сегодня помада в тон занавеса и крови.

софиты дрожат, за дымом не видно зала,
так лучше, так легче начать сначала
историю без конца и финала.
главное: не спрятаться до антракта,
выдержать взгляд без толики такта,
выдержать первый акт.
дальше: пить воду, софиты дрожат поменьше,
слушаешь (в голос побольше лести,
ты же интриги плетешь невесте,
ты же коварный вестник).
пять минут: голова не болит от пудры,
теперь ты не плут,
ты мудрый.
снова не видно глаз, но софиты
это не таз, а сплошное сито:
лица из первых рядов, гримасы
боли, печали, отрады, массы,
главное: не сбежать мимо кассы.
ловят на входе, от пудры болит голова,
много цветов, слишком душно, сегодня два
(что-то играл? забыл. не ловить зеркала),
что-то попросят, так им и скажешь: да.
завтра всё снова: та же история, зал.
те же софиты, тот дым, пустота, вокзал.

206

бесполезны шесты в вагонах метро -- не станцует девушка в синем пальто,
бесполезны двери в новом кафе -- джентельмены её не придержат жене,
бесполезны губы в монастыре -- не целуют их и не видят извне,
бесполезен свет, потому что тьма
для него самого что-то вроде бельма,
бесполезен путь буквой S -- обойдут,
бесполезна рана -- наложат жгут,
бесполезны сны -- если не записать,
эти сны бесполезные в ту же тетрадь,
бесполезна Она, бесполезен Он,
бесполезен я -- раз я не влюблён.

01:13

вместо чата http://t.me/anonaskbot?start=842536944

зачем говорить о себе? ты меня не слышишь,
пусть бьют каблуки сильнее по мокрой крыше,
и слушать мы будем чаще мурчание кошек,
и видеть, какой плейлист составляет прохожий,
зайдем в галерею к студентам, пусть шепчут друг другу,
как не доверяли бы первый портрет свой мунку,
а после уснëм во дворе, совсем близко к стройке,
и будут стучать кирпичи и бетон, как сойки.
побъём всю посуду, хрусталь -- это слово со звуком,
и парочку ласковых передадим чьим-то внукам,
очертим различия озера, моря и лужи,
а ночью подслушаем, кто же кому не нужен.

зачем говорить о себе?
лучше лучше слушай.

и стихи мои крошево-месиво,
и такие же кости внутри.
посчитай, как за год было весело,
посчитай, почитай, посмотри.
и пустынными тёмными тропами,
рассыпаясь искрами на снег,
я пишу, слабо мысля: а дома ли
то, к чему расположен мой бег?

на последний этаж поднимаются
корабельные мачты, и я
часто падаю, падаю, падаю,
запинаясь о полые «зря»
и «зачем», и скольжу по серебряным
новогодним московским степям.
и стихи мои крошево-месиво,
да и я.

ты мне приснилась и лучше, чем наяву.
пришла в квартиру, утро среды, нет света,
ещё весна, но холодно, не до лета,
и все слова замёрзли в молчащем рту.

тебе в прихожей бы не стоять, между кед, ветровок,
но внутрь тоже не сможешь, ещё спит дом.
я не могу тебя попросить "заходи потом"
и мнусь у двери, двери коридор так тонок,

ты помещаешься между светом и полной тьмой.
я вижу радужку и улыбку, как в детском фильме,
ты быль, ты явь, но знаю, что станешь пылью,
ты никогда не зашла бы ко мне домой.

вот потому, просыпаясь, я и не жду:
порвался провод наших умов, поломалась трубка,
и в ней не то что пустой звонок, отпечаток гулкий,
но всё, что было, замёрзло в молчащем рту.

4 фев. 2025

слишком много людей,
слишком много людей мне напело,
я хочу побыстрей
возвратиться в знакомое тело.
полететь над страной,
наглотаться шампанского неба,
поскорее домой,
поскорее туда, где я не был.

громкий хор голосов,
громкий ангелов хор над вселенной.
я совсем не готов,
я прощаюсь с сознанием бренным.

с первым боем часов
(единичен удар гильотины)
запереть на засов
свои мысли, стихи и картины,
не слепить,
не душить тех, кто пел,
тех, кто выпил,
не слепить из души,
из нетленного тлеющий вымпел,
переждать,
не рождать,
не дрожать, когда мир вокруг тает.

вот и всё.
вот и ты.
я тебе себя возвращаю.

