— лишь бы придраться, бутхилл, — буркнул аргенти и демонстративно растрепал волосы, как будто так было задумано и он не приглаживал их минуту назад. — ты либо ворчишь, либо злишься, либо смеёшься. что тебе вообще нравится? мелочи — это искры к огню жизни, они его питают и поддерживают, без них это уже не человек, а функционирующий...
бутхилл редко слушал столь пространные размышления товарища и уж тем более никогда не пускался в споры с аргенти, потому что разобраться в цветастой речи, да ещё и вразумительно отвечать на эфемерные аргументы было явно игрой, не стоящей свеч.
ковбой засмотрелся на выбившуюся прядь волос друга: та торчала почти под прямым углом, хотя остальные волосы были относительно приглажены. смесь из растрепанности и укладки смотрелась забавно и вызывала какое-то странное чувство, похожее на нежность. волны этого чувства захлестывали бутхилла все чаще и чаще, в такие моменты он задумчиво смотрел перед собой или же на аргенти, если тот был рядом. а тот всегда был рядом. бутхилл и так, впрочем, мало говорил, отдавая предпочтения внутреннему монологу, но эта задумчивость отличалась от обычной — неподвижная, но приятная.
к выбившейся пряди присоединились другие. киборгу вдруг захотелось привести причёску рыцаря в порядок: тут и надежда прекратить ветвистые излияния, и сладость наглого "простохочется", и желание посмотреть на оскорбленное лицо так резко прерванного друга. а ещё хотелось выплеснуть в жесте эту смутную, отвлекающую нежность. бутхилл протянул руку и запустил жесткие пальцы в волосы театрально жестикулирующего аргенти: речь оратора оборвалась на полуслове (вычурном и необязательном). сам аргенти пару раз поморгал и обескураженно (слегка чересчур, отметил бутхилл) взглянул на товарища. ковбой невозмутимо пропустил сквозь пальцы кровавые кудри друга, ещё раз провёл по ним, довёл до нужной степени растрепанности, чтобы выбившиеся пряди не смотрелись по-чужому, и убрал руку.
— бутхилл, что за шутки? — что-то среднее между вопросом и утверждением.
— ты спросил, что мне нравится. в начале речи, — пояснил ковбой на непонимающий взгляд рыцаря. — вот я и подумал, что лучше действиями, а то говорить также хорошо и долго у меня, боюсь, не получилось бы.
аргенти насмешки в последней фразе, к счастью, не заметил. бутхиллу же было чрезвычайно весело наблюдать за обрабатывающим информацию другом.
— бутхилл, прекрати, если хочешь остаться со мной в хороших отношениях. со мной не нужно обращаться как с романтично настроенной девицей, — смешок бутхилл подавил кашлем, — и ты это прекрасно знаешь, так что не используй дешёвые приемы, чтобы развеять свою скуку. я серьёзный человек, может быть, серьёзнее тебя.
— и все же ты замолчал, генти, — фыркнул ковбой.
аргенти всегда хотел казаться старше: употреблял как можно больше терминов, ходил с серьезным, чуть печальным лицом, пил вино только из правильных бокалов и горький двойной эспрессо, хотя терпеть его не мог, и в целом создавал впечатление человека, потрепанного жизнью. создавал, если не приглядываться.
а бутхилл приглядывался и знал, что аргенти стесняется в людных местах жестов, показывающих, что они больше-чем-друзья, именно из-за желания казаться старше и надежнее. аргенти не выглядел намного младше своих лет, не был совсем уж ребёнком, но милым определённо был, как и мечтательным, оттого всё же наивным, глупо наивным. почему аргенти спокойно не жилось в своём возрасте, со своим богемным лицом и привычкой грезить в многочисленных речах никто не знал, не знал, кажется, и сам аргенти. однако этот пунктик друга давал киборгу возможность в любое время позлить рыцаря, что для бутхилла было равно "развлечься".
аргенти наконец открыл было рот, чтобы продолжить возмущаться, но вдруг непроизвольно вздрогнул и клацнул зубами.
— кофе? — участливо предложил бутхилл.
аргенти кивнул, решив, что согреться для него сейчас важнее, чем разводить дискуссию.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
💘8
в моём драмой залитом фильме
у тебя будет главная роль.
режиссёры забьют на сценарий,
и польётся сюжет рекой.
включат музыку, свет потухнет.
тишина поглотит весь зал.
в темноте будут белые буквы —
заголовок на весь экран.
после букв пойдет громкая песня:
фиалки, солнце и мы с тобой.
мы — актёры, и в кинотеатрах
восхитятся нашей игрой.
первоклассно мы сеем ссоры,
чашки бьём и навзрыд кричим.
ну, а после любого раздора,
снова любим и снова молчим.
после ссор наступает утро,
мы проснёмся в сладком бреду.
ты обнимешь меня так крепко,
что сильнее обнять не смогу.
но вместо радости будут слёзы и горе,
расставания под дождём.
драматичный момент, кульминация
и финальная сцена с нашим с тобой самоубийством.
фильм закончится, свет отключат.
всем пора покидать места,
и на сцене после субтитров
будет только наша игра.
у тебя будет главная роль.
режиссёры забьют на сценарий,
и польётся сюжет рекой.
включат музыку, свет потухнет.
тишина поглотит весь зал.
в темноте будут белые буквы —
заголовок на весь экран.
после букв пойдет громкая песня:
фиалки, солнце и мы с тобой.
мы — актёры, и в кинотеатрах
восхитятся нашей игрой.
первоклассно мы сеем ссоры,
чашки бьём и навзрыд кричим.
ну, а после любого раздора,
снова любим и снова молчим.
после ссор наступает утро,
мы проснёмся в сладком бреду.
ты обнимешь меня так крепко,
что сильнее обнять не смогу.
