мумине

мы узники страшной и светлой древней тюрьмы
сюда ни за что, наобум нас с тобой сослали:
в тепле держать свитки, пергамент, письмо, скрижали
хоть дело почётное, выбраны были мы.

из всех подмастерий мы меньше всего желали
учителя путь повторить, по своим следам,
по тьме и ловушкам мы строили нотрдам,
но вдруг нотрдам посчитал, что мы заигрались.

теперь в паутине и сере несем дозор,
чертя на камнях засечки при каждом солнце.
гадаем по звёздам, когда наконец проснёмся
не в этих стенах. и ищëм в стенах зазор,

и лишь дуновения хватит, чтоб полететь.
учитель боялся: наш след не с его дороги.
пусть мудрость такая всегда открывалась немногим,
но мы так удачно попали в волшебную треть.

и я просто знаю, что скоро нас ждёт полёт:
широкие крылья неба, поющий ветер.
и всё-таки кто-то хороший расставил нам сети,
раз в этой темнице тогда мы остались вдвоём.

он победил. тут же в кудри вплели венец,
"наконец, - он сказал, - засиял и телец в звёздном небе.
я шёл к этому долго, я муж, а тогда был юнец,
я прославил давно позабытое слабое племя".

верещали огни, в его честь поднимая златой
изукрашенный кубок как весть о прекрасной победе.
"я был беден, - сказал он, - но знал, что даёт силу боль,
так долой тех, кто ноет, что он ещё более беден".

и заполнился форум триумфом его громких слов,
вместо снов горожанам приснились кубки и лавры.
а на небе сияло созвездие точечных псов,
и лицо победителя смылось, как золото в лавке.

                              Т. Т.

меня пугает слово "умереть",
оно как слив на кухне чёрной бездной
цепляет взгляд мой гарпунами в сеть
и тянет внутрь.
лучше не смотреть,
но невозможно,
потому я снова
от тишины вытряхиваю сон.
квартира держит взгляд мой с двух сторон,
но трещинами стен кардиограмма
прочерчивает путь.
всё ближе он:
пугающий глагол, чем больше хочешь
забыть, тем чаще он звучит
в ресницах рельс,
в надводной ряби шин,
в весеннем и распахнутом окне,
в пруду без реек,
в галочке-мосте,
в опасном взгляде человека с банкой,
в мужчине в лифте,
в лестничном гофре,
в далёкой универской панораме,
в дверях открытых,
в шуме за дверьми,
в поднятой ручке, в ножницах, в бумаге,
в забытом рюкзаке,
в большой собаке,
в колючей боли где-то под ребром,
в порезе,
в синяке,
в заломе,
в боли,
в молчании,
в сирене и в волне,
в прибое, в серпантине,
в чужом доме,
в кровати,
в новогодних огоньках,

везде,
всегда
водоворотный страх
микробной чёрной мушкой на стекле
становится огромной чёрной мухой
на грани зрения
и за,
в далёком грохоте, как будто пало здание,
и пыль летит осколками в глаза.
я не могу закрыть свои.
восьмая казнь и атома распад,
и бесконечность знаков – две петли,
ведущие из тьмы
во тьму назад.

не боится меня, но своих и пугать не охота,
подошла, заглянула медведицей прямо в глаза,
облизнулась, дыхнув липкой смесью последнего пота
и полдневной стоячки, в которой гнездится гроза,

навязала молчанку: ни вздоха, ни взгляда, ни слова,
ни биения сердца, ни дрожи, ни капли со лба.
упоенно искала клейменное в детстве "готова",
точно зная: такие не носят клейма.

от неё пахло холодом, льдом или тем, что дальше,
за последней ступенью, которую здесь не схватить.
она вдруг поперхнулась и стала, как лаять, кашлять,
рассыпаясь песком, незаметно пытаясь уйти.

и пропал интерес, как разрушилась магия встречи.
холод стал просто бледностью водочных снов больных.
я узнала её по шипению: "мир конечен",
я не спорю,
но всё же сначала мир.

я придумал себе героя, но меня он не полюбил.
он ушёл, бросив всё под троей, испугавшись, я шёл за ним,
в спины нам упиралось молчание, провожал нас незрячий глаз,
я хотел, чтоб они кричали. чтоб они проводили нас.

он шагал, не теряя слова, он совсем не смотрел на меня,
будто не был ко мне прикован, будто сам по себе сиял,
но я слышал его дыханье, потому он и был живым.
жаркий пот на трёхдневной ране превращался в небесный дым.

край земли только стал преградой: начинался седой океан.
он небрежно сказал мне: "падай, я сыграю, ты пой пеан,
залечи мою новую рану". мне послышалось, как гипноз,
между строк, будто я был враг и будто сам я её нанёс.

