зачем говорить о себе? ты меня не слышишь,
пусть бьют каблуки сильнее по мокрой крыше,
и слушать мы будем чаще мурчание кошек,
и видеть, какой плейлист составляет прохожий,
зайдем в галерею к студентам, пусть шепчут друг другу,
как не доверяли бы первый портрет свой мунку,
а после уснëм во дворе, совсем близко к стройке,
и будут стучать кирпичи и бетон, как сойки.
побъём всю посуду, хрусталь -- это слово со звуком,
и парочку ласковых передадим чьим-то внукам,
очертим различия озера, моря и лужи,
а ночью подслушаем, кто же кому не нужен.

зачем говорить о себе?
лучше лучше слушай.

и стихи мои крошево-месиво,
и такие же кости внутри.
посчитай, как за год было весело,
посчитай, почитай, посмотри.
и пустынными тёмными тропами,
рассыпаясь искрами на снег,
я пишу, слабо мысля: а дома ли
то, к чему расположен мой бег?

на последний этаж поднимаются
корабельные мачты, и я
часто падаю, падаю, падаю,
запинаясь о полые «зря»
и «зачем», и скольжу по серебряным
новогодним московским степям.
и стихи мои крошево-месиво,
да и я.

ты мне приснилась и лучше, чем наяву.
пришла в квартиру, утро среды, нет света,
ещё весна, но холодно, не до лета,
и все слова замёрзли в молчащем рту.

тебе в прихожей бы не стоять, между кед, ветровок,
но внутрь тоже не сможешь, ещё спит дом.
я не могу тебя попросить "заходи потом"
и мнусь у двери, двери коридор так тонок,

ты помещаешься между светом и полной тьмой.
я вижу радужку и улыбку, как в детском фильме,
ты быль, ты явь, но знаю, что станешь пылью,
ты никогда не зашла бы ко мне домой.

вот потому, просыпаясь, я и не жду:
порвался провод наших умов, поломалась трубка,
и в ней не то что пустой звонок, отпечаток гулкий,
но всё, что было, замёрзло в молчащем рту.

4 фев. 2025

слишком много людей,
слишком много людей мне напело,
я хочу побыстрей
возвратиться в знакомое тело.
полететь над страной,
наглотаться шампанского неба,
поскорее домой,
поскорее туда, где я не был.

громкий хор голосов,
громкий ангелов хор над вселенной.
я совсем не готов,
я прощаюсь с сознанием бренным.

с первым боем часов
(единичен удар гильотины)
запереть на засов
свои мысли, стихи и картины,
не слепить,
не душить тех, кто пел,
тех, кто выпил,
не слепить из души,
из нетленного тлеющий вымпел,
переждать,
не рождать,
не дрожать, когда мир вокруг тает.

вот и всё.
вот и ты.
я тебе себя возвращаю.

и мы умрём.
закончится наш век,
как снегопад в январское полночье.
оставим небосвод, каналов бег
и неразгаданное морзе звёздных точек,
и самовар оставим на столе,
и вьётся белый пар над нашей кровью.
пусть нам приснятся новые сто лет,
раз старые мы заберём с собою,
как заберём перчатки и коньки,
манто и платье, бусы или чётки.
как заберём забытые стихи,
по памяти связав их все бечевкой,
но тонкой слишком, чтоб их удержать.
и, рассыпая письма на вокзале,
мы потеряем в снеге ту тетрадь,
в которой слишком многое сказали.

и мчится поезд в голубую даль.
и больше нет ни строк, ни многоточий.
лишь небо, облака, кусочки льда,
и пара слов,
горящих чёрной ночью.

Мы приходим из тёмной бездны, мы уходим в тёмную бездну: освещенный коридор между ними называется жизнь.

Сразу, как мы рождаемся, начинается и возвращение: одновременное отправление и прибытие; каждое мгновение мы умираем. Потому многие и говорят: цель жизни – смерть.

Но сразу, как мы рождаемся, начинается и попытка сотворить, составить, создать материю жизни; каждое мгновение мы рождаем. Потому многие и говорят: цель мимолетной жизни – бессмертие.

В тленных живых телах эти два потока борятся: восходящий, к созиданию, к жизни, к бессмертию; нисходящий, к распаду, к материи, к смерти.

Два потока бьют из недр первозданной сути. В начале жизнь пугает, кажется противозаконной, противоестественной, как ежедневное сопротивление тёмным извечным источникам, но глубже мы чувствуем: Жизнь и есть эта надвечная, нерушимая сила Вселенной.

Иначе откуда эта сверхчеловеческая сила, которая забрасывает нас из небытия в бытие и придаёт нам сил – растениям, зверям, людям – для борьбы? А два противоборствующих потока – священны.

Так значит, нам нужно схватить мечту, которая вмещает в себя и сочетает эти две ужасные безначальные, нерушимые Силы; вместе с мечтой этой нужно упорядочить помыслы и деяния наши.

[...]

МОЛЧАНИЕ

Пламя есть душа человеческая: огненная птица, скачущая с ветки на ветку, с головы на голову, и кричащая: “Я не могу остановиться, я не могу сгореть, никто не может меня потушить!”

