Притча о младенце
Представьте себе младенца, рожденного лишь по недоразумению. С трудом вынашивавшая его мать не любит его; увидав его морщинистое, скукоженное, беззубое и безглазое личико и услыхав его визг, она ужасается, уносит его из своего дома далеко в лес, за поля и луга, в хвойные заросли, в болота, в сырость — и бросает там.
Представьте себе этого ребенка — рожденного на свет без смысла и цели, брошенного, оставленного медленно умирать. Ему холодно. Он визжит, истерит, машет кулачками. Болотные испарения проникают в его легкие. Вдруг каркает ворон, и младенец пугается, и от страха он визжит еще пуще прежнего.
Вот по нему проползает жучок, потом другой. Ребеночку это не нравится; он начинает ворочаться, кататься по земле. Выпутавшись из старых тряпок, которыми мать небрежно спеленала его, он вымазывается в грязи, бьется о веточки, цепляет мокрые листья.
Младенец замерз и устал даже плакать. Раскрасневшийся и испачканный, он лежит в сером месиве. Вот по нему роем ползут пауки — большие и маленькие. Они влезают ему в носик и в ушки, чтобы устроить там себе гнездо. Следом за ними лезут дождевые черви, обвивающие его с головы до ног. Наконец к ребеночку подползает несколько мясистых черных пиявок, которые всасываются ему в щечки.
Младенец снова начинает плакать. Ему больно и холодно, но не мерзко. Он не знает, что такое мерзко, и он не знает, что брошен. Только инстинкт еще заставляет его тянуться ручками вверх, к материнской груди, к небесам.
Медленная агония ребенка продолжается, и медленное его пожирание лесом — тоже. Вот к нему слетает ворон. Сначала птица опасливо прыгает около бессильно плачущего младенца, затем схватывает одного червячка, другого, третьего; схватывает она и паучков, и пиявок. Но этого ворону мало. Он понимает, что наткнулся на падаль, и смелеет.
Ворон взмахивает крыльями, взлетает и тут же приземляется на грудь младенца, затрудняя тому дыхание. Ребеночек с новой силой пытается реветь, но уж не выходит: так тяжело сидит на нем ворон. Тогда осмелевшая птица громко каркает — и вонзается клювом в глазик младенца, выклевывает его, сжирает и делает то же самое с другим глазом. Дитя визжит, из глазниц у него течет кровь.
Ворон поедает младенца по кусочкам. Он отрывает клювом сначала ушки, потом носик, затем губки и щечки ребеночка. Дитя еще долго агонизирует, тщетно борется за жизнь и в конце концов умирает мучительной смертью. Ворон же, насытившись, взмахивает фиолетово-черными крыльями и улетает прочь.
На запах крови сбегаются хищные звери и доедают остатки младенца, так что от него остается только обглоданный скелетик, с которого дождь вскоре смоет остатки мяса.
Так же, как жестокая мать с этим младенцем, поступил и Бог с нашим миром.
Syllabus Errorum
Представьте себе младенца, рожденного лишь по недоразумению. С трудом вынашивавшая его мать не любит его; увидав его морщинистое, скукоженное, беззубое и безглазое личико и услыхав его визг, она ужасается, уносит его из своего дома далеко в лес, за поля и луга, в хвойные заросли, в болота, в сырость — и бросает там.
Представьте себе этого ребенка — рожденного на свет без смысла и цели, брошенного, оставленного медленно умирать. Ему холодно. Он визжит, истерит, машет кулачками. Болотные испарения проникают в его легкие. Вдруг каркает ворон, и младенец пугается, и от страха он визжит еще пуще прежнего.
Вот по нему проползает жучок, потом другой. Ребеночку это не нравится; он начинает ворочаться, кататься по земле. Выпутавшись из старых тряпок, которыми мать небрежно спеленала его, он вымазывается в грязи, бьется о веточки, цепляет мокрые листья.
Младенец замерз и устал даже плакать. Раскрасневшийся и испачканный, он лежит в сером месиве. Вот по нему роем ползут пауки — большие и маленькие. Они влезают ему в носик и в ушки, чтобы устроить там себе гнездо. Следом за ними лезут дождевые черви, обвивающие его с головы до ног. Наконец к ребеночку подползает несколько мясистых черных пиявок, которые всасываются ему в щечки.
Младенец снова начинает плакать. Ему больно и холодно, но не мерзко. Он не знает, что такое мерзко, и он не знает, что брошен. Только инстинкт еще заставляет его тянуться ручками вверх, к материнской груди, к небесам.
Медленная агония ребенка продолжается, и медленное его пожирание лесом — тоже. Вот к нему слетает ворон. Сначала птица опасливо прыгает около бессильно плачущего младенца, затем схватывает одного червячка, другого, третьего; схватывает она и паучков, и пиявок. Но этого ворону мало. Он понимает, что наткнулся на падаль, и смелеет.
Ворон взмахивает крыльями, взлетает и тут же приземляется на грудь младенца, затрудняя тому дыхание. Ребеночек с новой силой пытается реветь, но уж не выходит: так тяжело сидит на нем ворон. Тогда осмелевшая птица громко каркает — и вонзается клювом в глазик младенца, выклевывает его, сжирает и делает то же самое с другим глазом. Дитя визжит, из глазниц у него течет кровь.
Ворон поедает младенца по кусочкам. Он отрывает клювом сначала ушки, потом носик, затем губки и щечки ребеночка. Дитя еще долго агонизирует, тщетно борется за жизнь и в конце концов умирает мучительной смертью. Ворон же, насытившись, взмахивает фиолетово-черными крыльями и улетает прочь.
На запах крови сбегаются хищные звери и доедают остатки младенца, так что от него остается только обглоданный скелетик, с которого дождь вскоре смоет остатки мяса.
Так же, как жестокая мать с этим младенцем, поступил и Бог с нашим миром.
Syllabus Errorum
Закат России
Часть 1
Русская цивилизация, наконец, вновь обретает суверенитет, это очевидно.