и мы умрём.
закончится наш век,
как снегопад в январское полночье.
оставим небосвод, каналов бег
и неразгаданное морзе звёздных точек,
и самовар оставим на столе,
и вьётся белый пар над нашей кровью.
пусть нам приснятся новые сто лет,
раз старые мы заберём с собою,
как заберём перчатки и коньки,
манто и платье, бусы или чётки.
как заберём забытые стихи,
по памяти связав их все бечевкой,
но тонкой слишком, чтоб их удержать.
и, рассыпая письма на вокзале,
мы потеряем в снеге ту тетрадь,
в которой слишком многое сказали.

и мчится поезд в голубую даль.
и больше нет ни строк, ни многоточий.
лишь небо, облака, кусочки льда,
и пара слов,
горящих чёрной ночью.

Мы приходим из тёмной бездны, мы уходим в тёмную бездну: освещенный коридор между ними называется жизнь.

Сразу, как мы рождаемся, начинается и возвращение: одновременное отправление и прибытие; каждое мгновение мы умираем. Потому многие и говорят: цель жизни – смерть.

Но сразу, как мы рождаемся, начинается и попытка сотворить, составить, создать материю жизни; каждое мгновение мы рождаем. Потому многие и говорят: цель мимолетной жизни – бессмертие.

В тленных живых телах эти два потока борятся: восходящий, к созиданию, к жизни, к бессмертию; нисходящий, к распаду, к материи, к смерти.

Два потока бьют из недр первозданной сути. В начале жизнь пугает, кажется противозаконной, противоестественной, как ежедневное сопротивление тёмным извечным источникам, но глубже мы чувствуем: Жизнь и есть эта надвечная, нерушимая сила Вселенной.

Иначе откуда эта сверхчеловеческая сила, которая забрасывает нас из небытия в бытие и придаёт нам сил – растениям, зверям, людям – для борьбы? А два противоборствующих потока – священны.

Так значит, нам нужно схватить мечту, которая вмещает в себя и сочетает эти две ужасные безначальные, нерушимые Силы; вместе с мечтой этой нужно упорядочить помыслы и деяния наши.

[...]

МОЛЧАНИЕ

Пламя есть душа человеческая: огненная птица, скачущая с ветки на ветку, с головы на голову, и кричащая: “Я не могу остановиться, я не могу сгореть, никто не может меня потушить!”

Огненное дерево целиком становится Вселенной. Среди дыма и искр, покоящийся на гребне пожара, я держу нетронутый, прохладный, безмятежный плод огня, Свет.

С высокого этого гребня я вижу красную линию, которая поднимается: дрожащая кровавая фосфоресценция, которую извлекают, как влюблённое насекомое, через круги на дождевой воде моего разума.

Я, раса, люди, земля, теория и практика, Бог, призраки из земли и разума, хороши для простых сердец, которые боятся, хороши для ложнобеременных душ, которые думают, что родят.

Откуда мы пришли? Куда мы идём? Какой смысл имеет эта жизнь? сердца кричат, головы спрашивают, ударяя хаос.

Искра внутри меня собралась ответить. Придёт день, непременно, свет очистит землю. Придёт день, непременно, свет сокроет землю. Это будет Второе Пришествие.

Огненный язык это душа, и он иссох и бьётся, чтобы сжечь кромешную опухоль космоса. Придёт день – и вся Вселенная станет пожаром.

Свет – это первая и последняя маска моего Бога. Между двух больших огней мы танцуем и плачем.

Блестят и мерцают мысли и тела наши. Безмятежный, я стою между двух огней, и разум мой неподвижен в головокружении, и я говорю:

Слишком мало времени, слишком мало места между двух огней, слишком мало ритма в этой жизни: у меня нет времени, у меня нет места, чтобы станцевать! Я спешу!

И тотчас ритм земли становится головокружением, время стирается, мгновение вертится, становится вечностью, каждый знак – хочешь, насекомое, хочешь, звезда, хочешь, Идея – становится танцем.

Это была тюрьма, и тюрьма рушилась, и ужасные силы освобождались, знака больше не существовало.

Наивысшая ступень испытания называется: Молчание. Не потому, что содержит предельную невыразимую безнадежность, но предельную невыразимую надежду. Не потому, что это последнее осознание, которое не снизойдёт до речи, но последнее неведение, которое невозможно.

Никос Казандзакис, Аскетика
– перевод з.