Огненное дерево целиком становится Вселенной. Среди дыма и искр, покоящийся на гребне пожара, я держу нетронутый, прохладный, безмятежный плод огня, Свет.

С высокого этого гребня я вижу красную линию, которая поднимается: дрожащая кровавая фосфоресценция, которую извлекают, как влюблённое насекомое, через круги на дождевой воде моего разума.

Я, раса, люди, земля, теория и практика, Бог, призраки из земли и разума, хороши для простых сердец, которые боятся, хороши для ложнобеременных душ, которые думают, что родят.

Откуда мы пришли? Куда мы идём? Какой смысл имеет эта жизнь? сердца кричат, головы спрашивают, ударяя хаос.

Искра внутри меня собралась ответить. Придёт день, непременно, свет очистит землю. Придёт день, непременно, свет сокроет землю. Это будет Второе Пришествие.

Огненный язык это душа, и он иссох и бьётся, чтобы сжечь кромешную опухоль космоса. Придёт день – и вся Вселенная станет пожаром.

Свет – это первая и последняя маска моего Бога. Между двух больших огней мы танцуем и плачем.

Блестят и мерцают мысли и тела наши. Безмятежный, я стою между двух огней, и разум мой неподвижен в головокружении, и я говорю:

Слишком мало времени, слишком мало места между двух огней, слишком мало ритма в этой жизни: у меня нет времени, у меня нет места, чтобы станцевать! Я спешу!

И тотчас ритм земли становится головокружением, время стирается, мгновение вертится, становится вечностью, каждый знак – хочешь, насекомое, хочешь, звезда, хочешь, Идея – становится танцем.

Это была тюрьма, и тюрьма рушилась, и ужасные силы освобождались, знака больше не существовало.

Наивысшая ступень испытания называется: Молчание. Не потому, что содержит предельную невыразимую безнадежность, но предельную невыразимую надежду. Не потому, что это последнее осознание, которое не снизойдёт до речи, но последнее неведение, которое невозможно.

Никос Казандзакис, Аскетика
– перевод з.

***

А. Мусаеву.

Вагоны над жерлом Харибды
В агонии оттянутой.
На рельсах слезятся изгибы
Волн.

"Москва — Итака".

Вокзал вдали, но в даль вдова
Глядит и ждёт. Искривлен год,
И два, и три
Едва прошли...
"Ну где же ты?"

"Москва — Итака".

Изранено солнце
Молчанием моря.
Кто-то в вагоне
Проснётся от горя,
Заплачет, и снова
Уснёт.

Полуявь, полусон, полустон,
Полувздох.

С обветренных, но верных губ
Хриплой пеной лопнет шёпот:
"Пенелопа..."

Поезд прибывает. Чайки. Итака.

— Морфей Мусаев
XVI.IV.XXV

читаю сегодня здесь::

но она лаэртида знала, потому был тревожен сон.
чересчур одного одеяла, слишком много в спальне окон,
большой двор, бескрайнее небо, безграничный слепой горизонт
– она знала, что есть у них мера, не могла уложить метроном.

длился день сорок девять суток, ночь никак не ложилась спать.
она нить расплетала, чтоб спутать и опять заплетать с утра,
оставляла на пальцах раны, каждый день пусть меняют цвет,
шила время на пяльцах рамой, обличить, ограничить, одеть,

никогда не мешала с песней: время в разных сосудах несла.
может, что-то прольется от лестниц, на которых так много тепла,
продырявленная клепсидра, потеряй, истощи запас,
дай ей время побыть не-сильной, дай забыть про идущий час.

и когда наконец он вышел из воды, из войны, из сна,
окровавленный и бессильный, едва держащий лук в руках,
и когда он к ней сделал шаг и, чуть робея, прижал к себе,
что секунда прошла с их прощанья, поняла по его седине.

птицы летят на юг, в горах лежит снег,
детям песни поют о том, что победит свет,
искры костра засыпают у ног, дремлют всю ночь,
утром опять проснутся тебе помочь.
линию берега мерит мальчишкин шаг.
нет других смыслов у слова рак,
среди ракушек плавится медью соль.
столько свободы, пусть не кричат "постой",
пусть не смотрят назад.

так сквозь линзу я наблюдал свой дом:
маленький сливовый сад, старик старым псом
ждёт двух овец, что укатились прочь
прямо к моим ногам. я не мог помочь.
нас океан разделял, горизонта тень.
в первых рядах я видел, как тлеет день
здесь и как засыпает там.
старик не смотрел, я не открывал рта.
на самом закате к нему прибежал юнец,
белая кожа, солнце в глазах, венец
царский в кудрях. принёс инжир и гранат
и убежал опять, не смотря назад.
улыбнулся старик, кусая дозревший плод.

я дождался заката
и развернул свой плот.

мумине

мы узники страшной и светлой древней тюрьмы
сюда ни за что, наобум нас с тобой сослали:
в тепле держать свитки, пергамент, письмо, скрижали
хоть дело почётное, выбраны были мы.

из всех подмастерий мы меньше всего желали
учителя путь повторить, по своим следам,
по тьме и ловушкам мы строили нотрдам,
но вдруг нотрдам посчитал, что мы заигрались.