но вместо радости будут слёзы и горе,
расставания под дождём.
драматичный момент, кульминация
и финальная сцена с нашим с тобой самоубийством.
фильм закончится, свет отключат.
всем пора покидать места,
и на сцене после субтитров
будет только наша игра.
моя память — чердак,
пришло время уборки.
соберу все хламьё
и расставлю на полки.
моей радости ленты
разлеглись на полу,
а печаль по осколкам
раскрошилась в углу.
стыд стекает с коробок,
переполненных страхом.
а мечты опадают
безжизненным прахом.
пара старых шкатулок —
в них секретом хранятся
о любви мемуары,
иногда даже снятся.
я с них редко, но бережно
пыль протираю.
как захочется вспомнить,
порой открываю.
эпизоды, видения,
мысли, страхи, падения.
все хранит мой чердак,
от легенд до мгновения.
пришло время уборки.
соберу все хламьё
и расставлю на полки.
моей радости ленты
разлеглись на полу,
а печаль по осколкам
раскрошилась в углу.
стыд стекает с коробок,
переполненных страхом.
а мечты опадают
безжизненным прахом.
пара старых шкатулок —
в них секретом хранятся
о любви мемуары,
иногда даже снятся.
я с них редко, но бережно
пыль протираю.
как захочется вспомнить,
порой открываю.
эпизоды, видения,
мысли, страхи, падения.
все хранит мой чердак,
от легенд до мгновения.
мы строители протеста.
разрисованный плакат.
доказать готовы честно,
кто в бесчинстве виноват.
мы за право выступаем,
мы за равенство и мир.
наша правда — наша сила,
самый главный ориентир.
на дороге беспокойство,
толпы возмущенных лиц,
крики, драки, суматоха.
чужды знания границ.
люди требуют свободы,
"справедливости борцы"
называют себя гордо,
и не видят, где концы.
неужели все вопросы,
лишь насилием решать.
и любые возмущения
громко публике вещать.
нет свободы без запретов,
как и мира без войны.
нет вопросов без ответов.
и безгрешных без вины.
разрисованный плакат.
доказать готовы честно,
кто в бесчинстве виноват.
мы за право выступаем,
мы за равенство и мир.
наша правда — наша сила,
самый главный ориентир.
на дороге беспокойство,
толпы возмущенных лиц,
крики, драки, суматоха.
чужды знания границ.
люди требуют свободы,
"справедливости борцы"
называют себя гордо,
и не видят, где концы.
неужели все вопросы,
лишь насилием решать.
и любые возмущения
громко публике вещать.
нет свободы без запретов,
как и мира без войны.
нет вопросов без ответов.
и безгрешных без вины.
горячий песок под ногами обжигает, залезая крупинками под складки, проникая внутрь раскаленной лавой. эта планета беспощадна, даже удивительно, что такое близкое расположение к горящей во тьме звезде не испепелило её, но, сидя в одной только грязной, местами рваной рубашке, аргенти думает, что скоро на его месте и останется лишь пепел.
от жарких лучей не скрыться, и он подбирает ноги под себя, заинтересованно глядя по сторонам, прижимая к слабо подрагивающей груди нечто.
повсюду снуют неизвестные люди. когда-то знакомые ему взрослые теперь прячутся в корабле, пожиная твёрдый хлеб с особой жадностью. аргенти страшно среди них. аргенти страшно здесь.
незнакомцы в высоких сапогах и ковбойских шляпах пробегают мимо него с целыми бочками воды в руках. наверное, он бы ими восхитился. потому что собственное тело едва может держаться на ногах. но первородный страх накрывает быстрее, хочется вновь спрятаться где-то в глубинах земли, где хоть и есть шанс остаться в развалинах, но ни одна душа не напугает. ни один взрыв не настигнет.
на этой странной планете нет взрывов. на этой странной планете летают пылинки с крыльями, или что это — аргенти не знает, но наблюдает взглядом за тем, как одна из пылинок элегантно усаживается на стебель невысокой травы, а затем резко прорывается ввысь, будто находится в поисках чего-то неизвестного.
за ними хочется наблюдать дольше. это заставляет забыть, заставляет угомониться бешенному ритму сердца, но шум вокруг вынуждает мальчика настороженно оглядываться.
и он не знает, что сделает, если эти люди действительно захотят ему навредить. куда ему бежать? другие дети уже мирно сопят либо внутри большого корабля позади него, либо прямо на этом жарком песке, почувствовав такое долгожданное умиротворение.
его веки тяжелеют — он понимает, но не может позволить себе окунуться в тихий сон, когда рядом раздаётся звонкий голос. кажется, обращённый к нему.
он поднимает пустой взгляд и пугается: перед ним мальчик примерно того же возраста. с лучезарной зубастой улыбкой на губах, заинтересованными карьими глазами и блестящими белыми волосами, прямо как у него самого! только у этого мальчика ещё когтями струятся тёмные локоны, делая его внешность необычной и привлекательной.
— привет, я бутхилл, — бросает он легко и усаживается рядом с ним на колени. не слишком близко, чтобы напугать, но достаточно, чтобы он уловил его голос среди десятков чужих. — я видел, ты спустился сюда на этой огромной штуковине!
аргенти медленно кивает и ближе прижимает к груди небольшой музыкальный инструмент, будто в страхе, что этот «бутхилл» может украсть у него его игрушку.
но в действиях мальчика напротив ни капли жадности, корысти или агрессии. наоборот. они сидят так ещё пару секунд, просто разглядывая друг друга и постепенно привыкая к своей внешности, а затем бутхилл хватает цепкими пальцами небольшой граненный стакан прохладной воды, который принёс с собой, и аккуратно протягивает юноше.