Мы выходим из-под ига Запада, под которым жили, по сути, десятилетия. Россия снова становится самостоятельной и великой, культура наша цветет пышным цветом, и не за горами уже наш “бронзовый век” — еще одна минута всемирной славы, еще одна эпоха, которая подарит миру плеяду выдающихся творцов. Хозяйство наше выдержало мощный удар и постепенно восстанавливается; вероятно, средний русский человек после войны, когда будет возвращена Украина, будет жить намного лучше, чем до 2014 и уж тем более в 90-х. Вот-вот уже будет принята государственная идеология, основанная на традиционных ценностях и на вере в Бога, передаваемой отцами сыновьям. Наученная годами кровопролитных боев русская армия может по праву считаться лучшей в мире, и если только нам удастся избежать ядерной войны, то в будущем весь мир обязан будет считаться с нашими интересами.
Нас ждет великое будущее в свободной и самостоятельной стране, из которой навсегда будут изгнаны извращения и разврат Запада и в которой будут царить справедливость, сострадание к падшим и Божья любовь к ближнему. И покуда Третий Рим стоит и удерживает мир от падения в бездну, царству князя тьмы не бывать.
Однако есть один нюанс, который в Датском королевстве не спешат заметить — к своему горю. Все дело в том, что голову обычно поднимают лишь тогда, когда ее вот-вот отрубят, и наш небывалый патриотический подъем есть лишь признак скорого заката. Я осмеливаюсь высказать мысль, которую до сих пор еще никто из нас, из приверженцев “русского мира”, не высказывал: русская цивилизация уже давно находится в состоянии упадка, кончина ее близка, и совсем скоро Третий Рим, подобно двум первым, падет.
Если вы видите рассвет, то вы попросту перепутали запад с востоком, а в солнечном дне увидели темную ночь.
Вглядитесь внимательнее в кроваво-красные тона заходящего солнца, и вы увидите не рассвет, но Закат России!
Продолжение следует...
Syllabus Errorum
Часть 1
Русская цивилизация, наконец, вновь обретает суверенитет, это очевидно.
Мы выходим из-под ига Запада, под которым жили, по сути, десятилетия. Россия снова становится самостоятельной и великой, культура наша цветет пышным цветом, и не за горами уже наш “бронзовый век” — еще одна минута всемирной славы, еще одна эпоха, которая подарит миру плеяду выдающихся творцов. Хозяйство наше выдержало мощный удар и постепенно восстанавливается; вероятно, средний русский человек после войны, когда будет возвращена Украина, будет жить намного лучше, чем до 2014 и уж тем более в 90-х. Вот-вот уже будет принята государственная идеология, основанная на традиционных ценностях и на вере в Бога, передаваемой отцами сыновьям. Наученная годами кровопролитных боев русская армия может по праву считаться лучшей в мире, и если только нам удастся избежать ядерной войны, то в будущем весь мир обязан будет считаться с нашими интересами.
Нас ждет великое будущее в свободной и самостоятельной стране, из которой навсегда будут изгнаны извращения и разврат Запада и в которой будут царить справедливость, сострадание к падшим и Божья любовь к ближнему. И покуда Третий Рим стоит и удерживает мир от падения в бездну, царству князя тьмы не бывать.
Однако есть один нюанс, который в Датском королевстве не спешат заметить — к своему горю. Все дело в том, что голову обычно поднимают лишь тогда, когда ее вот-вот отрубят, и наш небывалый патриотический подъем есть лишь признак скорого заката. Я осмеливаюсь высказать мысль, которую до сих пор еще никто из нас, из приверженцев “русского мира”, не высказывал: русская цивилизация уже давно находится в состоянии упадка, кончина ее близка, и совсем скоро Третий Рим, подобно двум первым, падет.
Если вы видите рассвет, то вы попросту перепутали запад с востоком, а в солнечном дне увидели темную ночь.
Вглядитесь внимательнее в кроваво-красные тона заходящего солнца, и вы увидите не рассвет, но Закат России!
Продолжение следует...
Syllabus Errorum
❤1💯1
Ночная прогулка
Поздней ночью, когда город заснул, а подобные мне отчаявшиеся и отверженные проснулись, чтобы продолжать свое томительное бденье, я прогуливался по проспекту и прислушивался к тишине.
Спустившись в подземный переход, я услышал, как невдалеке кто-то играл на гитаре. Пройдя чуть дальше, я увидел старика, который сидел на табурете и музицировал в полном одиночестве. Вокруг не было ни души. Чего ради сидел он здесь и наигрывал устаревшую мелодию, хриплым голосом напевая слова, которые я не мог расслышать и смысл которых так и остался мне непонятен? Публики не было, но он все-таки сидел и играл, вяло перебирая струны.
Я подошел к нему и дал ему сотню. Он устало улыбнулся, кивнул мне головой и продолжил играть. Когда я вышел из перехода, он так и играл — ни для кого.
Syllabus Errorum
Поздней ночью, когда город заснул, а подобные мне отчаявшиеся и отверженные проснулись, чтобы продолжать свое томительное бденье, я прогуливался по проспекту и прислушивался к тишине.
Спустившись в подземный переход, я услышал, как невдалеке кто-то играл на гитаре. Пройдя чуть дальше, я увидел старика, который сидел на табурете и музицировал в полном одиночестве. Вокруг не было ни души. Чего ради сидел он здесь и наигрывал устаревшую мелодию, хриплым голосом напевая слова, которые я не мог расслышать и смысл которых так и остался мне непонятен? Публики не было, но он все-таки сидел и играл, вяло перебирая струны.
Я подошел к нему и дал ему сотню. Он устало улыбнулся, кивнул мне головой и продолжил играть. Когда я вышел из перехода, он так и играл — ни для кого.
Syllabus Errorum
❤1
Чернее черного
Мне повезло знать одного замечательного художника, настоящего новатора.
Однажды я пришел к нему в гости и застал его сидящим перед пустым полотном с задумчивым выражением лица. Я тут же спросил его, что могло так его озадачить. Тогда он, словно продолжая свою собственную цепочку размышлений, начал говорить:
— Черный всегда обладал для меня таинственной притягательностью. Многие живописцы придают ему либо слишком много, либо слишком мало значения. Сам по себе этот цвет мало кого интересует, — по большей части только в сочетании с другими, якобы подчеркивающими его, оттенками, будь то красный или фиолетовый. Иные считают его слишком грубым и вульгарным; слишком мрачным, траурным — в том смысле, что никакой загадки в нем уже нет и быть не может. Черный — как символ конца, когда некуда больше двигаться. Non plus ultra. Край ночи. Мне это кажется странным. Напротив, я всегда рассматривал черный как приглашение к путешествию, l'invitation au voyage. Мне всегда хотелось еще больше сгустить его, довести до иного предела. Мне хотелось писать черную точку, нанося краску до тех пор, пока за черным не покажется нечто совершенно другое. Какой бы это мог быть цвет?