мы лежали у края света, нас касался его конец,
соль впивалась в тела раздетых, без доспехов и без колец,
я поддался его приказу, лира резала пальцы, но
он божественно был прекрасен, он смотрел на моё лицо.

мы лежали так вечность, снова начинался весь мир с нуля.
я и он — никому ни слова, только песня его, не моя.
я забыл дребезжание мускул, когда жилы вдруг рвёт кинжал,
красный цвет, на гортани узел, претекающий в холод жар,

я поддался его свободе, будто сам себе выбрал путь,
будто он без меня бесплотен, будто я берегу его грудь,
как доспех, что он бросил в море. я смотрел, как он мирно спал.
двое вместе покинули трою, но один из неё сбежал.

я не возвращаюсь в этот город,
этот город я не вывожу.

город детства, город серых спален,
мультиков в фаянсовом фойе,
школьников, которых забывали
навестить на первом школьном дне.
город дач, летающих, как птицы,
мусорных пакетов на ветвях.
этот город больше мне не снится,
но я им орудую во снах.

снится школа с рыжими полами,
синька лестниц на второй этаж,
и буфет, в котором забывали
выдать млечный путь овсянных каш.
в школе никогда нет перемены,
вечные уроки, вечный счёт.
потому и снится мне, наверно,
не даёт совсем уйти вперёд.

это город пола, город полу
сделанных балконов и дворов.
город низких гор и город-голем.
из него не выйти – нет ворот,
как и нет границ у свода неба,
звëздный бесконечный циркуляр.
потому и снится мне, наверно,
дирижабль. только без руля.

сухопутные лье от меня до тебя, а обратно,
тот же путь, от тебя до меня – корабельные лье.
затекает луна в горизонт и слоится набатом
затихает на дне.

корабельные снасти скрипят сахарами сахары,
под ступнями оазис расходится бездной ночей.
мой корабль идёт под звездой, не внимая радарам,
твой корабль – ничей.

так и день просто день: как захочет, отдаст место ночи,
как захочет, прервет, заберёт общий ватман себе.
может быть потому мы не знаем её тусклый почерк,
что нельзя ничего разглядеть в солнечной темноте?

но она вызывает ветра, и морская стихия
подчиняется, гонит узлы на моём корабле,
пока солнце стоит, сохранив равновесием киля
корабельные лье.

комментарий
сухопутное лье – мера длины, равная 4444м
морское лье – мера длины равная 5555м
узел – единица измерения скорости в мореплавании
киль – подводная часть корабля, обеспечивающая его устойчивость

хорошо постарался, но наш нотр-дам сгорел.
я даю тебе приз на прощание, храни его.
ледяные горгульи сыграли нам голубей,
не умея летать, не сказав и не спев ничего,

ватно-серое небо сыграло мою фату,
флер де лис облупившийся – из хризантем букет,
вдруг упавший бокал за тебя сказал "да". я жду,
вдруг упавший графин за меня протрезвонит "нет".

и тогда разольется сена, неся развод
на кристальную площадь, где некогда был триумф.
в тишине пустоглазые нефы раззинут рот,
вместо слов и стихов оставляя нам белый шум.

заточëнный сократ ждёт вечера – я несу по нему траур.
и сказать в оправдание нечего и не хочется лишних пауз
меж ударами позвоночника – пусть звонит бесконечно, вдруг
воплотится в моей дочери этот резкий пустой звук.

веселится сократ, но плачется тем, кто выбрал его себе.
мне приснилось, что я – мачеха, бутоньерка, кувшин, объект,
зацепившая угол нитка, что задержит его в дверях.
и проснуться тогда было пыткой. было пыткой увидеть себя.

попрощаться с сократом надо бы, но иначе он машет рукой.
меня держит в сознании знание, что за смертью идёт покой,
потому, облачаясь в чёрное, точно знаю, что будет свет,
и мой сын воплотится вороном и расскажет, что нас нет.

Алан Мусаев, настоящий мужчина по версии «Одинокого стула», готовится пройти в следующий тур крупнейшего поэтического конкурса в России. И мы можем ему помочь!

Напишите в комментариях: «Алан Мусаев», — чтобы проголосовать за нашего друга и участника. Может быть, именно ваш комментарий позволит дагестанской литературе звучать громче.

https://vk.com/wall-81767695_28193

ШКОЛА ПОЭЗИИ БОРИСА КУТЕНКОВА

Прием заявок: https://школапоэзии.рф.

Курс для тех, кто не мыслит жизни без поэзии.
Третий поток.
Февраль - Апрель 2026

Привет, друзья!

Я готов объявить набор на третий поток моей Школы поэзии!