— ты выглядишь очень грязным, и ещё такой худющий! — кажется, этот парнишка не умеет быть тихим. каждое слово - крик восхищения. — пойдем, ты сможешь вымыться у нас, пока никто не видит, и я дам тебе своей одежды.
и это странно, ведь никто никогда не относился к нему настолько... настолько честно и добротно. потому что, если солдаты и давали ему время от времени мягкий и сочный хлеб, то затем следовало искупление. ну, вернее, так это действие называл аргенти, на самом же деле даже самую маленькую крошку приходилось отрабатывать, пока его не выкидывали обратно — и он привык делить пыльные ошметки чего-то, что едва является съедобным, с крысами и червяками.
а сейчас перед ним такой же мальчик. примерно того же роста, любопытный и открытый, который вряд ли подразумевает что-то испокон негативное, но слишком наивное — аргенти хочется верить, и аргенти хочется довериться, но годами натренерованный страх вынуждает его сидеть дальше под этими палящими лучами.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
и лучше бы бутхилл ушел. потому что поток его мыслей не прекращается, вынуждая мальчика раскрепоститься в его руках, в его словах, в его взгляде.
и если минутами ранее он боязно отползал назад, то теперь протягивает ломкую тонкую ручку. дрожащую. такую жалкую.
но об этом не думает новоиспеченный друг, когда, встав на ноги, выбивает из одежды крупицы пыли, и смело — доверительно — хватает чужую ладонь своей, и тянет на себя, помогая мальчику встать.
ноги онемели уже в привычном положении, потому аргенти словно учится заново ходить: неудобно топает голыми ножками по шершавой поверхности и пару раз по очереди сгибает ноги в коленях, вспоминая, что эти конечности принадлежат ему.
бутхилл не торопит. только задумчиво сузив глаза, тупо глядит в пол. а затем снимает свои башмачки, настойчиво поставив их перед аргенти.
и он понимает — спорить бесполезно. юноша всё равно добьется своего. и в кого он только тапой упрямый?
потому в небольшой деревянный домишка они неспешно идут под руку. аргенти обеспокоенно оборачивается каждые три шага, а бутхилл понимающе и ободряюще поглаживает его ладонь в своей большим пальцем, мол, пока ты со мной, тебе ничего не угрожает.
— только ты сильно не шуми, — предупреждает он, садясь на колено. снимает с него обувь, оставляя её на крыльце. — у меня мелкие сестрички спят. такие истерички, просто жуть! грэй их едва успокоил.
кто такой «грэй» уточнения не стоит. бутхилл знакомит аргенти с ним прямо на пороге, и тот обеспокоенно жмется к чужой спине. внутреннее негодование просачивается в дрожи: слабые пальцы крепко держутся с чужими в прочном замке, а тонкие ноги дрожат, будто уже готовы унести владельца подальше отсюда.
и он рвется — сбежать или остаться — но мягкий тембр голоса опекуна новоявленного друга вынуждает его успокоиться, а бутхилл, что ровно объясняет — этот человек тебе не враг — аккуратно поглаживает его по волосам, возвращая в реальность.
но аргенти всё равно заискивающе оглядывается на мужчину, пока они с бутхиллом не испаряются за дверью.
— я наберу тебе воды, а ты сиди здесь, никуда не уходи, — говорит он, скрываясь вместе с небольшим тазом и до чего же быстро возвращается. аргенти едва ли успел осмотреть помещение, нервно стискивая в пальцах подол длинной рубашки.
под чужим руководством мальчик садится на пол и сильно жмурится, когда чужие руки хватаются за небольшой ковшик, и прохладная вода льется ручьём по его волосам, оплетая дрожащие плечи и впитываясь в одежду.
бутхилл пробует ещё несколько раз, помогая себе второй рукой, аккуратно прочесывая запутавшиеся волосы. а затем, когда парниша перед ним перестает дрожать, прекращает, доверяя действие ему.
— я вернусь за чистой одеждой. никто не смотрит, и я тоже, так что сними с себя эту тряпку и умойся, ладно?
его одежда ему большемерит, но то неудивительно: мальчик тоньше смерти, а бледная кожа его розовата от непривычно обжигающих лучей, потому, накормив его, бутхилл набухивает аргенти на голову свою шляпу, снова вытаскивая на улицу.
— а ты, — вновь начал он, неспешно идя по неизвестной дороге. самодельная махорка мама оказывается меж зубов. — вообще ничего не говоришь. как зовут-то хоть?
— аргенти. можно генти.
выходит по слогам и хрипловато. но бутхилл не смеется. только переводит улыбающиеся глаза на него, а когда те достигают цели: он повёл их к небольшому ранчо его семьи. здесь под навесом отдыхают утомленные овцы, коровы и лошади. в общем-то, всё их стоило. они любопытно оглядывают мальчиков, но затем лениво опускают головы на свежее сено, удовлетворенно прикрывая глаза.
дневная прохлада тенью заползает под одежду, окончательно баюкая и этому чувству сложно сопротивляться, потому что бутхилл знающе укладывает друга рядом — прямо на траву.
и его словам хочется верить. он неторопливо объясняет тонкости жития на ферме, и так искренне и нежно, должно быть, никто никогда не любил свою родину, потому что он вещает об каждой крупице так восхищенно и любяще — аргенти слушает его, не перебивая, и забивается под бок, засыпая вместе с живостью вокруг.
и если минутами ранее он боязно отползал назад, то теперь протягивает ломкую тонкую ручку. дрожащую. такую жалкую.
но об этом не думает новоиспеченный друг, когда, встав на ноги, выбивает из одежды крупицы пыли, и смело — доверительно — хватает чужую ладонь своей, и тянет на себя, помогая мальчику встать.