***

А. Мусаеву.

Вагоны над жерлом Харибды
В агонии оттянутой.
На рельсах слезятся изгибы
Волн.

"Москва — Итака".

Вокзал вдали, но в даль вдова
Глядит и ждёт. Искривлен год,
И два, и три
Едва прошли...
"Ну где же ты?"

"Москва — Итака".

Изранено солнце
Молчанием моря.
Кто-то в вагоне
Проснётся от горя,
Заплачет, и снова
Уснёт.

Полуявь, полусон, полустон,
Полувздох.

С обветренных, но верных губ
Хриплой пеной лопнет шёпот:
"Пенелопа..."

Поезд прибывает. Чайки. Итака.

— Морфей Мусаев
XVI.IV.XXV

читаю сегодня здесь::

но она лаэртида знала, потому был тревожен сон.
чересчур одного одеяла, слишком много в спальне окон,
большой двор, бескрайнее небо, безграничный слепой горизонт
– она знала, что есть у них мера, не могла уложить метроном.

длился день сорок девять суток, ночь никак не ложилась спать.
она нить расплетала, чтоб спутать и опять заплетать с утра,
оставляла на пальцах раны, каждый день пусть меняют цвет,
шила время на пяльцах рамой, обличить, ограничить, одеть,

никогда не мешала с песней: время в разных сосудах несла.
может, что-то прольется от лестниц, на которых так много тепла,
продырявленная клепсидра, потеряй, истощи запас,
дай ей время побыть не-сильной, дай забыть про идущий час.

и когда наконец он вышел из воды, из войны, из сна,
окровавленный и бессильный, едва держащий лук в руках,
и когда он к ней сделал шаг и, чуть робея, прижал к себе,
что секунда прошла с их прощанья, поняла по его седине.

птицы летят на юг, в горах лежит снег,
детям песни поют о том, что победит свет,
искры костра засыпают у ног, дремлют всю ночь,
утром опять проснутся тебе помочь.
линию берега мерит мальчишкин шаг.
нет других смыслов у слова рак,
среди ракушек плавится медью соль.
столько свободы, пусть не кричат "постой",
пусть не смотрят назад.

так сквозь линзу я наблюдал свой дом:
маленький сливовый сад, старик старым псом
ждёт двух овец, что укатились прочь
прямо к моим ногам. я не мог помочь.
нас океан разделял, горизонта тень.
в первых рядах я видел, как тлеет день
здесь и как засыпает там.
старик не смотрел, я не открывал рта.
на самом закате к нему прибежал юнец,
белая кожа, солнце в глазах, венец
царский в кудрях. принёс инжир и гранат
и убежал опять, не смотря назад.
улыбнулся старик, кусая дозревший плод.

я дождался заката
и развернул свой плот.

мумине

мы узники страшной и светлой древней тюрьмы
сюда ни за что, наобум нас с тобой сослали:
в тепле держать свитки, пергамент, письмо, скрижали
хоть дело почётное, выбраны были мы.

из всех подмастерий мы меньше всего желали
учителя путь повторить, по своим следам,
по тьме и ловушкам мы строили нотрдам,
но вдруг нотрдам посчитал, что мы заигрались.

теперь в паутине и сере несем дозор,
чертя на камнях засечки при каждом солнце.
гадаем по звёздам, когда наконец проснёмся
не в этих стенах. и ищëм в стенах зазор,

и лишь дуновения хватит, чтоб полететь.
учитель боялся: наш след не с его дороги.
пусть мудрость такая всегда открывалась немногим,
но мы так удачно попали в волшебную треть.

и я просто знаю, что скоро нас ждёт полёт:
широкие крылья неба, поющий ветер.
и всё-таки кто-то хороший расставил нам сети,
раз в этой темнице тогда мы остались вдвоём.

он победил. тут же в кудри вплели венец,
"наконец, - он сказал, - засиял и телец в звёздном небе.
я шёл к этому долго, я муж, а тогда был юнец,
я прославил давно позабытое слабое племя".

верещали огни, в его честь поднимая златой
изукрашенный кубок как весть о прекрасной победе.
"я был беден, - сказал он, - но знал, что даёт силу боль,
так долой тех, кто ноет, что он ещё более беден".

и заполнился форум триумфом его громких слов,
вместо снов горожанам приснились кубки и лавры.
а на небе сияло созвездие точечных псов,
и лицо победителя смылось, как золото в лавке.