Обманутый капитан

«Если Бога нет, то все можно» — это справедливое и выстраданное заключение, почти силлогизм.

Но мне больше нравится вопрос другого персонажа Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?!»

В нем слышно возмущение и почти детская обида. Чувствуется, будто произносящий это обижен тем, что играл в некую игру по правилам, ужасную суть которых ему раскрыли лишь в самом конце. И вот он, обманутый, с досадой спрашивает: «А какого черта?!!» — и в глубине души чуть даже не плачет.

Syllabus Errorum

Несостоявшийся человек

Как деревья сбрасывают тысячи семян, из которых вырастает лишь несколько деревцев, и как рыбы откладывают миллионы икринок, из которых на свет является лишь небольшой выводок, — так и мы, люди, все сплошь лишь зародыши человека, все лишь семена, икринки и личинки, из которых вырастает дай Бог одна-другая сотня людей. Остальные — лишь пустоцветы.

И как горько сознавать себя всего лишь семенем какого-нибудь дерева, которое растопчет нога досужего пенсионера, или икринкой, которая окажется во рту буржуа, отдыхающего в ресторане!

Syllabus Errorum

Ничто и Бытие

Интересно, как Эмилю Чорану не наскучили его скептицизм и разочарование? Ведь он практически не менялся с юности и до самой смерти. Или его не давила ennui так, как давит иных людей, которые меняют убеждения, как белье?

Впрочем, его пример — достойная иллюстрация гегелевского тезиса о тождестве бытия и ничто. Ведь и Ничто Чорана было столь же последовательным и единым, как Бытие Гегеля или Хайдеггера, раз уж он так цепко за него держался.

Syllabus Errorum

Монолог немого революционера

«Я перебрал уже все, совершенно все! Никакие идеи, никакие мысли более не вдохновляют меня. Я горю, я пламенею, я мучаюсь от жажды, — но я никак не могу удовлетворить свой запрос. Я подобен огненному, но немому революционеру, который вышел перед многомиллионной толпой, дабы зажечь ее глаголом, но который не может вымолвить ни единого слова, не может облечь в простую формулу свое пламя, не может выдумать ни один лозунг для революции, которая совершается внутри и вне его.
Мой стяг бесцветен; мои уста немы; мой кулак расслаблен; мой марш хаотичен».

Syllabus Errorum

Голос писателя

Хороший писатель выходит из хорошего читателя — вот idée reçue, прописная истина хороших писателей, профессионалов, пишущих хорошие книги.

Но для того, кто хочет писать великие книги, чтение чужих книг — лишь первый этап, начало начал. Великий писатель — это в первую очередь великий молчатель: он не читает чужих книг, он прислушивается к тишине.

Поначалу он не слышит ничего, но со временем безмолвие сводит его с ума, четыре стены, надвигаясь на него, сдавливают его черепную коробку, так что изо рта невольно вырывается крик — и вот этот крик и есть голос великого писателя.

Свой голос обретается только тогда, когда замолкают все остальные. Только в тишине, когда молчание лишает разума, писатель слышит свой голос, свой крик. И когда он сдавливает шею, чтобы не оглушить слушателей своим воплем, — тогда его слова становятся музыкой, его собственной, чудесной музыкой.

Syllabus Errorum

Город мертвых

Недавно, лениво подбирая себе книгу для февральского чтения, наткнулся на увраж одного саратовского философа о небытии и о смерти. Читать я его вряд ли в ближайшее время стану, однако описание его так заинтересовало меня, что мне захотелось узнать об авторе подробнее.

Отыскав его блог, я узнал, что он окончил аспирантуру философского факультета МГУ. В одном из своих текстов он жаловался на Москву, на то, что не смог там жить и что этот город однажды все-таки выплюнул его из себя.

Оно и понятно: любителям ходить по кладбищам и размышлять о смерти Москва претит, потому как на этом многомиллионном кладбище мертвецы — без могил, живые и куда-то бегут. Эти ожившие мертвые души одним своим видом аннулируют результаты многих и многих лет раздумий над природой смерти.

А кто в своем уме захочет находиться рядом с ожившими опровержениями своих убеждений, которые с таким трудом приходилось отвоевывать у жизни годами?

Syllabus Errorum

Круговорот горечи

Целыми днями я тем только и занимаюсь, что совершаю вечный круговорот горечи: одна горькая жидкость входит в меня через глотку, другая, не менее горькая, выходит через глаза.