ноги онемели уже в привычном положении, потому аргенти словно учится заново ходить: неудобно топает голыми ножками по шершавой поверхности и пару раз по очереди сгибает ноги в коленях, вспоминая, что эти конечности принадлежат ему.
бутхилл не торопит. только задумчиво сузив глаза, тупо глядит в пол. а затем снимает свои башмачки, настойчиво поставив их перед аргенти.
и он понимает — спорить бесполезно. юноша всё равно добьется своего. и в кого он только тапой упрямый?
потому в небольшой деревянный домишка они неспешно идут под руку. аргенти обеспокоенно оборачивается каждые три шага, а бутхилл понимающе и ободряюще поглаживает его ладонь в своей большим пальцем, мол, пока ты со мной, тебе ничего не угрожает.
— только ты сильно не шуми, — предупреждает он, садясь на колено. снимает с него обувь, оставляя её на крыльце. — у меня мелкие сестрички спят. такие истерички, просто жуть! грэй их едва успокоил.
кто такой «грэй» уточнения не стоит. бутхилл знакомит аргенти с ним прямо на пороге, и тот обеспокоенно жмется к чужой спине. внутреннее негодование просачивается в дрожи: слабые пальцы крепко держутся с чужими в прочном замке, а тонкие ноги дрожат, будто уже готовы унести владельца подальше отсюда.
и он рвется — сбежать или остаться — но мягкий тембр голоса опекуна новоявленного друга вынуждает его успокоиться, а бутхилл, что ровно объясняет — этот человек тебе не враг — аккуратно поглаживает его по волосам, возвращая в реальность.
но аргенти всё равно заискивающе оглядывается на мужчину, пока они с бутхиллом не испаряются за дверью.
— я наберу тебе воды, а ты сиди здесь, никуда не уходи, — говорит он, скрываясь вместе с небольшим тазом и до чего же быстро возвращается. аргенти едва ли успел осмотреть помещение, нервно стискивая в пальцах подол длинной рубашки.
под чужим руководством мальчик садится на пол и сильно жмурится, когда чужие руки хватаются за небольшой ковшик, и прохладная вода льется ручьём по его волосам, оплетая дрожащие плечи и впитываясь в одежду.
бутхилл пробует ещё несколько раз, помогая себе второй рукой, аккуратно прочесывая запутавшиеся волосы. а затем, когда парниша перед ним перестает дрожать, прекращает, доверяя действие ему.
— я вернусь за чистой одеждой. никто не смотрит, и я тоже, так что сними с себя эту тряпку и умойся, ладно?
его одежда ему большемерит, но то неудивительно: мальчик тоньше смерти, а бледная кожа его розовата от непривычно обжигающих лучей, потому, накормив его, бутхилл набухивает аргенти на голову свою шляпу, снова вытаскивая на улицу.
— а ты, — вновь начал он, неспешно идя по неизвестной дороге. самодельная махорка мама оказывается меж зубов. — вообще ничего не говоришь. как зовут-то хоть?
— аргенти. можно генти.
выходит по слогам и хрипловато. но бутхилл не смеется. только переводит улыбающиеся глаза на него, а когда те достигают цели: он повёл их к небольшому ранчо его семьи. здесь под навесом отдыхают утомленные овцы, коровы и лошади. в общем-то, всё их стоило. они любопытно оглядывают мальчиков, но затем лениво опускают головы на свежее сено, удовлетворенно прикрывая глаза.
дневная прохлада тенью заползает под одежду, окончательно баюкая и этому чувству сложно сопротивляться, потому что бутхилл знающе укладывает друга рядом — прямо на траву.
и его словам хочется верить. он неторопливо объясняет тонкости жития на ферме, и так искренне и нежно, должно быть, никто никогда не любил свою родину, потому что он вещает об каждой крупице так восхищенно и любяще — аргенти слушает его, не перебивая, и забивается под бок, засыпая вместе с живостью вокруг.
4💘4
и бутхилл, зевая, замолкает, понимая, что его речи уже вдоволь утомили мальчишку. тот причмокивает, и ресницы его мелко трепещут, когда юный ковбой обнимает его одной рукой, проваливаясь в нежные объятия сна. только на грани сознания успевает отметить: по пробуждению стоит уточнить, что за диковину тот тащит с собой и не выпускает из рук.
cr: wawahj0907_TT
cr: wawahj0907_TT
1💘5
я воспроизвожу его в памяти — единственное место, где он остался жив.
🤩 🤩 🤩
он мягко улыбается, смотрит на меня, сверкая глазами. игриво, с вызовом, смелый, прямо как рыцари из его излюбленных романов!
его нежные губы тронула малина — они размыкаются, оголив ряд безупречных зубов — от них отходят искры.
и в его улыбке, в том самом мгновении, когда лыбятся даже его большие глаза — в них легко потеряться, но он любезно предоставляет выбор своей путеводной звезды в миридах искр на самом донышке в его любящим зелёном взгляде — именно тогда я нахожу смысл своего существования.
его улыбка заставляет улыбаться и меня, и вот мы уже хохочем. наша с ним крошечная комнатка, залитая скромным светом уставшего солнца, как будто тоже хохочет вместе с нами.
всё пространство между нами превращается в одни сплошные искры, мир преисполняется, становится осмысленным, простым и понятным, мы смеёмся искренне и не можем остановиться.
а затем я вновь вспоминаю, что он мертв. это воспоминание, гадкое и мерзкое, обрушивается на меня, как тяжелая гиря, придавив к полу.
но в моих видениях, которые я пронесу сквозь года, он кажется живее всех живых, коих я когда-либо встречал и когда-нибудь вообще встречу. жить как он не умеет никто.
иногда мне чудится, что мои воспоминания вовсе мне не принадлежат, ведь человеческий мозг просто не может создать столь настоящий, столь реальный, столь осязаемый образ.
