на чьих-то рёбрах,
где вечер загорается и мёдом
перетекает в ночь,
но тает слишком быстро,
где радужки не видно из-за искр,
где время растворяется в пространстве,
где до истомы хочется остаться…

Мы где угодно будем, кроме «там»,
по парам будем виться по углам,
утопим страсть в канавах лишних драм,
и быт в постели третьим ляжет к нам,

Но умоляю помнить — вечер был!
глаза горели нежностью любви,
стекала в ночь мелодия двоих,
туда тропинки юности вели,
там тени наших душ, там снег и страсть,
туда так страшно больше не попасть,

Я рвусь из нынешнего «здесь» так много лет,
Я там, где «может быть» — скорее всего «нет»

Аллергия на персики, апельсины и на тебя;
очень хочется — но последствия больно жгут,
либо сыпь на полрожи, либо глаза горят
и на шею как будто наложен жгут.

Так туго дышать —
я вызываю такси,
приезжаю к тебе и снова на вдохе резь ,
ты умеешь так странно меня бесить,
что хочется целоваться,
но ты не лезь;
у меня аллергия.
в побочках больные сны,
на завтрак — двенадцать градусов, закусь — снег,
мы ни капли друг в друга не влюблены,
мы только играем в игры, которые не для всех,

но не хочу,
не играю,
мне очень больно,
мы на этой ноте прощаемся навсегда
я ставлю жирную точку, я ставлю её сегодня.

(—Малыш, ты приедешь?
—...да)

Давай так;
я буду делать вид,
что стесняюсь смотреть в глаза.
ты будешь делать вид,
будто веришь в застенчивость поз.

Пальцы волнением мять (пряди волос — нельзя;
слишком приторно и нелепо, романтический передоз)

Давай имитировать тайну, интригу и лёгкий бред,
скрывая усталость от этих
банально-дешёвых драм,
ты исподлобья смотришь —
а я читаю памфлет.

Конечно, игра нелепа, но я без неё не дам.

Мимо нежности —
сразу дальше,
друг друга ровняя на грани
между искренностью и фальшью.

— А дальше что?
— Я не знаю..

А дальше дым бьёт по лёгким обнимая язык на вдохе,
и дальше рукопожатий никогда не зайдём, уж точно.
Эта мысль проста и лжива, и мы, как всегда, не против.

А правда живёт в деталях и здесь она

между

строчек

Если б Андрюша в школе не решал за меня задачи
по физике, химии и математике, все было бы по-другому, или не было бы, я не знаю. Но


Андрюша был слишком влюбчивый — спасибо тебе, Андрюша,
ни черта кроме Фета и Тютчева
не запомнилось, потому что:

в классе у первой выросла грудь,
а по парте сосед — отличник,
мне было просто понять лит-ру
сколько-нибудь прилично,
всё остальное решал мне он —
синус, косинус, площадь, радиус,
Джоуль, Паскаль, Архимед и Ом,

Когда выросли — мы потрахались

ну, не то что за аттестат,
а скорее по старой дружбе,
это было семь лет назад,
странный секс в стиле экстра фьюжен,

А я так и осталась дура
без малейшего представления,
как работает сверхструктура,
обитая внутри материи
и живу теперь наугад
и наощупь, не зная правил,
притяжение — лишь назад,
у фигуры поплыли грани,
уравнения в голове
с переменными в виде членов
не решаются по сей день,
нет ответа для тех примеров,
что подбрасывает судьба
я в законе инерции
— тело,


жаль, что только Андрюша знал
что и как мне делать.

Стремительно летели ноябри,
с деревьев шумно падала латунь,
давай в сто первый раз проговорим
все правила и тонкости «люблю»;
грань слишком соблазнительно тонка,
и все равно находится предлог,
по экспоненте вниз твоя рука,
глубокий вдох…

Что чувствуешь, когда тугая тьма
Сжимает горло нервным комом слез?
Шагами пьяными под шелест ноября,
Несет очередной прощальный тост,
И уронить стоящих крепче всех,
Поставить командиров в хвост полка,
Святым подбросить самый страстный грех,
Чтоб дать понять насколько же тонка

Граница между «можно» и «нельзя»,
И между «я хочу» и «я боюсь»,
«Я рядом» и «плевать, я же сказал
что занят и потом перезвоню»,

Летели мимо наши ноябри,
С деревьев шумно падала латунь,
А мы
Горели — тлели, таяли — текли,
но брали себя в руки к декабрю

«кем ты вырастешь»/«кем ты станешь» звучало из каждой щели,
каков итог?

скоп проекций и ожиданий обрушили в колыбель и
вот я никто.

мне плюются в лицо с вершин,
тех,
которых я не достиг

и теперь вместо запятых
в моей речи звучит
«прости»

Ненавижу сопли,
упрёки,
кирке,
Я сильнее всех (если вдруг кто спросит),
но прильну губами к резьбе бутылки
в декабре,
мне исполнится
28.

У меня в руке тридцать три ладони,и у них такие родные пальцы,

снова нервное что-то под сердцем стонет, но по нотам, так что́ — нельзя придраться.

Только быть бы мне тише,
спокойней,
крепче,
и уже, наконец, проработать папу,

но раздевшись и гордо расправив плечи, я опять вхожу в свой любимый паттерн.

Помоги мне, боже,
простить ублюдков,
научиться верить,
не жить впустую,
умоляю,
дай мне
еще минутку,
и я сильнее разочарую:

у меня есть деньги, есть секс и внешность, от меня у пары мужчин паничка, психи с криками резко сменяет нежность, я — упрек, я — холод, я невротичка, в этой жизни уже нихера не надо, ни любви ни нежности — я наелась, не ищу нигде ничьего ни взгляда, ни намека, мне так
всегда хотелось,

но.