Несколько поразмыслив, я ответил вопросом на его вопрос:
— Белый?
Он улыбнулся.
— Когда-то и я так считал, — сказал он. — В самом деле, что может быть чернее черного? Только белый. Я даже досадовал в свое время на Малевича, что ему, на мой взгляд, так и не удалось изобразить подлинно белый квадрат — как предел квадрата черного. Но этого никогда не мог сделать и я сам.
— Что же ты теперь думаешь на этот счет? — спросил его я.
Он вновь улыбнулся.
— Теперь у меня есть другие догадки, — загадочно ответил мой друг.
— И какой цвет ты считаешь чернее черного теперь? — спросил я, на что художник, не переставая улыбаться, ответил:
— Черный.
Syllabus Errorum
Мне повезло знать одного замечательного художника, настоящего новатора.
Однажды я пришел к нему в гости и застал его сидящим перед пустым полотном с задумчивым выражением лица. Я тут же спросил его, что могло так его озадачить. Тогда он, словно продолжая свою собственную цепочку размышлений, начал говорить:
— Черный всегда обладал для меня таинственной притягательностью. Многие живописцы придают ему либо слишком много, либо слишком мало значения. Сам по себе этот цвет мало кого интересует, — по большей части только в сочетании с другими, якобы подчеркивающими его, оттенками, будь то красный или фиолетовый. Иные считают его слишком грубым и вульгарным; слишком мрачным, траурным — в том смысле, что никакой загадки в нем уже нет и быть не может. Черный — как символ конца, когда некуда больше двигаться. Non plus ultra. Край ночи. Мне это кажется странным. Напротив, я всегда рассматривал черный как приглашение к путешествию, l'invitation au voyage. Мне всегда хотелось еще больше сгустить его, довести до иного предела. Мне хотелось писать черную точку, нанося краску до тех пор, пока за черным не покажется нечто совершенно другое. Какой бы это мог быть цвет?
Несколько поразмыслив, я ответил вопросом на его вопрос:
— Белый?
Он улыбнулся.
— Когда-то и я так считал, — сказал он. — В самом деле, что может быть чернее черного? Только белый. Я даже досадовал в свое время на Малевича, что ему, на мой взгляд, так и не удалось изобразить подлинно белый квадрат — как предел квадрата черного. Но этого никогда не мог сделать и я сам.
— Что же ты теперь думаешь на этот счет? — спросил его я.
Он вновь улыбнулся.
— Теперь у меня есть другие догадки, — загадочно ответил мой друг.
— И какой цвет ты считаешь чернее черного теперь? — спросил я, на что художник, не переставая улыбаться, ответил:
— Черный.
Syllabus Errorum
❤2
Перегоревшая лампа
Моя семья живет в селе на Урале, и пару недель в году я гощу у них. Случается, что приходится отвлечься от текущих дел, или от чтения, или от умственного созерцания, чтобы помочь им по хозяйству.
Одним декабрьским вечером, уже под Новый год, меня послали в сарай за мешком картофеля. Освещения на участке никакого, ясное дело, нет, приходится идти почти на ощупь, под светом луны, достаточно, впрочем, яркой, чтобы осветить расчищенную тропинку меж высоких, почти по пояс, сугробов.
Войдя в сарай, я механически нажал на выключатель. Ничего не произошло, свет не загорелся. Я снова нажал на выключатель, и еще раз, но — безрезультатно. Тогда я включил режим фонарика на телефоне и, наведя устройство на перегоревшую лампу, выкрутил ее.
Я сел на холодный деревянный порог и стал рассматривать перегоревшую лампу накаливания под светом фонарика. Лампа была самая обыкновенная, с целой стеклянной колбой. Только вольфрамовая нить была разорвана, и если б я потряс лампу, то услышал бы, как она слегка дребезжит.
Я представил эту лампу горящей. Представил, как еще пару дней назад она, раскаляясь добела, освещала этот старый, гниющий сарай. Она горела, она отдавала самое себя, чтобы ни один уголок не остался не освещенным. И потом — вдруг, в одно мгновение — она стала сначала мигать, а потом — потухла. Навсегда.
Она целая, не разбитая. Этак на нее посмотришь невооруженным глазом, не всматриваясь, и подумаешь: хорошая, целая лампочка. С виду она и вправду отличная. Можно даже снова вкрутить ее в патрон, никто и не заметит разницы, пока не попытается щелкнуть выключателем. И только после этого обнаружат, что она просто и элементарно — закончилась.
Ниточка, всего одна тоненькая ниточка — вот что отделяет ее от жизни. Верните ей эту ниточку, восстановите ее, скрепите вновь два ее разорвавшихся от непрестанного горения конца — и вы получите исправную лампу, готовую гореть и, отдавая всю себя, светить миру.
Но кто способен на это?
Syllabus Errorum
Моя семья живет в селе на Урале, и пару недель в году я гощу у них. Случается, что приходится отвлечься от текущих дел, или от чтения, или от умственного созерцания, чтобы помочь им по хозяйству.
Одним декабрьским вечером, уже под Новый год, меня послали в сарай за мешком картофеля. Освещения на участке никакого, ясное дело, нет, приходится идти почти на ощупь, под светом луны, достаточно, впрочем, яркой, чтобы осветить расчищенную тропинку меж высоких, почти по пояс, сугробов.
Войдя в сарай, я механически нажал на выключатель. Ничего не произошло, свет не загорелся. Я снова нажал на выключатель, и еще раз, но — безрезультатно. Тогда я включил режим фонарика на телефоне и, наведя устройство на перегоревшую лампу, выкрутил ее.
Я сел на холодный деревянный порог и стал рассматривать перегоревшую лампу накаливания под светом фонарика. Лампа была самая обыкновенная, с целой стеклянной колбой. Только вольфрамовая нить была разорвана, и если б я потряс лампу, то услышал бы, как она слегка дребезжит.