🤩 🤩 🤩
я сижу в своём отельном номере с закрытыми глазами, и мне кажется, когда я их открою, он будет сидеть передо мной, всё также улыбаясь, всё также сверкая глазами, всё такой же молодой и живой.
мне кажется, если податься вперед, можно его обнять и заплакать, и он обнимет меня в ответ, оплетая тростниками-руками мою дрожащую спину.
в порыве эмоций, захлебываясь в слезах, я вопрошу у моей рыжей бестии, что же мне делать, как же мне жить дальше, коим судом мне забыть его. забыть то, что вынуждает мое сердце функционировать.
однажды он сказал мне, хмурясь моему издевательскому настроению, будто обиженный всерьёз, но с такой отрадой нежности, что не любила меня так сильно даже собственная мать. я не понимал его слов — изречения мудрости человека, который боится спать в темноте: «мелочи — это огни жизни, они его подпитывают, а без них жизнь уже не та, и ты превращаешься в всего лишь функционирующий металл!»
теперь мне есть, что сказать, помимо насмехающихся над его на самом деле хрупкой натурой жестов. и вот что: «ты, генти, мелочь в моей жизни. без тебя я функционирующий металл».
он улыбнется, полубокой, теплой, заискивающей улыбкой, будто и не обращая внимания на то, с каким отчанием я выпрашиваю у него ответы. будто я обыденно прошу у него стрельнуть сигерату, словно и не знаю, что он не курит. я не разрешаю. боюсь за его лёгкие, как за свою жизнь.
— лови мгновение, — надломленно прошепчет он.
и это будет сама истина жизни, которую он познал во всей её полноте. тайна, которая всем известна, но её так никто по-настоящему и не понял. тайна, которая открывается только после смерти, когда черви пожирают твоё тело, а разума больше не существует.
он знает разгадку лучше всех, ведь он мертв, и в этом его преимущество надо мной.
я завидую ему, его смелости, его мудрости.
я трус — поэтому я до сих пор тут, я покорно склоняю голову, прогинаюсь под натиском общества каждый божий день, каждую секунду — я делаю этому миру одолжение.
но зачем? прежде я готов был на уступки только ради его улыбки на целованных мною же губах. сейчас нет ни этой улыбки, ни этих губ. кого мне целовать, кого боготворить? кого любить?
самое большое счастье, единственное мне доступное, — хранить те секунды в моей памяти. хранить морозливую осень, когда только он согревал меня в своих чудовищно холодных руках. я ругал его, когда он мило улыбался и склонял голову набок — это означало, что он только придуривается и лишь постоял у кабинета врача, чтобы сказать мне, что его холодные пальцы и прозрачная кожа — естественная реакция на смену поры годы. ругаю и сейчас.
арт lynnordy (x).
он мягко улыбается, смотрит на меня, сверкая глазами. игриво, с вызовом, смелый, прямо как рыцари из его излюбленных романов!
его нежные губы тронула малина — они размыкаются, оголив ряд безупречных зубов — от них отходят искры.
и в его улыбке, в том самом мгновении, когда лыбятся даже его большие глаза — в них легко потеряться, но он любезно предоставляет выбор своей путеводной звезды в миридах искр на самом донышке в его любящим зелёном взгляде — именно тогда я нахожу смысл своего существования.
его улыбка заставляет улыбаться и меня, и вот мы уже хохочем. наша с ним крошечная комнатка, залитая скромным светом уставшего солнца, как будто тоже хохочет вместе с нами.
всё пространство между нами превращается в одни сплошные искры, мир преисполняется, становится осмысленным, простым и понятным, мы смеёмся искренне и не можем остановиться.
а затем я вновь вспоминаю, что он мертв. это воспоминание, гадкое и мерзкое, обрушивается на меня, как тяжелая гиря, придавив к полу.
но в моих видениях, которые я пронесу сквозь года, он кажется живее всех живых, коих я когда-либо встречал и когда-нибудь вообще встречу. жить как он не умеет никто.
иногда мне чудится, что мои воспоминания вовсе мне не принадлежат, ведь человеческий мозг просто не может создать столь настоящий, столь реальный, столь осязаемый образ.
я сижу в своём отельном номере с закрытыми глазами, и мне кажется, когда я их открою, он будет сидеть передо мной, всё также улыбаясь, всё также сверкая глазами, всё такой же молодой и живой.
мне кажется, если податься вперед, можно его обнять и заплакать, и он обнимет меня в ответ, оплетая тростниками-руками мою дрожащую спину.
в порыве эмоций, захлебываясь в слезах, я вопрошу у моей рыжей бестии, что же мне делать, как же мне жить дальше, коим судом мне забыть его. забыть то, что вынуждает мое сердце функционировать.
однажды он сказал мне, хмурясь моему издевательскому настроению, будто обиженный всерьёз, но с такой отрадой нежности, что не любила меня так сильно даже собственная мать. я не понимал его слов — изречения мудрости человека, который боится спать в темноте: «мелочи — это огни жизни, они его подпитывают, а без них жизнь уже не та, и ты превращаешься в всего лишь функционирующий металл!»
теперь мне есть, что сказать, помимо насмехающихся над его на самом деле хрупкой натурой жестов. и вот что: «ты, генти, мелочь в моей жизни. без тебя я функционирующий металл».
он улыбнется, полубокой, теплой, заискивающей улыбкой, будто и не обращая внимания на то, с каким отчанием я выпрашиваю у него ответы. будто я обыденно прошу у него стрельнуть сигерату, словно и не знаю, что он не курит. я не разрешаю. боюсь за его лёгкие, как за свою жизнь.
— лови мгновение, — надломленно прошепчет он.