Знаю, скоро совсем посереет небо, в мой динамик снова ворвутся барды, снег на темя посыпется мне, как пепел и я взвою, вспомнив, как больно падать,
мне не выреветь этого, мне не скрыться, лишь декабрь кладёт на дороги проседь — как я снова теряю все маски-лица, мне опять исполняется
28.

Жизнь в целом можно описать
Пятью стихами Губермана:
Обидно крайне умирать,
Пожив так неприлично мало,
Кто будет, если меня нет,
ломиться в двери?
Ходить куда-то не туда
совсем не с теми?

Попутный ветер обругав за холод в спины,
Мы все себя до пор сих не простили
За жгучее желание в костях
Быть теми, кем никак не можем стать.

Пощупать счастье мне никак не удается,
Из пальцев ускользает суть момента;
Я словно для кротов дневное солнце
И проститутка в мире импотентов

И мне зарядит оплеуху судьба в надежде подсказать
как делать надо,
как не надо
и как вообще сука нельзя,
но я опять
полезу в воду не зная броду
и вода
всего плюс два,
она чернеет
и нет там дна.

А я опять на газ на красный,
опять свернула под кирпич,
там тело всмятку лихорадит, кошмар
и сонный паралич,
там щеки щиплет на морозе от рассекающих их слез,
хоть в целом похеру на щеки, на слезы, боль и на мороз —
за ситуацию досадно —
клялась что «не», но снова я
раздетой, вспоротой и пьяной курю у двери декабря.

Вселенная пошлет не знаки, а на три буквы — поделом.
Ступаю шаг — разрыв мениска и пятиместный перелом,
меня, как псину, мокрой мордой в последствий кучу ткнет судьба,
но я опять ныряю в омут где нету дна и минус два.

Взгляд уперев в вензеля шерстяные на красном ковре, тыча пальцем внутри,
малыш захолустной панельки России боится заснуть один.

Вот узор поплывет и слезинки впитает край от выцвевшего белья,
пока он засыпает, его обнимает колючий озноб февраля.

Утро холодом выдернет нас из постели, и опять Aquafresh, Nescafe и LD —
неизменные всадники новой недели,
новой только по цифрам на календаре.

Мне так холодно, Господи, больно и тошно, и усталость кусает мне мышцы и грудь, а внутри меня та одинокая крошка, что не может никак уснуть. Ниспошли мне смирения малую толику, на душе ведь не счесть рубцов, потерявшая смысл многолетняя хроника лишь морщинит мое лицо, я баюкаю сердце в ладонях истрепанных под скулящие «баю-бай», что-то в нём обещает мне ласковым шепотом, что когда-то пройдет февраль

Равняйсь.

Не беги,
умоляю,
от страхов, ссутулясь,
не будь среди этих трусов,
держи равновесие даже целуясь,
как завещал Бутусов.

Всё проходит, как мерзкий апрельский снег,
только наша любовь не в счёт,
если будешь сильнее, чем эти все —
значит всё это скоро
пройдёт.

Смирно!

Стой, заземлись, обними сам себя
в перекур между сном и явью,
как бы ни был суров гордый нрав ноября,
сохраняй верность пьяному маю,

Всем здесь страшно, и больно здесь тоже всем,
все мы дети в чехлах из взрослых,
чем быстрее бежал из прогнивших систем,
тем сильнее застрял.
Всё просто.

Вольно...

... выдохни.
справимся.
плечи вниз,
стой без страха, расслабив тело,
можно вечно плутать в лабиринте реприз,
по ошибкам прыжки пробелом.

Выходи
из спирали
бесцельных драм,
от себя бежать слишком больно.
Ты — весь мир.
Ты — везде.
Обними себя сам,
и расслабься,
р а с с л а б ь с я....

...вольно

Боже, прости мой взгляд, что так пуст и сер,
мои руки, что боли с трудом не знали,
и что лучше цветов — шедевральный твоих созданий,
для меня перевод на Сбер.

Извини, что такая дурная дочь,
я ищу тебя много лет в своем нищем сердце,
но от лжи и боли там мало места,
и меньше каждую ночь.

Мне неважно как, но спасибо, что сохранил;
мое тело всегда в тепле и комфорте спален,
и от трех тюльпанов в сверкающем целофане,
от прямых дорожек и жгущих игл.

От плохих мужчин и хороших женщин,
получаю больше, а стою меньше,
и все это до крови мне эго чешет,
а я жадно хочу еще.

Я хочу тебя отыскать скорее,
но вокруг ложь, похоть и бакалея,
взгляд все жестче, пустей, серее
и в груди все сильней печёт.

Мне самой себе объяснить бы, что скрывается во грехе,
что стихи — это не искусство — а ожоги на языке,
что в божественном протоколе — обязательно созидание,
сослагательные глаголы — не являются оправданием,

Правда ценится только тем лишь, что сладка и приятна ложь,
если кажется нищим дервиш — ты дешевле его подошв,
и чем больше гусиных лапок потопталось около глаз,
тем отчетливей понимаешь, что прав Гегель был, а не Маркс,

Объяснить бы себе хотя бы, что любовь это многим больше,
чем гулять по телам губами и приятная дрожь по коже,
что гниль тоже земле полезна,
что война за мир невозможна,
кровь содержит в себе железо
нож добывший её — тоже,
что нельзя разбудить насильно сладко спящего на стекле,
если кажешься некрасивым — то позволил смотреть не тем,
страх потери претит свободе, а свободу не потерять,
объяснить бы себе всё это,
никому чтоб не объяснять.