Я представил эту лампу горящей. Представил, как еще пару дней назад она, раскаляясь добела, освещала этот старый, гниющий сарай. Она горела, она отдавала самое себя, чтобы ни один уголок не остался не освещенным. И потом — вдруг, в одно мгновение — она стала сначала мигать, а потом — потухла. Навсегда.
Она целая, не разбитая. Этак на нее посмотришь невооруженным глазом, не всматриваясь, и подумаешь: хорошая, целая лампочка. С виду она и вправду отличная. Можно даже снова вкрутить ее в патрон, никто и не заметит разницы, пока не попытается щелкнуть выключателем. И только после этого обнаружат, что она просто и элементарно — закончилась.
Ниточка, всего одна тоненькая ниточка — вот что отделяет ее от жизни. Верните ей эту ниточку, восстановите ее, скрепите вновь два ее разорвавшихся от непрестанного горения конца — и вы получите исправную лампу, готовую гореть и, отдавая всю себя, светить миру.
Но кто способен на это?
Syllabus Errorum
🔥1
Орогенез
Спрятать от людей и носить в себе свои штормы и бури, разрушить, уничтожить себя, а затем явиться миру ослабевшим и убитым, не способным уже ни на какое утверждение и действие.
Если кого и критиковать, так самого себя; если с кем и спорить, так с самим собой; если кого обличать, так себя самого; если кому кинжал в спину, так себе самому.
Есть такие мощные тектонические сдвиги, которые происходят на такой невероятной глубине, что ни один смертный о них даже не догадывается. И все-таки именно они рождают горы.
Syllabus Errorum
Спрятать от людей и носить в себе свои штормы и бури, разрушить, уничтожить себя, а затем явиться миру ослабевшим и убитым, не способным уже ни на какое утверждение и действие.
Если кого и критиковать, так самого себя; если с кем и спорить, так с самим собой; если кого обличать, так себя самого; если кому кинжал в спину, так себе самому.
Есть такие мощные тектонические сдвиги, которые происходят на такой невероятной глубине, что ни один смертный о них даже не догадывается. И все-таки именно они рождают горы.
Syllabus Errorum
💯2
Камень, который мечтал стать бабочкой
Часть 1
В одном овраге, затерявшись в траве и пыли, лежал камень — серый, неказистый, тяжелый. Зимой его нежно укрывал снег, так что он уходил в спячку и видел чудесные сны; весной он просыпался и радовался текущим навстречу ручейкам; летом он грелся в лучах солнца, а осенью прислушивался к дождю и смотрел на листопад.
Никто не знал, что там, в овраге, лежит этот камень, и думает свои мысли, и видит сны. Мимо него проползали муравьишки и жучки, пролетали стрекозки и пчелки, но в своей насекомьей суете они не замечали его. И камень так и оставался лежать в овраге, радуясь вместе с солнцем и плача вместе с дождем.
Одним летним днем над ним пролетала чудная бабочка. Камень удивился красоте ее фиолетово-черных крыльев с необычным узором. Бабочка села на камень и стала ходить по нему туда и сюда.
— Какая ты красивая! — сказал ей камень.
Бабочка немного испугалась, но ответила камню:
— Как! Разве ты умеешь разговаривать? Разве ты живой?
— Почему же мне не разговаривать? — удивился камень. — Конечно, я живой. У меня много чудесных мыслей и фантазий, которые я вижу здесь, в этом овраге.
— Но ведь ты — камень! — настаивала бабочка. — Ты не умеешь разговаривать, шевелиться, дышать. В тебе даже нет сердца.
— Сердце у меня есть, и ты можешь это почувствовать по тому, как оно бьется.
Бабочка поползла дальше по камню и почувствовала, как он начал вибрировать.
— Ого! — воскликнула она. — Похоже, сердце у тебя и вправду есть. Но почему оно бьется так сильно? Еще чуть-чуть, и я упаду на землю.
— Потому что я люблю тебя, бабочка! — признался камень.
— Странно... — опешила бабочка, не сразу найдясь, что ответить. — И почему это я раньше тебя здесь не замечала? Я столько раз пролетала над этим оврагом.
— Возможно, потому, что ты мне тогда еще не приснилась! — сказал ей влюбленный камень. — Но вот теперь, последней зимой, ты наконец мне приснилась, и вот ты здесь!
— Но как же это, — спросила бабочка, — камень любит бабочку?
— А бабочка — камень?..
— Еще ни у кого сердце не билось так сильно в моем присутствии, как у тебя, камень, — сказала бабочка, — и я чувствую, что тоже тебя люблю. Но как же это так! Камень — и бабочка!
— А что ж такого? — удивленно спросил камень. — Ложись со мной рядышком, я буду рассказывать тебе чудесные истории, я буду говорить тебе, какие сны я видел, о каких далях мечтал и как глубоко я заглянул в одну ямку в овраге.
— Но я не могу так, милый мой камешек! — уверяла его бабочка. — Я люблю солнце, люблю легкость полета, люблю взлетать высоко-высоко, люблю синее небо! Я не могу от всего этого отказаться ради твоих историй!
— И что же мне делать? — разочарованно спросил камень. — Ах, как хотел бы и я лететь с тобой! Как мне хотелось бы увидеть с тобой те дали, которые снились мне и о которых я так мечтал!
— Но ведь это возможно! — обрадованно сказала бабочка.
— Возможно? — воодушевился камень. — Но как?
— Ты только обернись в кокон, как однажды сделала я, и станешь такой же, как я, бабочкой! И мы полетим с тобой вместе далеко-далеко!
— Как здорово! — обрадовался камень. — Сейчас, я мигом... Но как же мне это сделать?
— Нужно подождать, — сказала бабочка. — У меня это было не сразу. Не бойся, я побуду с тобой.
Продолжение
Syllabus Errorum
Часть 1
В одном овраге, затерявшись в траве и пыли, лежал камень — серый, неказистый, тяжелый. Зимой его нежно укрывал снег, так что он уходил в спячку и видел чудесные сны; весной он просыпался и радовался текущим навстречу ручейкам; летом он грелся в лучах солнца, а осенью прислушивался к дождю и смотрел на листопад.
Никто не знал, что там, в овраге, лежит этот камень, и думает свои мысли, и видит сны. Мимо него проползали муравьишки и жучки, пролетали стрекозки и пчелки, но в своей насекомьей суете они не замечали его. И камень так и оставался лежать в овраге, радуясь вместе с солнцем и плача вместе с дождем.