и это будет сама истина жизни, которую он познал во всей её полноте. тайна, которая всем известна, но её так никто по-настоящему и не понял. тайна, которая открывается только после смерти, когда черви пожирают твоё тело, а разума больше не существует.
он знает разгадку лучше всех, ведь он мертв, и в этом его преимущество надо мной.
я завидую ему, его смелости, его мудрости.
я трус — поэтому я до сих пор тут, я покорно склоняю голову, прогинаюсь под натиском общества каждый божий день, каждую секунду — я делаю этому миру одолжение.
но зачем? прежде я готов был на уступки только ради его улыбки на целованных мною же губах. сейчас нет ни этой улыбки, ни этих губ. кого мне целовать, кого боготворить? кого любить?
самое большое счастье, единственное мне доступное, — хранить те секунды в моей памяти. хранить морозливую осень, когда только он согревал меня в своих чудовищно холодных руках. я ругал его, когда он мило улыбался и склонял голову набок — это означало, что он только придуривается и лишь постоял у кабинета врача, чтобы сказать мне, что его холодные пальцы и прозрачная кожа — естественная реакция на смену поры годы. ругаю и сейчас.
арт lynnordy (x).
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
только тогда я не мог знать, что в эту «пору года» определилась вся моя будущая судьба. когда я стал собой.
всю свою предыдущую жизнь я бегал, не понимаю от кого. от ответственности? да, я стыдился быть собой.
но та осень изменила всё. до неузнаваемости. мир стал казаться абсолютно другим. я вгрызся в костный мозг самой жизни и попытался высосать его, но подавился.
о проклятая идрила, как же я был бы счастлив, если бы он не умер!
миллионы «если», проносятся в моей голове с того самого дня, с той самой секунды, когда осознание его смерти ударило мне по хребту, и я упал на снег и развергся рыданиями. если бы я ему сказал, или если если бы я тогда заручил его своей любовью, в которой он нуждался так остро, что напоролся на лезвие самолично, если бы был с ним теплее или, может, быть холоднее...
я понимал, что наверняка я никак не виноват в этом его решении — закончить собственную жизнь. и, возможно, в те последним минуты своего существования, он даже и не думал обо мне.
что бы он ни думал, я на него не в обиде. точнее, я уже простил его, но на первых парах ужасно обижался, весь кипел от злости: пинал его комод чуть поодаль от моего, ломал ногами сухие ветки, втаптывал снег в сырую землю, пока покрывало под моими сапогами не начинало походить на мутный лёд. кричал, как раненное животное. так, что перепуганные птицы взмывали в небо.
но сейчас у меня не осталось сил на злость. осталась только любовь.
бесконечное, светлое, чистое, греющее сознание чувство.
которое, как и положено любви, мешает мне жизнь.
🤩 🤩 🤩
я всё ещё пишу стихи. это он меня приучил к своей бабьей прозе. все они, от самых счастливых и жизнеутверждающих, до самых мрачных, выжигающих душу, каждый из них — только про него.
мой вечный, неиссякаемый источник вдохновения.
смерть куда стабильнее жизни. и я даже иногда благодарю судьбу, что всё сложилось именно так.
боль и любовь — вот что делает поэта поэтом. а я преисполнен этими двумя чувствами до краев, до самых кончиков моего существования.
я знаю, что мне нужно жить, я знаю что нужно следовать его совету.
— лови мгновение! — вновь шепчет он, и его глаза горят ярче солнца.
я обязан прожить эту жизнь за нас обоих. яркую, долгую, счастливую жизнь, он на сцене, а я на бумаге.
мы должны были смеяться, мы должны были смотреть друг другу в глаза и видеть там отражение жизни.
но есть только я.
я один.
и я чувствую, что во мне живут целых две жизни. моя и та, что должен был прожить он.
я знал его совсем недолго, но мне казалось что я понял его, а он, единственный человек на планете, который принял меня.
я любил его, а он любил меня: невообразимое везение, столкновение планет, шанс один к миллиарду.
но там, где большое счастье — тут же не уступающее в размерах горе.
🤩 🤩 🤩
и я сейчас катаюсь по свету, смотрю на самые известные достопримечательности мира, читаю великие книги, пробую самую лучшую еду со всего мира.
делаю всё то, что можно считать жизнью.
пишу стихи, рассказы, оды и пьесы. но если мою пьесу поставят в театре, или по моему рассказу решат снять фильм, я никогда, никогда приду на премьеру, не сяду в зрительское кресло больше никогда в моей жизни, только если на сцене или на экране я не увижу его.
однажды приятели по колледжу, обескураженные моим резким отказом от похода в кино, затащили меня туда силком.
и даже на следующее утро, как только проснулся с чугунной от пустых чувств головой, моё лицо вновь исказилось в очередном приступе отчаиния, от мысли, прозвучавшей первым делос после моего сна, в моём измученом сознании: «как он и мечтал, вместо этих людей, на сцене играть мог он».
🤩 🤩 🤩
— лови мгновение, хилл!
его застывшее во времени и отраженное в моём сознании счастье просто невыносимо.
я так стараюсь ловить мгновение, так стараюсь не упускать ничего, что предлагает мне жизнь, но я чувствую, что у меня это не получается.
я путешествую, я стараюсь улыбаться, но в моих мыслях только то, как бы он улыбался сейчас.
у меня не получается наслаждаться моментом.
всю свою предыдущую жизнь я бегал, не понимаю от кого. от ответственности? да, я стыдился быть собой.
но та осень изменила всё. до неузнаваемости. мир стал казаться абсолютно другим. я вгрызся в костный мозг самой жизни и попытался высосать его, но подавился.
о проклятая идрила, как же я был бы счастлив, если бы он не умер!
