Камень, который мечтал стать бабочкой

Часть 2

Так они и стали жить — камень и бабочка. Камень рассказывал ей свои сны и мысли, а бабочка вслух мечтала о том, как оба они бросят этот постылый овраг и будут летать через луга и поля.

Шло время. Лето подходило к концу. Камень так и не обернулся в кокон и не стал бабочкой.

— Как же это так? — спрашивал он. — Я все никак не обернусь в кокон и не обрету такие же изящные крылья, как у тебя.

Между тем бабочке становилось холодно. Она все больше досадовала на камень из-за того, что ему не удавалось стать бабочкой. Ей хотелось уже улететь, чтобы успеть ухватить последние теплые лучи солнца перед наступлением первых холодов. Однажды она так и сказала ему:

— Послушай... Я тебя люблю, как никого никогда не любила, но... мне нужно лететь. Я не могу больше лежать здесь рядом с тобой. Наверное, я ошиблась и ты никогда не станешь бабочкой. А мне нужно тепло, мне нужна радость полета... Мы с тобой разные, такие разные...

— Неужели ты бросишь меня? — спросил камень.

— Не брошу, нет, ни в коем случае, — уверяла его бабочка, — я вернусь к тебе следующим летом.

Но бабочка не вернулась следующим летом. И другим летом тоже, и третьим.

Камню больше не снились сны, он больше ни о чем не мечтал. Он понял, что он действительно самый обыкновенный камень — без сердца, без снов, без мыслей. Ему никогда не удалось бы стать бабочкой и улететь из оврага. И он замолчал.

Шли дожди — год, два, три. Дожди шли пять лет, и шесть, и десять. Бабочка не возвращалась. Камень уже давно не видел ни одного сна и ни о чем не мечтал. Он только стачивался, рассыпался, крошился и дробился от времени и под напором воды и ветра, так что однажды превратился в горстку пыли.

Зато он наконец научился летать. Ведь и пыль летает, как бабочка, носимая ветром.

Syllabus Errorum

Тысячелетние штормы

Иные верят, что горы, будучи неизменными в мире становления, смогут дать им успокоение. Однако вера эта возникает лишь тогда, когда недостает перспективы, чтобы увидеть: горы движутся так же точно, как морские волны, и среди горных хребтов за миллионы лет происходят такие бури и штормы, каких не видал еще ни один мореход.

Но нам, людям, это неведомо. И к лучшему: ведь иначе мы совсем нигде не смогли бы найти умиротворения и безмятежности.

Syllabus Errorum

Закат России

Часть 1

Часть 2

Я хочу обратиться к Константину Леонтьеву, — одному из самых выдающихся наших мыслителей, — который утверждал, что ни одна цивилизация не может существовать более двенадцати веков, доказательства чему были приведены в блестящей книге “Византизм и славянство”.

В самом деле, если мы окинем взором историю любой из доселе существовавших цивилизаций, то увидим, что ни одной, за исключением Китая, не удалось преодолеть роковой рубеж в двенадцать веков, — так же точно, как и только очень немногим людям, в силу некоторых природных обстоятельств, дано прожить сотню и более лет. Всякому живому, становящемуся и страдающему организму положен предел, который нельзя преодолеть никоим образом. Правило это относится и к цивилизациям.

Двенадцать веков — вот предел любой цивилизации, и эти двенадцать веков Россия уже почти прожила.

Часто Россию представляют как молодую, только-только ставшую великой и самостоятельной, цивилизацию. Очень лестно о русско-сибирской цивилизации отзывался Шпенглер, пророчивший нам большое будущее. Славянофилы (в т.ч. приснопамятный Данилевский) и вовсе обещали нам чуть ли не тысячелетнее царство по освобождении Царьграда от турок, а евразийцы спят и видят некий Евразийский Союз, во главе которого каким-то чудесным образом окажутся вечно молодые, вечно пьяные русские.

Но есть ли у таких воззрений хоть какие-нибудь основания? Разве мы можем вполне серьезно предполагать, что Россия простоит еще хотя бы столетие-другое? Не заключим ли мы, напротив, что Россия — дряхлеющая цивилизация, существующая более тысячи лет и уверенными шагами идущая к своей погибели?

Никому из подлинно любящих свою цивилизацию (в том числе и мне) не хочется думать о том, что когда-нибудь ее, вместе со всеми ее ценностями и богатствами, не станет. Однако необходимо взглянуть правде в глаза, признать непреодолимость смерти и, возможно, думать о своем наследии, о том, в чем мы сможем пребыть в веках.

Продолжение следует...