Syllabus Errorum

Опасность

Ты всегда в опасности, даже сидя ровно на одном месте и ничего не делая. Истина в том, что ты живешь в опасном мире, и твое бытие — это бытие-в-опасности, каковому следовало бы быть бытием-начеку. Читая эти строки, ты и не думаешь о том, какой ужас тебя окружает. Ты беззаботен, но уже в следующую секунду земля может расступиться под основанием твоего дома, и ты окажешься под завалами — живой ли, мертвый?..

Syllabus Errorum

Закат России

Часть 1
Часть 2

Часть 3

Глупо было бы не признавать, что все лучшее в нашей истории уже давно случилось. Государство наше основано было в 862 году, и с тех пор оно прошло поистине великий путь.

Мы привыкли говорить: Запад гниет (или уже сгнил), он уже прошел высшую стадию своего расцвета и теперь медленно умирает, занимаемый неграми и арабами, несущими свою собственную культуру.

Но разве с нами дело обстоит иначе? Разве наша цивилизация не младше западной всего на шестьдесят два годка?

Возразят, быть может: мы всегда так отставали от Запада, всегда плелись за ним и догоняли! Ответить на это возражение можно только той прописной истиной, что мы шли своим путем. Но мы все-таки шли и двигались к своей смерти, к своему закату и своему гниению. И если солнце Запада уже почти что закатилось (мы это наблюдаем в наше время), то и наше солнце тоже вот-вот окажется за горизонтом.

Мы будем свидетелями последних ярких и теплых лучей этого солнца, свидетелями последнего всплеска нашей культуры, который уж на подходе. В известной степени нам посчастливилось, ибо всякий закат потрясающе прекрасен.

Но почему же вся наша ранняя история покрыта таким мраком, такой тьмой? Почему мы до почти что девятнадцатого столетия от Рождества Христова были бесплодны в науке, искусстве и философии? Почему на Западе даже и в средневековьи были такие выдающиеся умы, о которых и сегодня еще не все сказано, тогда как у нас не было ничего даже и в семнадцатом веке? Не будем же мы в самом деле считать какого-нибудь Симеона Полоцкого выдающимся поэтом и мыслителем?

Но отчего же нет? Полоцкий был поистине выдающийся поэт, как и многие другие наши творцы, от авторов былин до Ломоносова. Прочтите Лихачева, и вы увидите, что мысль и слово на Руси цвели всегда.

“Но в этом, — скажут, — нет совершенного ничего, что можно было бы сравнить с Западом! Значит, все наши открытия еще впереди!”

Если, — отвечу я, — мы не создали науку и искусство, как на Западе, так только потому, что такое творчество — удел Запада, не наш. Свой путь мы прошли, и теперь мы в конце его.

“Но посмотрите на девятнадцатый век, на двадцатый! Какие умы тогда жили! Мировые гении! Золотое время России!”

Но ведь в том-то и дело, что это было золотое время, конец культуры, гниение ее, и расцвет цивилизации. То время было пиком развития нашей цивилизации, однако мы еще более ста лет назад вступили в эпоху décadence, упадка, и теперь закат очевиден.

Продолжение следует...

Syllabus Errorum

Après moi le déluge

То, что мое поколение называет «жизнью здесь и сейчас», я зову «беспочвенным аристократизмом» — роскошеством бедняков, пиром у обрыва.

Это легкость, радость и беззаботность, которая ранее была свойственна лишь потомкам завоевателей. Они тратят то, чего никто не накапливал, — и поступают, как самозваные господа, еще накануне бывшие самыми подлыми из свинопасов.

Après moi le déluge — вот старинная королевская максима, согласно которой наше время заставляет нас жить, — но неужели перед этим у нас была такая жатва, что потребовалась бы целая жизнь, чтоб ее истратить?..

Людовик XV мог себе позволить сделать это высказывание принципом своей жизни, ибо его отцы и деды насадили то, что ему оставалось лишь пожать, — ну а мы? Разве наши отцы-бездельники и деды-оборванцы сколотили состояние, которое позволило бы нам вести тот разгульный, беспечный образ жизни, который мы ведем?

Ведь мы — нищие аристократы, мы — беззаботные голодранцы, мы — господа-однодневки.

Syllabus Errorum

Тайна глупости

Самое непонятное, невозможное и неисследимое явление в мире — это человеческая глупость. Я могу понять все что угодно, но только не глупого человека.

Глупые мысли, жалкие чувства, идиотские действия, — эта ограниченность так и осталась для меня неразрешенной загадкой. Для меня это столь же таинственно, как слепота — для зрячего, как немота — для говорящего, как глухота — для слышащего.