теперь в паутине и сере несем дозор,
чертя на камнях засечки при каждом солнце.
гадаем по звёздам, когда наконец проснёмся
не в этих стенах. и ищëм в стенах зазор,

и лишь дуновения хватит, чтоб полететь.
учитель боялся: наш след не с его дороги.
пусть мудрость такая всегда открывалась немногим,
но мы так удачно попали в волшебную треть.

и я просто знаю, что скоро нас ждёт полёт:
широкие крылья неба, поющий ветер.
и всё-таки кто-то хороший расставил нам сети,
раз в этой темнице тогда мы остались вдвоём.

он победил. тут же в кудри вплели венец,
"наконец, - он сказал, - засиял и телец в звёздном небе.
я шёл к этому долго, я муж, а тогда был юнец,
я прославил давно позабытое слабое племя".

верещали огни, в его честь поднимая златой
изукрашенный кубок как весть о прекрасной победе.
"я был беден, - сказал он, - но знал, что даёт силу боль,
так долой тех, кто ноет, что он ещё более беден".

и заполнился форум триумфом его громких слов,
вместо снов горожанам приснились кубки и лавры.
а на небе сияло созвездие точечных псов,
и лицо победителя смылось, как золото в лавке.

                              Т. Т.

меня пугает слово "умереть",
оно как слив на кухне чёрной бездной
цепляет взгляд мой гарпунами в сеть
и тянет внутрь.
лучше не смотреть,
но невозможно,
потому я снова
от тишины вытряхиваю сон.
квартира держит взгляд мой с двух сторон,
но трещинами стен кардиограмма
прочерчивает путь.
всё ближе он:
пугающий глагол, чем больше хочешь
забыть, тем чаще он звучит
в ресницах рельс,
в надводной ряби шин,
в весеннем и распахнутом окне,
в пруду без реек,
в галочке-мосте,
в опасном взгляде человека с банкой,
в мужчине в лифте,
в лестничном гофре,
в далёкой универской панораме,
в дверях открытых,
в шуме за дверьми,
в поднятой ручке, в ножницах, в бумаге,
в забытом рюкзаке,
в большой собаке,
в колючей боли где-то под ребром,
в порезе,
в синяке,
в заломе,
в боли,
в молчании,
в сирене и в волне,
в прибое, в серпантине,
в чужом доме,
в кровати,
в новогодних огоньках,

везде,
всегда
водоворотный страх
микробной чёрной мушкой на стекле
становится огромной чёрной мухой
на грани зрения
и за,
в далёком грохоте, как будто пало здание,
и пыль летит осколками в глаза.
я не могу закрыть свои.
восьмая казнь и атома распад,
и бесконечность знаков – две петли,
ведущие из тьмы
во тьму назад.

не боится меня, но своих и пугать не охота,
подошла, заглянула медведицей прямо в глаза,
облизнулась, дыхнув липкой смесью последнего пота
и полдневной стоячки, в которой гнездится гроза,

навязала молчанку: ни вздоха, ни взгляда, ни слова,
ни биения сердца, ни дрожи, ни капли со лба.
упоенно искала клейменное в детстве "готова",
точно зная: такие не носят клейма.

от неё пахло холодом, льдом или тем, что дальше,
за последней ступенью, которую здесь не схватить.
она вдруг поперхнулась и стала, как лаять, кашлять,
рассыпаясь песком, незаметно пытаясь уйти.

и пропал интерес, как разрушилась магия встречи.
холод стал просто бледностью водочных снов больных.
я узнала её по шипению: "мир конечен",
я не спорю,
но всё же сначала мир.

я придумал себе героя, но меня он не полюбил.
он ушёл, бросив всё под троей, испугавшись, я шёл за ним,
в спины нам упиралось молчание, провожал нас незрячий глаз,
я хотел, чтоб они кричали. чтоб они проводили нас.

он шагал, не теряя слова, он совсем не смотрел на меня,
будто не был ко мне прикован, будто сам по себе сиял,
но я слышал его дыханье, потому он и был живым.
жаркий пот на трёхдневной ране превращался в небесный дым.

край земли только стал преградой: начинался седой океан.
он небрежно сказал мне: "падай, я сыграю, ты пой пеан,
залечи мою новую рану". мне послышалось, как гипноз,
между строк, будто я был враг и будто сам я её нанёс.

мы лежали у края света, нас касался его конец,
соль впивалась в тела раздетых, без доспехов и без колец,
я поддался его приказу, лира резала пальцы, но
он божественно был прекрасен, он смотрел на моё лицо.

мы лежали так вечность, снова начинался весь мир с нуля.
я и он — никому ни слова, только песня его, не моя.
я забыл дребезжание мускул, когда жилы вдруг рвёт кинжал,
красный цвет, на гортани узел, претекающий в холод жар,

я поддался его свободе, будто сам себе выбрал путь,
будто он без меня бесплотен, будто я берегу его грудь,
как доспех, что он бросил в море. я смотрел, как он мирно спал.
двое вместе покинули трою, но один из неё сбежал.