Syllabus Errorum

Падение вверх

Структура человеческого бытия предельно проста, и вся она связана с его осанкой: человек гнет спину либо вниз, кланяясь некоему идеалу, либо вверх, разбивая оковы и, бия себя в грудь, отвергая нечто, возмущаясь чему-либо.

Чем более в человеке обезьяньего, тем больше его тянет книзу. Животное, ступая по земле пузом вниз, всегда находится в состоянии поклонения создавшему его Богу.

Только человек, разгибая спину, может через бунт перейти к падению навзничь — к созерцанию небес через отвержение поклона.

Человек оторвался от земли, дабы быть ближе к небу. Но истина в том, что, дабы приблизиться к небесам, необходимо вернуться к земле, пав на спину.

Syllabus Errorum

Mortui sunt

Ницше по поводу современного человека говорил о стаде, об овцах, о животных. На какой же высоте духа находились люди его времени, если сравнить их с обывателями наших дней! Тогда еще можно было напугать людей смертью Бога или злой мудростью.

Теперь же обыватели похожи скорее на растения, чем на овец, на чахлые цветочки, растущие из одного корневища, а не на стада. Этих людей не напугать уже ничем, — и это не похвала их бесстрашию, а свидетельство, медицинское заключение: mortui sunt.

Syllabus Errorum

Последний рассвет

Все яства этого мира будут съедены, все вина — выпиты, все рассветы — встречены.

И когда последняя капля упадет в глотку, а последний луч солнца погаснет, человек останется наедине с чудовищным вопросом:

«К чему тогда все это было?»

Syllabus Errorum

Обманутый капитан

«Если Бога нет, то все можно» — это справедливое и выстраданное заключение, почти силлогизм.

Но мне больше нравится вопрос другого персонажа Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?!»

В нем слышно возмущение и почти детская обида. Чувствуется, будто произносящий это обижен тем, что играл в некую игру по правилам, ужасную суть которых ему раскрыли лишь в самом конце. И вот он, обманутый, с досадой спрашивает: «А какого черта?!!» — и в глубине души чуть даже не плачет.

Syllabus Errorum

Несостоявшийся человек

Как деревья сбрасывают тысячи семян, из которых вырастает лишь несколько деревцев, и как рыбы откладывают миллионы икринок, из которых на свет является лишь небольшой выводок, — так и мы, люди, все сплошь лишь зародыши человека, все лишь семена, икринки и личинки, из которых вырастает дай Бог одна-другая сотня людей. Остальные — лишь пустоцветы.

И как горько сознавать себя всего лишь семенем какого-нибудь дерева, которое растопчет нога досужего пенсионера, или икринкой, которая окажется во рту буржуа, отдыхающего в ресторане!

Syllabus Errorum

Ничто и Бытие

Интересно, как Эмилю Чорану не наскучили его скептицизм и разочарование? Ведь он практически не менялся с юности и до самой смерти. Или его не давила ennui так, как давит иных людей, которые меняют убеждения, как белье?

Впрочем, его пример — достойная иллюстрация гегелевского тезиса о тождестве бытия и ничто. Ведь и Ничто Чорана было столь же последовательным и единым, как Бытие Гегеля или Хайдеггера, раз уж он так цепко за него держался.

Syllabus Errorum

Монолог немого революционера

«Я перебрал уже все, совершенно все! Никакие идеи, никакие мысли более не вдохновляют меня. Я горю, я пламенею, я мучаюсь от жажды, — но я никак не могу удовлетворить свой запрос. Я подобен огненному, но немому революционеру, который вышел перед многомиллионной толпой, дабы зажечь ее глаголом, но который не может вымолвить ни единого слова, не может облечь в простую формулу свое пламя, не может выдумать ни один лозунг для революции, которая совершается внутри и вне его.
Мой стяг бесцветен; мои уста немы; мой кулак расслаблен; мой марш хаотичен».

Syllabus Errorum

Голос писателя

Хороший писатель выходит из хорошего читателя — вот idée reçue, прописная истина хороших писателей, профессионалов, пишущих хорошие книги.

Но для того, кто хочет писать великие книги, чтение чужих книг — лишь первый этап, начало начал. Великий писатель — это в первую очередь великий молчатель: он не читает чужих книг, он прислушивается к тишине.

Поначалу он не слышит ничего, но со временем безмолвие сводит его с ума, четыре стены, надвигаясь на него, сдавливают его черепную коробку, так что изо рта невольно вырывается крик — и вот этот крик и есть голос великого писателя.

Свой голос обретается только тогда, когда замолкают все остальные. Только в тишине, когда молчание лишает разума, писатель слышит свой голос, свой крик. И когда он сдавливает шею, чтобы не оглушить слушателей своим воплем, — тогда его слова становятся музыкой, его собственной, чудесной музыкой.