При этом ум совершенно не составляет никакой проблемы и загадки для глупца. Глупый человек не просто не может постичь широту мысли, — для него этой широты просто не существует, как не существует солнечного света для слепца.

Я же так и буду биться над этим великим вопросом — как так случается, что существуют головы настолько пустые, что в них никогда не постучится ни единая случайно заблудшая мысль?

Syllabus Errorum

Солнечные блудницы

Деньги — подлинное воплощение солнечной энергии. Своевольные, они стремятся лишь к тому, чтобы уничтожиться, истончиться, исчезнуть в бесконечном пространстве космоса.

Безразличные, эти сгустки света избирают в свои непостоянные хозяева лишь тех, у кого они вытекают сквозь пальцы.

Банкнота — самая гулящая девка на свете. И все-таки не мы выбираем ее, но она — нас. Расцарапай в кровь свою грудь или вырви все волосы на голове, взывая о них к небу или к аду, — они все равно окажутся у того, кто их меньше всего заслуживает.

Быть может, однажды они окажутся и в наших руках тоже, но лишь затем, чтобы, подобно цыганке, сменить своего господина.

Syllabus Errorum

Стрела из Ниоткуда

Предел становления — это предел бытия. А чистое бытие, как знал еще Гегель, есть чистое Ничто.

Мы, философы, искушенные в феноменологии, привыкли свысока смотреть на так называемую «естественную установку» — состояние обыденного сознания, которое наивно верит, что окружающие предметы реальны, плотны и обладают собственным бытием. Мы совершаем сложные редукции, мы «выносим мир за скобки», чтобы добраться до истины.

Но феноменологи лгут, утверждая, что этот путь ведет куда-то вдаль.

Истина в том, что путем сложнейшей феноменологической редукции мы приходим ровно к тому же Ничто, у которого мы стояли в состоянии обыденного сознания. Разница лишь в одной стене.

Обыватель стоит на краю Бездны, но зажмурившись. Он строит на краю пропасти карточный домик быта.

Мудрец стоит на том же самом месте, но с открытыми глазами.

Что объединяет Творящий Ум (Радикальный Субъект) и тот Материал, из которого он творит мир?

Их объединяет пустотная природа.

Творящий ум — это чистое Ничто, ибо он не имеет формы.

Материя (гюле) — это чистое Ничто, ибо она еще не стала вещью.

Вся наша жизнь, все наше сознание — это полет стрелы.

Но кто пускает эту стрелу? — Никто (Ничто субъекта).

Куда он ее пускает? — В никуда (В Ничто объекта).

Мир — это сфера, где в центре находится единый творящий Ум, а на периферии — бесконечное число вещей. Но если выйти за пределы этой сферы, мы окажемся не в материи материализма, а в том же самом Ничто, которое и есть единственное подлинное Бытие.

Мы все состоим из Пустоты, которая на мгновение притворилась кем-то, чтобы выстрелить собой в себя.

Syllabus Errorum

Ритм жизни

Всему свое время: часы, дни и годы спокойного чтения и размышления сменяются месяцами жестоких самобичеваний и поисков, и наоборот. И так без конца.

Только твердолобый ученый способен к бесконечному исследованию. Однако сколько бы он ни искал истину, она будет вечно ускользать от него, так что он, даже будучи к концу жизни почитаем обществом, умрет, не прикоснувшись к тому, что действительно имеет значение.

Syllabus Errorum

Клетка для Бога

Часть 1. Частокол

Витгенштейн в «Логико-философском трактате», по сути, чертил не более чем карту детского сада, поскольку в познании ограничивался лишь словами. Но действительно имеет значение только то, что выходит за рамки слова, знака, символа.

Он называл драконами тех, кто обитает за пределами этого детского сада, и не ошибался: для маленького, пугливого ребенка любой взрослый и в самом деле — дракон.

«Она [философия] должна ставить границу мыслимому и тем самым немыслимому», — так он писал, таков один из его ключевых тезисов.

Но неужели философия пригодна лишь для того, чтобы ограничивать, устанавливать предел? Не существует ли она, напротив, для того, чтобы разбивать оковы, разрушать стены, стирать границы? Не есть ли она великое средство против закона, ограничения, — против всего, что сковывает?

Разве философия призвана устанавливать границы мышлению? Разве философия — это надзиратель с палкой, готовый побить всякого, кто дерзнет выйти за установленный ею частокол? Разве дело философии — ограничивать? Не ее ли дело, напротив, — дать крылья тому, кто еще не умеет летать?