миллионы «если», проносятся в моей голове с того самого дня, с той самой секунды, когда осознание его смерти ударило мне по хребту, и я упал на снег и развергся рыданиями. если бы я ему сказал, или если если бы я тогда заручил его своей любовью, в которой он нуждался так остро, что напоролся на лезвие самолично, если бы был с ним теплее или, может, быть холоднее...
я понимал, что наверняка я никак не виноват в этом его решении — закончить собственную жизнь. и, возможно, в те последним минуты своего существования, он даже и не думал обо мне.
что бы он ни думал, я на него не в обиде. точнее, я уже простил его, но на первых парах ужасно обижался, весь кипел от злости: пинал его комод чуть поодаль от моего, ломал ногами сухие ветки, втаптывал снег в сырую землю, пока покрывало под моими сапогами не начинало походить на мутный лёд. кричал, как раненное животное. так, что перепуганные птицы взмывали в небо.
но сейчас у меня не осталось сил на злость. осталась только любовь.
бесконечное, светлое, чистое, греющее сознание чувство.
которое, как и положено любви, мешает мне жизнь.
я всё ещё пишу стихи. это он меня приучил к своей бабьей прозе. все они, от самых счастливых и жизнеутверждающих, до самых мрачных, выжигающих душу, каждый из них — только про него.
мой вечный, неиссякаемый источник вдохновения.
смерть куда стабильнее жизни. и я даже иногда благодарю судьбу, что всё сложилось именно так.
боль и любовь — вот что делает поэта поэтом. а я преисполнен этими двумя чувствами до краев, до самых кончиков моего существования.
я знаю, что мне нужно жить, я знаю что нужно следовать его совету.
— лови мгновение! — вновь шепчет он, и его глаза горят ярче солнца.
я обязан прожить эту жизнь за нас обоих. яркую, долгую, счастливую жизнь, он на сцене, а я на бумаге.
мы должны были смеяться, мы должны были смотреть друг другу в глаза и видеть там отражение жизни.
но есть только я.
я один.
и я чувствую, что во мне живут целых две жизни. моя и та, что должен был прожить он.
я знал его совсем недолго, но мне казалось что я понял его, а он, единственный человек на планете, который принял меня.
я любил его, а он любил меня: невообразимое везение, столкновение планет, шанс один к миллиарду.
но там, где большое счастье — тут же не уступающее в размерах горе.
и я сейчас катаюсь по свету, смотрю на самые известные достопримечательности мира, читаю великие книги, пробую самую лучшую еду со всего мира.
делаю всё то, что можно считать жизнью.
пишу стихи, рассказы, оды и пьесы. но если мою пьесу поставят в театре, или по моему рассказу решат снять фильм, я никогда, никогда приду на премьеру, не сяду в зрительское кресло больше никогда в моей жизни, только если на сцене или на экране я не увижу его.
однажды приятели по колледжу, обескураженные моим резким отказом от похода в кино, затащили меня туда силком.
и даже на следующее утро, как только проснулся с чугунной от пустых чувств головой, моё лицо вновь исказилось в очередном приступе отчаиния, от мысли, прозвучавшей первым делос после моего сна, в моём измученом сознании: «как он и мечтал, вместо этих людей, на сцене играть мог он».
— лови мгновение, хилл!
его застывшее во времени и отраженное в моём сознании счастье просто невыносимо.
я так стараюсь ловить мгновение, так стараюсь не упускать ничего, что предлагает мне жизнь, но я чувствую, что у меня это не получается.
я путешествую, я стараюсь улыбаться, но в моих мыслях только то, как бы он улыбался сейчас.
у меня не получается наслаждаться моментом.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
в отеле не было номеров на двоих, поэтому я стою посреди маленькой серой комнатки, у стены, около которой стоит стол, а прямо над ним окно. по бокам — две кровати, и не могу перестать плакать.
🤩 🤩 🤩
как мне кажется, я жалею его, но на самом деле я жалею себя. мне снова стыдно.
он бы наслаждался этой жизнью даже без меня. он бы ловил каждое мгновение, у него бы получалось лучше.
🤩 🤩 🤩
— лови мгновение.
невыносимо.
пора, давно пора поставить точку.
закончить мои бесконечные страдания, на которые меня оберег аргенти, став для меня всем миром, а потом этот мир самостоятельно разрушив.
«большинство людей всю жизнь пребывают в глухом отчании», — цитирует какого-то поэта радио.
а мое отчаяние совсем не тихое, а наоборот, оно кричит, извергается в рёве. каждую секунду моего существования каждая клеточка моей души кричит, стонет, рыдает.
как тогда, в то самое худшее в жизни утро, так и сейчас, всё моё существо изнемогает от ярости, боли и любви.
я вечно буду поэтом.
а он вечно будет мёртв.
как мне кажется, я жалею его, но на самом деле я жалею себя. мне снова стыдно.
он бы наслаждался этой жизнью даже без меня. он бы ловил каждое мгновение, у него бы получалось лучше.
— лови мгновение.
невыносимо.
пора, давно пора поставить точку.
закончить мои бесконечные страдания, на которые меня оберег аргенти, став для меня всем миром, а потом этот мир самостоятельно разрушив.
«большинство людей всю жизнь пребывают в глухом отчании», — цитирует какого-то поэта радио.
а мое отчаяние совсем не тихое, а наоборот, оно кричит, извергается в рёве. каждую секунду моего существования каждая клеточка моей души кричит, стонет, рыдает.
как тогда, в то самое худшее в жизни утро, так и сейчас, всё моё существо изнемогает от ярости, боли и любви.
я вечно буду поэтом.
а он вечно будет мёртв.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
немецкие собрания | черн псина
в отеле не было номеров на двоих, поэтому я стою посреди маленькой серой комнатки, у стены, около которой стоит стол, а прямо над ним окно. по бокам — две кровати, и не могу перестать плакать. 🤩 🤩 🤩 как мне кажется, я жалею его, но на самом деле я жалею себя.…
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
💘6
я в полотенце, как в платок
церковный завернусь,
пройду по комнате, вдруг помолюсь.