Syllabus Errorum

Город мертвых

Недавно, лениво подбирая себе книгу для февральского чтения, наткнулся на увраж одного саратовского философа о небытии и о смерти. Читать я его вряд ли в ближайшее время стану, однако описание его так заинтересовало меня, что мне захотелось узнать об авторе подробнее.

Отыскав его блог, я узнал, что он окончил аспирантуру философского факультета МГУ. В одном из своих текстов он жаловался на Москву, на то, что не смог там жить и что этот город однажды все-таки выплюнул его из себя.

Оно и понятно: любителям ходить по кладбищам и размышлять о смерти Москва претит, потому как на этом многомиллионном кладбище мертвецы — без могил, живые и куда-то бегут. Эти ожившие мертвые души одним своим видом аннулируют результаты многих и многих лет раздумий над природой смерти.

А кто в своем уме захочет находиться рядом с ожившими опровержениями своих убеждений, которые с таким трудом приходилось отвоевывать у жизни годами?

Syllabus Errorum

Круговорот горечи

Целыми днями я тем только и занимаюсь, что совершаю вечный круговорот горечи: одна горькая жидкость входит в меня через глотку, другая, не менее горькая, выходит через глаза.

Syllabus Errorum

Опасность

Ты всегда в опасности, даже сидя ровно на одном месте и ничего не делая. Истина в том, что ты живешь в опасном мире, и твое бытие — это бытие-в-опасности, каковому следовало бы быть бытием-начеку. Читая эти строки, ты и не думаешь о том, какой ужас тебя окружает. Ты беззаботен, но уже в следующую секунду земля может расступиться под основанием твоего дома, и ты окажешься под завалами — живой ли, мертвый?..

Syllabus Errorum

Закат России

Часть 1
Часть 2

Часть 3

Глупо было бы не признавать, что все лучшее в нашей истории уже давно случилось. Государство наше основано было в 862 году, и с тех пор оно прошло поистине великий путь.

Мы привыкли говорить: Запад гниет (или уже сгнил), он уже прошел высшую стадию своего расцвета и теперь медленно умирает, занимаемый неграми и арабами, несущими свою собственную культуру.

Но разве с нами дело обстоит иначе? Разве наша цивилизация не младше западной всего на шестьдесят два годка?

Возразят, быть может: мы всегда так отставали от Запада, всегда плелись за ним и догоняли! Ответить на это возражение можно только той прописной истиной, что мы шли своим путем. Но мы все-таки шли и двигались к своей смерти, к своему закату и своему гниению. И если солнце Запада уже почти что закатилось (мы это наблюдаем в наше время), то и наше солнце тоже вот-вот окажется за горизонтом.

Мы будем свидетелями последних ярких и теплых лучей этого солнца, свидетелями последнего всплеска нашей культуры, который уж на подходе. В известной степени нам посчастливилось, ибо всякий закат потрясающе прекрасен.

Но почему же вся наша ранняя история покрыта таким мраком, такой тьмой? Почему мы до почти что девятнадцатого столетия от Рождества Христова были бесплодны в науке, искусстве и философии? Почему на Западе даже и в средневековьи были такие выдающиеся умы, о которых и сегодня еще не все сказано, тогда как у нас не было ничего даже и в семнадцатом веке? Не будем же мы в самом деле считать какого-нибудь Симеона Полоцкого выдающимся поэтом и мыслителем?

Но отчего же нет? Полоцкий был поистине выдающийся поэт, как и многие другие наши творцы, от авторов былин до Ломоносова. Прочтите Лихачева, и вы увидите, что мысль и слово на Руси цвели всегда.

“Но в этом, — скажут, — нет совершенного ничего, что можно было бы сравнить с Западом! Значит, все наши открытия еще впереди!”

Если, — отвечу я, — мы не создали науку и искусство, как на Западе, так только потому, что такое творчество — удел Запада, не наш. Свой путь мы прошли, и теперь мы в конце его.

“Но посмотрите на девятнадцатый век, на двадцатый! Какие умы тогда жили! Мировые гении! Золотое время России!”

Но ведь в том-то и дело, что это было золотое время, конец культуры, гниение ее, и расцвет цивилизации. То время было пиком развития нашей цивилизации, однако мы еще более ста лет назад вступили в эпоху décadence, упадка, и теперь закат очевиден.

Продолжение следует...

Syllabus Errorum

Après moi le déluge

То, что мое поколение называет «жизнью здесь и сейчас», я зову «беспочвенным аристократизмом» — роскошеством бедняков, пиром у обрыва.