В этот раз, учитывая все ваши пожелания и замечания с прошлых потоков, я оптимизировал структуру подхода к занятиям, сделав ее более гибкой и интересной для каждого ученика.

Занятия будут происходить два раза в неделю, и чередоваться в формате «теория/разбор».

Основной упор пойдет на разбор творчества каждого ученика, и я обещаю уделить этому особое внимание.

В этот раз я решил изменить стратегию разбора творчества.
За одно занятие мы разберем 5 учеников по 2-3 стихотворения, таким образом сделаем упор на вовлеченность каждого ученика и отслеживание роста каждого из вас.

Также в курс включена одна бесплатная консультация в любом удобном для вас формате.

Кроме этого я пригласил гостей, ключевых для литпроцесса, которые проведут вместе со мной несколько занятий (в прошлый раз к нам приходили Владимир Козлов и Валерий Горюнов, в этот раз также будут привлечены гуру и мастера своего дела).

И конечно же, по традиции, устроим чаепитие всем составом.

Я готов принять на третий поток не более 30 (тридцати) учеников.

Мне уже не терпится встретиться с новой группой.

Я жду ваши заявки сюда: https://школапоэзии.рф

Заявки присылайте в форму (https://школапоэзии.рф), в личке ответить не смогу, так как организационный процесс целиком и полностью идет через менеджмент проекта.

До встречи в Школе поэзии, друзья!

Для тех, кто был на предыдущих двух потоках и желает продолжить обучение, готова персональная скидка.

Увидимся: https://школапоэзии.рф

я превращаю это место в поэтические заметки

i. писать после долгого перерыва как шевелить сломанной конечностью после гипса;

ii. новое понимание акта поэзии: как в жизни твоё от тебя не уйдёт, а чужого нам не надо, так и в стихах – это зафиксировано физически, в ритме, рифме и метре. в стихах тоже можно обмануться красивой, но бессмысленной – чужой – строчкой, но в меньшей степени, чем в жизни;

iii. это не письмо, это поиск, причём поиск утраченного. эти стихи существуют вне зависимости от моего существования, моя задача только стереть защитный слой в нужных местах, не повредив то, что под слоем – и записать, что я нашла

в темноте раскачивалась лодка,
весла били о речную гладь.
а о том, что нет в движении толка,
мальчикам забыли рассказать.

волны нефтью мазались о доски,
заливали палубу ручьи.
мальчиков спросили: чьи вы тёзки?
оказалось, мальчики ничьи.

и тогда с огромных сталактитов
хлынула потоками вода,
а потом кристально стало тихо.
мальчики исчезли навсегда.

30 янв. 26

впервые про остранение я услышала то ли на первом курсе, то ли ещё в школе, меня сильно заворожила концепция странной реальности, но тогда я чувствовала, что не до конца её понимаю, как на леденце ещё остаётся карамель, когда уже немного видна начинка. сегодня услышала о ней снова, в лекции по совсем другой теме, но так вовремя, что карамель, чувствую, наконец разломилась

я стала амальгамой, истончилась,
просвечиваю белым светом дня,
и всё, чего моя касалась сырость,
себя же отражало от меня.

я стала лужей, просто рамкой неба,
я преломляю свет, не издаю.
все тянутся ко мне слегка нелепо,
стыдливо замирают на краю,

боясь увидеть всё, не исказиться,
такие нынче лужи, глубина.
я даже слишком ясно вижу лица,
но не запоминаю имена.

со временем, после десятка взглядов
темнеет под защитой серебро
и не годится для таких обрядов.

но обретает свой узор зато.

янв. 26

разгадала загадку: мне стоит чуть-чуть устать,
как размажется всё, что раньше лежало гладь.
и особенно осенью давит на горб пальто,
точно камень на шею, как в сказке. не помню, что

там за сказка. косточки для коров,
доброй ночи, детка. ты, старик, будь здоров,
извиняй, что такие сказки, что было, взял,
тут русалочку вдруг угандошил девятый вал.

нет на коже дрожи, волосы не дыбят,
на кого похожи конечности, на утят?
только сказка застыла в пространстве, как холодец,
не растёт, не движется. никто никогда не съест.

вот бы снять пальто навсегда, но грядут дожди:
мокнут волосы, плечи болят, а ж/д пути
обещают встречи другим в детсаду, не мне.
скоро будет шторм. я разбираюсь в дне.

нов. 25

нет названия этому слову, ни тьма, ни свет,
если нет первородных, то и побочных нет,
нет оттенков и смыслов, процентов и полумер,
мир без цвета бесцветен, но точно никак не сер.

нет ни лева, ни права, если дороги нет,
полюса – просто родинки с кожи больших планет.

только зрячий мог дать это имя чужому бельму,
но ты скажешь мне слово –
я так его и назову.

фев. 25