Неужели аналитическая философия позабыла, что в основе философии лежит любовь, — любовь безграничная и не ограничивающая?

Что сотворила она с этой наукой наук, с этой царицей знания — но всего более, пожалуй, незнания?

Продолжение следует...

Syllabus Errorum

👆Начало нового цикла постов о Витгенштейне, философии вообще и аксиологии в частности.

Будет идти параллельно с «Закатом России» по понедельникам и пятницам и окончится вместе с ним же приблизительно в конце февраля.

В марте, кроме ежедневных фрагментов, будет еще один небольшой цикл постов, и еще один — ближе к апрелю.

О вечно превосходящей величине

Размышляя над природой трансцендентного, можно понять, что не существует трансцендентного вообще, — только трансцендентное-для-нас.
Человеческое бытие трансцендентно муравьиному бытию, бытие Божие — бытию человеческому — и так далее.

Бог — обозначение трансцендентного-для-нас. В этом смысле Бог для любого бытия остается непознаваемым, ибо он есть то, что превышает постижение того или иного рода бытия. Но для Бога Бог уже может и не быть Богом, но чем-то иным, чего мы никак не можем понять. И тем не менее, свои боги есть даже у богов, ибо в природе каждого бытия — не только повелевать, но и чувствовать ущербность и униженность, чувствовать потребность преклониться перед кем-либо.

Таким образом, Бог как обозначение трансцендентного есть то, что превосходит — относительно, но отнюдь не абсолютно, ибо абсолютного превосходства не существует.

Syllabus Errorum

Вечная Гиперборея

Все повторяется. Континенты вечно движутся ближе к северному полюсу, человечество вечно бежит от наступающего холода в сторону южного полюса. Когда же оно приходит сверху вниз к диким племенам, то внушает им такое благоговение, что те принимают их за совершенных людей, полубогов.

Однажды мы найдем в Арктике, под огромной толщей льда, следы древних цивилизаций. Однако нужно понимать, что Гиперборея вовсе не была «другим» миром. Это был наш мир, и цивилизации их были точно теми же цивилизациями, что мы имеем сейчас, просто занимавшими иные широты. Но когда ось сместилась, сад стал ледником.

Через тысячи лет наши города покроет толстым слоем вечного льда. И те, кто уйдет на юг, будут рассказывать об утерянном величии северных цивилизаций — Гипербореи. И дикие племена юга будут с трепетом смотреть на лед, покрывающий наши замерзшие кости, называя нас «великими древними гиперборейцами».

Наша история — просто ожидание превращения в лед, а наши цивилизации — будущая Гиперборея. Так всегда было и будет.

Syllabus Errorum

Прививка красоты

Красоты как таковой, конечно же, не существует. Посему и не может быть никакой объективной эстетики. Оригинальному художнику, который создает нечто бесподобное, необходимо прежде научить людей видеть его красоту. Прежде чем представить миру свои творения, ему необходимо вживить в современников новую, свою эстетику.

Syllabus Errorum

Клетка для Бога

К предыдущей части

Часть 2. Нездравый смысл

И кто дал Витгенштейну такую санкцию — определять, что осмыслено, а что бессмысленно? Откуда он берет критерий? Из логики? Но логика — дело богов, и куда лучше препоручить это дело им, тем более, что в нашем мире полным-полно нелогического. Да больше того, весь мир на нелогическом как раз и стоит, весь сплошь нелогичен, и законы логики действуют в совсем, совсем иных местах, — не здесь.

Может, в таком случае его критерий взят из порождения его логики — здравого смысла? Это было бы очень по-английски, — кому же еще, как не англичанину, придет в голову опираться на commonsense?

Смысл — это метафизическое понятие, а не логическое (я сейчас говорю, конечно же, о логике в том значении, в каком о ней говорил Витгенштейн). Метафизическое же обретается в нелогическом, в парадоксальном, в абсурдном и противоречивом.

Соответственно, исполнено высшего смысла может быть и то, что с виду, то есть “по уму”, по логике и здравому смыслу, абсолютно бессмысленно. 

Выходит, что вовсе не “философии” (опять же — в терминологии Витгенштейна) суждено определять, что имеет смысл, а что его не имеет.

У мыслимого не должно быть никаких границ, и говорить — подлинно говорить, а не болтать — следует только о том, что нельзя помыслить, — такого Витгенштейн никак не допустил бы. И все-таки именно такой постулат должен быть у аутентичной философии, не затронутой философией аналитической.

Продолжение следует...

Syllabus Errorum