Это легкость, радость и беззаботность, которая ранее была свойственна лишь потомкам завоевателей. Они тратят то, чего никто не накапливал, — и поступают, как самозваные господа, еще накануне бывшие самыми подлыми из свинопасов.

Après moi le déluge — вот старинная королевская максима, согласно которой наше время заставляет нас жить, — но неужели перед этим у нас была такая жатва, что потребовалась бы целая жизнь, чтоб ее истратить?..

Людовик XV мог себе позволить сделать это высказывание принципом своей жизни, ибо его отцы и деды насадили то, что ему оставалось лишь пожать, — ну а мы? Разве наши отцы-бездельники и деды-оборванцы сколотили состояние, которое позволило бы нам вести тот разгульный, беспечный образ жизни, который мы ведем?

Ведь мы — нищие аристократы, мы — беззаботные голодранцы, мы — господа-однодневки.

Syllabus Errorum

Тайна глупости

Самое непонятное, невозможное и неисследимое явление в мире — это человеческая глупость. Я могу понять все что угодно, но только не глупого человека.

Глупые мысли, жалкие чувства, идиотские действия, — эта ограниченность так и осталась для меня неразрешенной загадкой. Для меня это столь же таинственно, как слепота — для зрячего, как немота — для говорящего, как глухота — для слышащего.

При этом ум совершенно не составляет никакой проблемы и загадки для глупца. Глупый человек не просто не может постичь широту мысли, — для него этой широты просто не существует, как не существует солнечного света для слепца.

Я же так и буду биться над этим великим вопросом — как так случается, что существуют головы настолько пустые, что в них никогда не постучится ни единая случайно заблудшая мысль?

Syllabus Errorum

Солнечные блудницы

Деньги — подлинное воплощение солнечной энергии. Своевольные, они стремятся лишь к тому, чтобы уничтожиться, истончиться, исчезнуть в бесконечном пространстве космоса.

Безразличные, эти сгустки света избирают в свои непостоянные хозяева лишь тех, у кого они вытекают сквозь пальцы.

Банкнота — самая гулящая девка на свете. И все-таки не мы выбираем ее, но она — нас. Расцарапай в кровь свою грудь или вырви все волосы на голове, взывая о них к небу или к аду, — они все равно окажутся у того, кто их меньше всего заслуживает.

Быть может, однажды они окажутся и в наших руках тоже, но лишь затем, чтобы, подобно цыганке, сменить своего господина.

Syllabus Errorum

Стрела из Ниоткуда

Предел становления — это предел бытия. А чистое бытие, как знал еще Гегель, есть чистое Ничто.

Мы, философы, искушенные в феноменологии, привыкли свысока смотреть на так называемую «естественную установку» — состояние обыденного сознания, которое наивно верит, что окружающие предметы реальны, плотны и обладают собственным бытием. Мы совершаем сложные редукции, мы «выносим мир за скобки», чтобы добраться до истины.

Но феноменологи лгут, утверждая, что этот путь ведет куда-то вдаль.

Истина в том, что путем сложнейшей феноменологической редукции мы приходим ровно к тому же Ничто, у которого мы стояли в состоянии обыденного сознания. Разница лишь в одной стене.

Обыватель стоит на краю Бездны, но зажмурившись. Он строит на краю пропасти карточный домик быта.

Мудрец стоит на том же самом месте, но с открытыми глазами.

Что объединяет Творящий Ум (Радикальный Субъект) и тот Материал, из которого он творит мир?

Их объединяет пустотная природа.

Творящий ум — это чистое Ничто, ибо он не имеет формы.

Материя (гюле) — это чистое Ничто, ибо она еще не стала вещью.

Вся наша жизнь, все наше сознание — это полет стрелы.

Но кто пускает эту стрелу? — Никто (Ничто субъекта).

Куда он ее пускает? — В никуда (В Ничто объекта).

Мир — это сфера, где в центре находится единый творящий Ум, а на периферии — бесконечное число вещей. Но если выйти за пределы этой сферы, мы окажемся не в материи материализма, а в том же самом Ничто, которое и есть единственное подлинное Бытие.

Мы все состоим из Пустоты, которая на мгновение притворилась кем-то, чтобы выстрелить собой в себя.

Syllabus Errorum

Ритм жизни

Всему свое время: часы, дни и годы спокойного чтения и размышления сменяются месяцами жестоких самобичеваний и поисков, и наоборот. И так без конца.

Только твердолобый ученый способен к бесконечному исследованию. Однако сколько бы он ни искал истину, она будет вечно ускользать от него, так что он, даже будучи к концу жизни почитаем обществом, умрет, не прикоснувшись к тому, что действительно имеет значение.

Syllabus Errorum