Одним летним днем над ним пролетала чудная бабочка. Камень удивился красоте ее фиолетово-черных крыльев с необычным узором. Бабочка села на камень и стала ходить по нему туда и сюда.
— Какая ты красивая! — сказал ей камень.
Бабочка немного испугалась, но ответила камню:
— Как! Разве ты умеешь разговаривать? Разве ты живой?
— Почему же мне не разговаривать? — удивился камень. — Конечно, я живой. У меня много чудесных мыслей и фантазий, которые я вижу здесь, в этом овраге.
— Но ведь ты — камень! — настаивала бабочка. — Ты не умеешь разговаривать, шевелиться, дышать. В тебе даже нет сердца.
— Сердце у меня есть, и ты можешь это почувствовать по тому, как оно бьется.
Бабочка поползла дальше по камню и почувствовала, как он начал вибрировать.
— Ого! — воскликнула она. — Похоже, сердце у тебя и вправду есть. Но почему оно бьется так сильно? Еще чуть-чуть, и я упаду на землю.
— Потому что я люблю тебя, бабочка! — признался камень.
— Странно... — опешила бабочка, не сразу найдясь, что ответить. — И почему это я раньше тебя здесь не замечала? Я столько раз пролетала над этим оврагом.
— Возможно, потому, что ты мне тогда еще не приснилась! — сказал ей влюбленный камень. — Но вот теперь, последней зимой, ты наконец мне приснилась, и вот ты здесь!
— Но как же это, — спросила бабочка, — камень любит бабочку?
— А бабочка — камень?..
— Еще ни у кого сердце не билось так сильно в моем присутствии, как у тебя, камень, — сказала бабочка, — и я чувствую, что тоже тебя люблю. Но как же это так! Камень — и бабочка!
— А что ж такого? — удивленно спросил камень. — Ложись со мной рядышком, я буду рассказывать тебе чудесные истории, я буду говорить тебе, какие сны я видел, о каких далях мечтал и как глубоко я заглянул в одну ямку в овраге.
— Но я не могу так, милый мой камешек! — уверяла его бабочка. — Я люблю солнце, люблю легкость полета, люблю взлетать высоко-высоко, люблю синее небо! Я не могу от всего этого отказаться ради твоих историй!
— И что же мне делать? — разочарованно спросил камень. — Ах, как хотел бы и я лететь с тобой! Как мне хотелось бы увидеть с тобой те дали, которые снились мне и о которых я так мечтал!
— Но ведь это возможно! — обрадованно сказала бабочка.
— Возможно? — воодушевился камень. — Но как?
— Ты только обернись в кокон, как однажды сделала я, и станешь такой же, как я, бабочкой! И мы полетим с тобой вместе далеко-далеко!
— Как здорово! — обрадовался камень. — Сейчас, я мигом... Но как же мне это сделать?
— Нужно подождать, — сказала бабочка. — У меня это было не сразу. Не бойся, я побуду с тобой.
Продолжение
Syllabus Errorum
❤1
Камень, который мечтал стать бабочкой
Часть 2
Так они и стали жить — камень и бабочка. Камень рассказывал ей свои сны и мысли, а бабочка вслух мечтала о том, как оба они бросят этот постылый овраг и будут летать через луга и поля.
Шло время. Лето подходило к концу. Камень так и не обернулся в кокон и не стал бабочкой.
— Как же это так? — спрашивал он. — Я все никак не обернусь в кокон и не обрету такие же изящные крылья, как у тебя.
Между тем бабочке становилось холодно. Она все больше досадовала на камень из-за того, что ему не удавалось стать бабочкой. Ей хотелось уже улететь, чтобы успеть ухватить последние теплые лучи солнца перед наступлением первых холодов. Однажды она так и сказала ему:
— Послушай... Я тебя люблю, как никого никогда не любила, но... мне нужно лететь. Я не могу больше лежать здесь рядом с тобой. Наверное, я ошиблась и ты никогда не станешь бабочкой. А мне нужно тепло, мне нужна радость полета... Мы с тобой разные, такие разные...
— Неужели ты бросишь меня? — спросил камень.
— Не брошу, нет, ни в коем случае, — уверяла его бабочка, — я вернусь к тебе следующим летом.
Но бабочка не вернулась следующим летом. И другим летом тоже, и третьим.
Камню больше не снились сны, он больше ни о чем не мечтал. Он понял, что он действительно самый обыкновенный камень — без сердца, без снов, без мыслей. Ему никогда не удалось бы стать бабочкой и улететь из оврага. И он замолчал.
Шли дожди — год, два, три. Дожди шли пять лет, и шесть, и десять. Бабочка не возвращалась. Камень уже давно не видел ни одного сна и ни о чем не мечтал. Он только стачивался, рассыпался, крошился и дробился от времени и под напором воды и ветра, так что однажды превратился в горстку пыли.
Зато он наконец научился летать. Ведь и пыль летает, как бабочка, носимая ветром.
Syllabus Errorum
Часть 2
Так они и стали жить — камень и бабочка. Камень рассказывал ей свои сны и мысли, а бабочка вслух мечтала о том, как оба они бросят этот постылый овраг и будут летать через луга и поля.
Шло время. Лето подходило к концу. Камень так и не обернулся в кокон и не стал бабочкой.
— Как же это так? — спрашивал он. — Я все никак не обернусь в кокон и не обрету такие же изящные крылья, как у тебя.
Между тем бабочке становилось холодно. Она все больше досадовала на камень из-за того, что ему не удавалось стать бабочкой. Ей хотелось уже улететь, чтобы успеть ухватить последние теплые лучи солнца перед наступлением первых холодов. Однажды она так и сказала ему:
— Послушай... Я тебя люблю, как никого никогда не любила, но... мне нужно лететь. Я не могу больше лежать здесь рядом с тобой. Наверное, я ошиблась и ты никогда не станешь бабочкой. А мне нужно тепло, мне нужна радость полета... Мы с тобой разные, такие разные...
— Неужели ты бросишь меня? — спросил камень.
— Не брошу, нет, ни в коем случае, — уверяла его бабочка, — я вернусь к тебе следующим летом.