остановлюсь у шкафа, посмотрю в окно.
присяду на кровать, забыв, что тяжело.
церковный завернусь,
пройду по комнате, вдруг помолюсь.
остановлюсь у шкафа, посмотрю в окно.
присяду на кровать, забыв, что тяжело.
над городом склонилась ночь.
прицел пленяющих софитов
уводит сновиденья прочь,
уводит память об убитых.
не скрыть ей взор влюблённых глаз,
его все знают в зале целом.
и шёпот ей известных фраз
желает танец под прицелом.
в том танце трепетность огня,
освобождение, надежда.
её душа обнажена,
не скрывшись алою одеждой.
и, светом ярким пленена,
вперёд глядит: весь зал наполнен,
со всех сторон окружена,
но танец пламенный исполнен.
к ней сквозь толпу проходит он
и поднимается на сцену.
во взгляде - ранящий патрон:
она за счастье знает цену.
но смерти нет в касаньях рук,
стан обнимающих любовно.
и музыки изящный звук
зал обвивает поголовно.
все обожают их дуэт:
как выдох жизни нежной, юной
еë милей движений нет,
его - смелей в стране безлунной.
её пленил он лаской фраз,
столь нежны лёгкие манеры
и взгляд желанных алых глаз
ей дорогого монстра.
но партизанская война
кровавой местию жестока.
в году ином с небес луна
смотрела дико, одиноко.
в темнейшую из всех ночей
она кружилась в зале смело.
в борьбе, что жизни горячей,
он пал один в пожаре целом.
комендатура первый взрыв,
второго пропустить не смела.
огню объятия раскрыв,
жизнь вампира догорела.
она ждала. и боль тоски
ей сердце бедное изъела.
тепло спасительной руки
отдать последней не успела.
он спит под хладною землёй,
она душой к нему стремится.
и в самый тёмный час ночной
свидание во сне случится.
слила во сне их танца страсть,
никто не ведал в мире целом,
что так ничтожна смерти власть,
но вечен танец под прицелом.
она на пламенной заре
пришла к нему, в объятьях злаков
на их могиле в сентябре
раскрылась россыпь алых маков.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
ой я почти никого здесь не помню
привет
привет
вы наверное не против если я продолжу заниматься глупеньким маленьким творчеством
немножко
за это время у меня столько стихов
немножко
за это время у меня столько стихов
15.09
бездарно пишу тексты и стихи, а порой и рисую, играю на разных инструментах, занимаюсь растениеводством.
🥹 я очень болезненно переношу критику, но вы всё равно можете на меня накричать.🥹 извините, если какие-либо мои изречения вас оскорбляют. я рофлю и не несу цели задеть кого-нибудь, иногда это может быть обидно.🥹 ненавижу ии в творчестве. не взаимодействуйте со мной, если поддерживаете и делаете это.🥹 я не против мью, можете писать в анонку/комм/мне в лс, но мой канал не совсем подходит для такого рода вещей.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
This media is not supported in your browser
VIEW IN TELEGRAM
немецкие собрания | черн псина
полны обещаний их страстные речи. молвы, отрицаний, как пули картечи. убийства, война, предсмертная дрожь страданий полна, любви не тревожь. красива наружность и стойкость манер. сама безоружность сиял офицер. печально прекрасен обычный солдат. но в том…
небеса седы от страха,
вскормлена земля свинцом.
окровавлена рубаха
под растерзанным юнцом.
на седом рассвете, рано,
лишь сошла луна с небес,
вышли смело партизаны,
позади остался лес.
над захваченной деревней
гнет захватчика навис.
юноши встречает гневно
взгляд простреленный карниз.
девушка ступает тихо
вслед товарищу к избе.
но промчалась пуля лихо -
он припал к сырой земле.
а у смерти очи зорки,
ткань неровно разошлась –
из разрыва гимнастерки
кровь рекою полилась.
в дом она бежит проворно,
прыгает через окно.
сзади слышит смех задорный,
смерть с весельем заодно.
на сырой земле ложится,
словно труп, умерщвлена.
сердце стонет: пред убийцей
неподвижной быть должна.
смех становится яснее;
отвести не может взгляд,
видит – прямо перед нею
девять вермахта солдат.
полон жизнью стан недвижный,
жизнь горит в её глазах,
красотой пылает пышной
на немеющих губах.
юным телом очарован,
к ней склоняется солдат.
стан дрожащий зацелован,
голубой мутнеет взгляд.
вскормлена земля свинцом.
окровавлена рубаха
под растерзанным юнцом.
на седом рассвете, рано,
лишь сошла луна с небес,
вышли смело партизаны,
позади остался лес.
над захваченной деревней
гнет захватчика навис.
юноши встречает гневно
взгляд простреленный карниз.
девушка ступает тихо
вслед товарищу к избе.
но промчалась пуля лихо -
он припал к сырой земле.
а у смерти очи зорки,
ткань неровно разошлась –
из разрыва гимнастерки
кровь рекою полилась.
в дом она бежит проворно,
прыгает через окно.
сзади слышит смех задорный,
смерть с весельем заодно.
на сырой земле ложится,
словно труп, умерщвлена.
сердце стонет: пред убийцей
неподвижной быть должна.
смех становится яснее;
отвести не может взгляд,
видит – прямо перед нею
девять вермахта солдат.
полон жизнью стан недвижный,
жизнь горит в её глазах,
красотой пылает пышной
на немеющих губах.
юным телом очарован,
к ней склоняется солдат.
стан дрожащий зацелован,
голубой мутнеет взгляд.