Но бабочка не вернулась следующим летом. И другим летом тоже, и третьим.
Камню больше не снились сны, он больше ни о чем не мечтал. Он понял, что он действительно самый обыкновенный камень — без сердца, без снов, без мыслей. Ему никогда не удалось бы стать бабочкой и улететь из оврага. И он замолчал.
Шли дожди — год, два, три. Дожди шли пять лет, и шесть, и десять. Бабочка не возвращалась. Камень уже давно не видел ни одного сна и ни о чем не мечтал. Он только стачивался, рассыпался, крошился и дробился от времени и под напором воды и ветра, так что однажды превратился в горстку пыли.
Зато он наконец научился летать. Ведь и пыль летает, как бабочка, носимая ветром.
Syllabus Errorum
❤2
Тысячелетние штормы
Иные верят, что горы, будучи неизменными в мире становления, смогут дать им успокоение. Однако вера эта возникает лишь тогда, когда недостает перспективы, чтобы увидеть: горы движутся так же точно, как морские волны, и среди горных хребтов за миллионы лет происходят такие бури и штормы, каких не видал еще ни один мореход.
Но нам, людям, это неведомо. И к лучшему: ведь иначе мы совсем нигде не смогли бы найти умиротворения и безмятежности.
Syllabus Errorum
Иные верят, что горы, будучи неизменными в мире становления, смогут дать им успокоение. Однако вера эта возникает лишь тогда, когда недостает перспективы, чтобы увидеть: горы движутся так же точно, как морские волны, и среди горных хребтов за миллионы лет происходят такие бури и штормы, каких не видал еще ни один мореход.
Но нам, людям, это неведомо. И к лучшему: ведь иначе мы совсем нигде не смогли бы найти умиротворения и безмятежности.
Syllabus Errorum
❤1
Закат России
Часть 1
Часть 2
Я хочу обратиться к Константину Леонтьеву, — одному из самых выдающихся наших мыслителей, — который утверждал, что ни одна цивилизация не может существовать более двенадцати веков, доказательства чему были приведены в блестящей книге “Византизм и славянство”.
В самом деле, если мы окинем взором историю любой из доселе существовавших цивилизаций, то увидим, что ни одной, за исключением Китая, не удалось преодолеть роковой рубеж в двенадцать веков, — так же точно, как и только очень немногим людям, в силу некоторых природных обстоятельств, дано прожить сотню и более лет. Всякому живому, становящемуся и страдающему организму положен предел, который нельзя преодолеть никоим образом. Правило это относится и к цивилизациям.
Двенадцать веков — вот предел любой цивилизации, и эти двенадцать веков Россия уже почти прожила.
Часто Россию представляют как молодую, только-только ставшую великой и самостоятельной, цивилизацию. Очень лестно о русско-сибирской цивилизации отзывался Шпенглер, пророчивший нам большое будущее. Славянофилы (в т.ч. приснопамятный Данилевский) и вовсе обещали нам чуть ли не тысячелетнее царство по освобождении Царьграда от турок, а евразийцы спят и видят некий Евразийский Союз, во главе которого каким-то чудесным образом окажутся вечно молодые, вечно пьяные русские.
Но есть ли у таких воззрений хоть какие-нибудь основания? Разве мы можем вполне серьезно предполагать, что Россия простоит еще хотя бы столетие-другое? Не заключим ли мы, напротив, что Россия — дряхлеющая цивилизация, существующая более тысячи лет и уверенными шагами идущая к своей погибели?
Никому из подлинно любящих свою цивилизацию (в том числе и мне) не хочется думать о том, что когда-нибудь ее, вместе со всеми ее ценностями и богатствами, не станет. Однако необходимо взглянуть правде в глаза, признать непреодолимость смерти и, возможно, думать о своем наследии, о том, в чем мы сможем пребыть в веках.
Продолжение следует...
Syllabus Errorum
Часть 1
Часть 2
Я хочу обратиться к Константину Леонтьеву, — одному из самых выдающихся наших мыслителей, — который утверждал, что ни одна цивилизация не может существовать более двенадцати веков, доказательства чему были приведены в блестящей книге “Византизм и славянство”.
В самом деле, если мы окинем взором историю любой из доселе существовавших цивилизаций, то увидим, что ни одной, за исключением Китая, не удалось преодолеть роковой рубеж в двенадцать веков, — так же точно, как и только очень немногим людям, в силу некоторых природных обстоятельств, дано прожить сотню и более лет. Всякому живому, становящемуся и страдающему организму положен предел, который нельзя преодолеть никоим образом. Правило это относится и к цивилизациям.
Двенадцать веков — вот предел любой цивилизации, и эти двенадцать веков Россия уже почти прожила.
Часто Россию представляют как молодую, только-только ставшую великой и самостоятельной, цивилизацию. Очень лестно о русско-сибирской цивилизации отзывался Шпенглер, пророчивший нам большое будущее. Славянофилы (в т.ч. приснопамятный Данилевский) и вовсе обещали нам чуть ли не тысячелетнее царство по освобождении Царьграда от турок, а евразийцы спят и видят некий Евразийский Союз, во главе которого каким-то чудесным образом окажутся вечно молодые, вечно пьяные русские.
Но есть ли у таких воззрений хоть какие-нибудь основания? Разве мы можем вполне серьезно предполагать, что Россия простоит еще хотя бы столетие-другое? Не заключим ли мы, напротив, что Россия — дряхлеющая цивилизация, существующая более тысячи лет и уверенными шагами идущая к своей погибели?
Никому из подлинно любящих свою цивилизацию (в том числе и мне) не хочется думать о том, что когда-нибудь ее, вместе со всеми ее ценностями и богатствами, не станет. Однако необходимо взглянуть правде в глаза, признать непреодолимость смерти и, возможно, думать о своем наследии, о том, в чем мы сможем пребыть в веках.
Продолжение следует...
Syllabus Errorum
🤔1
Падение вверх
Структура человеческого бытия предельно проста, и вся она связана с его осанкой: человек гнет спину либо вниз, кланяясь некоему идеалу, либо вверх, разбивая оковы и, бия себя в грудь, отвергая нечто, возмущаясь чему-либо.
Чем более в человеке обезьяньего, тем больше его тянет книзу. Животное, ступая по земле пузом вниз, всегда находится в состоянии поклонения создавшему его Богу.
Только человек, разгибая спину, может через бунт перейти к падению навзничь — к созерцанию небес через отвержение поклона.
Человек оторвался от земли, дабы быть ближе к небу. Но истина в том, что, дабы приблизиться к небесам, необходимо вернуться к земле, пав на спину.
Syllabus Errorum
Структура человеческого бытия предельно проста, и вся она связана с его осанкой: человек гнет спину либо вниз, кланяясь некоему идеалу, либо вверх, разбивая оковы и, бия себя в грудь, отвергая нечто, возмущаясь чему-либо.
Чем более в человеке обезьяньего, тем больше его тянет книзу. Животное, ступая по земле пузом вниз, всегда находится в состоянии поклонения создавшему его Богу.
Только человек, разгибая спину, может через бунт перейти к падению навзничь — к созерцанию небес через отвержение поклона.
Человек оторвался от земли, дабы быть ближе к небу. Но истина в том, что, дабы приблизиться к небесам, необходимо вернуться к земле, пав на спину.
Syllabus Errorum
🔥1
Mortui sunt
Ницше по поводу современного человека говорил о стаде, об овцах, о животных. На какой же высоте духа находились люди его времени, если сравнить их с обывателями наших дней! Тогда еще можно было напугать людей смертью Бога или злой мудростью.
Теперь же обыватели похожи скорее на растения, чем на овец, на чахлые цветочки, растущие из одного корневища, а не на стада. Этих людей не напугать уже ничем, — и это не похвала их бесстрашию, а свидетельство, медицинское заключение: mortui sunt.
Syllabus Errorum
Ницше по поводу современного человека говорил о стаде, об овцах, о животных. На какой же высоте духа находились люди его времени, если сравнить их с обывателями наших дней! Тогда еще можно было напугать людей смертью Бога или злой мудростью.
Теперь же обыватели похожи скорее на растения, чем на овец, на чахлые цветочки, растущие из одного корневища, а не на стада. Этих людей не напугать уже ничем, — и это не похвала их бесстрашию, а свидетельство, медицинское заключение: mortui sunt.
Syllabus Errorum
🔥1🤔1
Последний рассвет
Все яства этого мира будут съедены, все вина — выпиты, все рассветы — встречены.
И когда последняя капля упадет в глотку, а последний луч солнца погаснет, человек останется наедине с чудовищным вопросом:
«К чему тогда все это было?»
Syllabus Errorum
Все яства этого мира будут съедены, все вина — выпиты, все рассветы — встречены.
И когда последняя капля упадет в глотку, а последний луч солнца погаснет, человек останется наедине с чудовищным вопросом:
«К чему тогда все это было?»
Syllabus Errorum
❤2
Обманутый капитан
«Если Бога нет, то все можно» — это справедливое и выстраданное заключение, почти силлогизм.
Но мне больше нравится вопрос другого персонажа Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?!»
В нем слышно возмущение и почти детская обида. Чувствуется, будто произносящий это обижен тем, что играл в некую игру по правилам, ужасную суть которых ему раскрыли лишь в самом конце. И вот он, обманутый, с досадой спрашивает: «А какого черта?!!» — и в глубине души чуть даже не плачет.
Syllabus Errorum
«Если Бога нет, то все можно» — это справедливое и выстраданное заключение, почти силлогизм.
Но мне больше нравится вопрос другого персонажа Достоевского: «Если Бога нет, то какой же я после того капитан?!»
В нем слышно возмущение и почти детская обида. Чувствуется, будто произносящий это обижен тем, что играл в некую игру по правилам, ужасную суть которых ему раскрыли лишь в самом конце. И вот он, обманутый, с досадой спрашивает: «А какого черта?!!» — и в глубине души чуть даже не плачет.
Syllabus Errorum
❤1
Несостоявшийся человек
Как деревья сбрасывают тысячи семян, из которых вырастает лишь несколько деревцев, и как рыбы откладывают миллионы икринок, из которых на свет является лишь небольшой выводок, — так и мы, люди, все сплошь лишь зародыши человека, все лишь семена, икринки и личинки, из которых вырастает дай Бог одна-другая сотня людей. Остальные — лишь пустоцветы.
И как горько сознавать себя всего лишь семенем какого-нибудь дерева, которое растопчет нога досужего пенсионера, или икринкой, которая окажется во рту буржуа, отдыхающего в ресторане!
Syllabus Errorum
Как деревья сбрасывают тысячи семян, из которых вырастает лишь несколько деревцев, и как рыбы откладывают миллионы икринок, из которых на свет является лишь небольшой выводок, — так и мы, люди, все сплошь лишь зародыши человека, все лишь семена, икринки и личинки, из которых вырастает дай Бог одна-другая сотня людей. Остальные — лишь пустоцветы.
И как горько сознавать себя всего лишь семенем какого-нибудь дерева, которое растопчет нога досужего пенсионера, или икринкой, которая окажется во рту буржуа, отдыхающего в ресторане!
Syllabus Errorum
❤3💯1
Ничто и Бытие
Интересно, как Эмилю Чорану не наскучили его скептицизм и разочарование? Ведь он практически не менялся с юности и до самой смерти. Или его не давила ennui так, как давит иных людей, которые меняют убеждения, как белье?
Впрочем, его пример — достойная иллюстрация гегелевского тезиса о тождестве бытия и ничто. Ведь и Ничто Чорана было столь же последовательным и единым, как Бытие Гегеля или Хайдеггера, раз уж он так цепко за него держался.
Syllabus Errorum
Интересно, как Эмилю Чорану не наскучили его скептицизм и разочарование? Ведь он практически не менялся с юности и до самой смерти. Или его не давила ennui так, как давит иных людей, которые меняют убеждения, как белье?
Впрочем, его пример — достойная иллюстрация гегелевского тезиса о тождестве бытия и ничто. Ведь и Ничто Чорана было столь же последовательным и единым, как Бытие Гегеля или Хайдеггера, раз уж он так цепко за него держался.
Syllabus Errorum
❤🔥1❤1
Монолог немого революционера
«Я перебрал уже все, совершенно все! Никакие идеи, никакие мысли более не вдохновляют меня. Я горю, я пламенею, я мучаюсь от жажды, — но я никак не могу удовлетворить свой запрос. Я подобен огненному, но немому революционеру, который вышел перед многомиллионной толпой, дабы зажечь ее глаголом, но который не может вымолвить ни единого слова, не может облечь в простую формулу свое пламя, не может выдумать ни один лозунг для революции, которая совершается внутри и вне его.
Мой стяг бесцветен; мои уста немы; мой кулак расслаблен; мой марш хаотичен».
Syllabus Errorum
«Я перебрал уже все, совершенно все! Никакие идеи, никакие мысли более не вдохновляют меня. Я горю, я пламенею, я мучаюсь от жажды, — но я никак не могу удовлетворить свой запрос. Я подобен огненному, но немому революционеру, который вышел перед многомиллионной толпой, дабы зажечь ее глаголом, но который не может вымолвить ни единого слова, не может облечь в простую формулу свое пламя, не может выдумать ни один лозунг для революции, которая совершается внутри и вне его.
Мой стяг бесцветен; мои уста немы; мой кулак расслаблен; мой марш хаотичен».
Syllabus Errorum
❤1💯1
Голос писателя
Хороший писатель выходит из хорошего читателя — вот idée reçue, прописная истина хороших писателей, профессионалов, пишущих хорошие книги.
Но для того, кто хочет писать великие книги, чтение чужих книг — лишь первый этап, начало начал. Великий писатель — это в первую очередь великий молчатель: он не читает чужих книг, он прислушивается к тишине.
Поначалу он не слышит ничего, но со временем безмолвие сводит его с ума, четыре стены, надвигаясь на него, сдавливают его черепную коробку, так что изо рта невольно вырывается крик — и вот этот крик и есть голос великого писателя.
Свой голос обретается только тогда, когда замолкают все остальные. Только в тишине, когда молчание лишает разума, писатель слышит свой голос, свой крик. И когда он сдавливает шею, чтобы не оглушить слушателей своим воплем, — тогда его слова становятся музыкой, его собственной, чудесной музыкой.
Syllabus Errorum
Хороший писатель выходит из хорошего читателя — вот idée reçue, прописная истина хороших писателей, профессионалов, пишущих хорошие книги.
Но для того, кто хочет писать великие книги, чтение чужих книг — лишь первый этап, начало начал. Великий писатель — это в первую очередь великий молчатель: он не читает чужих книг, он прислушивается к тишине.
Поначалу он не слышит ничего, но со временем безмолвие сводит его с ума, четыре стены, надвигаясь на него, сдавливают его черепную коробку, так что изо рта невольно вырывается крик — и вот этот крик и есть голос великого писателя.
Свой голос обретается только тогда, когда замолкают все остальные. Только в тишине, когда молчание лишает разума, писатель слышит свой голос, свой крик. И когда он сдавливает шею, чтобы не оглушить слушателей своим воплем, — тогда его слова становятся музыкой, его собственной, чудесной музыкой.
Syllabus Errorum
👍3❤🔥1
Город мертвых
Недавно, лениво подбирая себе книгу для февральского чтения, наткнулся на увраж одного саратовского философа о небытии и о смерти. Читать я его вряд ли в ближайшее время стану, однако описание его так заинтересовало меня, что мне захотелось узнать об авторе подробнее.
Отыскав его блог, я узнал, что он окончил аспирантуру философского факультета МГУ. В одном из своих текстов он жаловался на Москву, на то, что не смог там жить и что этот город однажды все-таки выплюнул его из себя.
Оно и понятно: любителям ходить по кладбищам и размышлять о смерти Москва претит, потому как на этом многомиллионном кладбище мертвецы — без могил, живые и куда-то бегут. Эти ожившие мертвые души одним своим видом аннулируют результаты многих и многих лет раздумий над природой смерти.
А кто в своем уме захочет находиться рядом с ожившими опровержениями своих убеждений, которые с таким трудом приходилось отвоевывать у жизни годами?
Syllabus Errorum
Недавно, лениво подбирая себе книгу для февральского чтения, наткнулся на увраж одного саратовского философа о небытии и о смерти. Читать я его вряд ли в ближайшее время стану, однако описание его так заинтересовало меня, что мне захотелось узнать об авторе подробнее.
Отыскав его блог, я узнал, что он окончил аспирантуру философского факультета МГУ. В одном из своих текстов он жаловался на Москву, на то, что не смог там жить и что этот город однажды все-таки выплюнул его из себя.
Оно и понятно: любителям ходить по кладбищам и размышлять о смерти Москва претит, потому как на этом многомиллионном кладбище мертвецы — без могил, живые и куда-то бегут. Эти ожившие мертвые души одним своим видом аннулируют результаты многих и многих лет раздумий над природой смерти.
А кто в своем уме захочет находиться рядом с ожившими опровержениями своих убеждений, которые с таким трудом приходилось отвоевывать у жизни годами?
Syllabus Errorum
👍2❤🔥1❤1
Круговорот горечи
Целыми днями я тем только и занимаюсь, что совершаю вечный круговорот горечи: одна горькая жидкость входит в меня через глотку, другая, не менее горькая, выходит через глаза.
Syllabus Errorum
Целыми днями я тем только и занимаюсь, что совершаю вечный круговорот горечи: одна горькая жидкость входит в меня через глотку, другая, не менее горькая, выходит через глаза.
Syllabus Errorum
💯2👍1😭1
Опасность
Ты всегда в опасности, даже сидя ровно на одном месте и ничего не делая. Истина в том, что ты живешь в опасном мире, и твое бытие — это бытие-в-опасности, каковому следовало бы быть бытием-начеку. Читая эти строки, ты и не думаешь о том, какой ужас тебя окружает. Ты беззаботен, но уже в следующую секунду земля может расступиться под основанием твоего дома, и ты окажешься под завалами — живой ли, мертвый?..
Syllabus Errorum
Ты всегда в опасности, даже сидя ровно на одном месте и ничего не делая. Истина в том, что ты живешь в опасном мире, и твое бытие — это бытие-в-опасности, каковому следовало бы быть бытием-начеку. Читая эти строки, ты и не думаешь о том, какой ужас тебя окружает. Ты беззаботен, но уже в следующую секунду земля может расступиться под основанием твоего дома, и ты окажешься под завалами — живой ли, мертвый?..
Syllabus Errorum
👍2🤔1