что будет с вами, милый капитан?
мне этот шторм не кажется знакомым,
и всё, что я могла направить к дому,
уже давно вернулось. только вам
преграды снова выставляет море.
свяжите бурю, штиль - вот ваш слуга.
вас ждут и помнят наши берега.
не будем волны доводить до ссоры.
ложитесь спать и спите до утра,
мадам, пусть вам приснятся горы
и талая от этих гор вода.
мне море друг, его преграды - дружба,
проверка верности, и я вполне привык,
доказывать, что море мне не чуждо.
мне лестно, если мой дырявый бриг
поднимется на гребни волн, откуда
всегда виднее, скоро ли земля.
и после шторма легче править судно,
которое почти одно, что я.
мне этот шторм не кажется знакомым,
и всё, что я могла направить к дому,
уже давно вернулось. только вам
преграды снова выставляет море.
свяжите бурю, штиль - вот ваш слуга.
вас ждут и помнят наши берега.
не будем волны доводить до ссоры.
ложитесь спать и спите до утра,
мадам, пусть вам приснятся горы
и талая от этих гор вода.
мне море друг, его преграды - дружба,
проверка верности, и я вполне привык,
доказывать, что море мне не чуждо.
мне лестно, если мой дырявый бриг
поднимется на гребни волн, откуда
всегда виднее, скоро ли земля.
и после шторма легче править судно,
которое почти одно, что я.
❤9
грустно — значит будешь писать стихи,
сохрани это чувство, улыбкой его не сбей,
доведи свою боль до конца от начала строки,
покажи, куда вытечь ей.
если строить плотину, когда-то её прорвёт,
через горло графина прольëтся когда-то вода,
после сильных морозов всегда разбивается лёд.
покажи, покажи ей — куда.
сохрани это чувство, улыбкой его не сбей,
доведи свою боль до конца от начала строки,
покажи, куда вытечь ей.
если строить плотину, когда-то её прорвёт,
через горло графина прольëтся когда-то вода,
после сильных морозов всегда разбивается лёд.
покажи, покажи ей — куда.
❤10
не тебе упрекать мою нежность, мой смальтовый нрав,
мои волосы-ветры, ладони-синицы, рукав,
накрывающий клетку, чтоб наступила ночь.
не тебе упрекать, ведь ты тоже не смог помочь:
этот мир разлетается, бьётся, как будто стекло,
может позже мы скажем, что нам ещё повезло.
не тебе упрекать,
но и некого в этом винить.
земли падает шар, оставляя на ветке нить.
806
мои волосы-ветры, ладони-синицы, рукав,
накрывающий клетку, чтоб наступила ночь.
не тебе упрекать, ведь ты тоже не смог помочь:
этот мир разлетается, бьётся, как будто стекло,
может позже мы скажем, что нам ещё повезло.
не тебе упрекать,
но и некого в этом винить.
земли падает шар, оставляя на ветке нить.
806
❤7
сегодня помада в тон занавеса и крови.
софиты дрожат, за дымом не видно зала,
так лучше, так легче начать сначала
историю без конца и финала.
главное: не спрятаться до антракта,
выдержать взгляд без толики такта,
выдержать первый акт.
дальше: пить воду, софиты дрожат поменьше,
слушаешь (в голос побольше лести,
ты же интриги плетешь невесте,
ты же коварный вестник).
пять минут: голова не болит от пудры,
теперь ты не плут,
ты мудрый.
снова не видно глаз, но софиты
это не таз, а сплошное сито:
лица из первых рядов, гримасы
боли, печали, отрады, массы,
главное: не сбежать мимо кассы.
ловят на входе, от пудры болит голова,
много цветов, слишком душно, сегодня два
(что-то играл? забыл. не ловить зеркала),
что-то попросят, так им и скажешь: да.
завтра всё снова: та же история, зал.
те же софиты, тот дым, пустота, вокзал.
206
софиты дрожат, за дымом не видно зала,
так лучше, так легче начать сначала
историю без конца и финала.
главное: не спрятаться до антракта,
выдержать взгляд без толики такта,
выдержать первый акт.
дальше: пить воду, софиты дрожат поменьше,
слушаешь (в голос побольше лести,
ты же интриги плетешь невесте,
ты же коварный вестник).
пять минут: голова не болит от пудры,
теперь ты не плут,
ты мудрый.
снова не видно глаз, но софиты
это не таз, а сплошное сито:
лица из первых рядов, гримасы
боли, печали, отрады, массы,
главное: не сбежать мимо кассы.
ловят на входе, от пудры болит голова,
много цветов, слишком душно, сегодня два
(что-то играл? забыл. не ловить зеркала),
что-то попросят, так им и скажешь: да.
завтра всё снова: та же история, зал.
те же софиты, тот дым, пустота, вокзал.
206
❤7
бесполезны шесты в вагонах метро -- не станцует девушка в синем пальто,
бесполезны двери в новом кафе -- джентельмены её не придержат жене,
бесполезны губы в монастыре -- не целуют их и не видят извне,
бесполезен свет, потому что тьма
для него самого что-то вроде бельма,
бесполезен путь буквой S -- обойдут,
бесполезна рана -- наложат жгут,
бесполезны сны -- если не записать,
эти сны бесполезные в ту же тетрадь,
бесполезна Она, бесполезен Он,
бесполезен я -- раз я не влюблён.
01:13
бесполезны двери в новом кафе -- джентельмены её не придержат жене,
бесполезны губы в монастыре -- не целуют их и не видят извне,
бесполезен свет, потому что тьма
для него самого что-то вроде бельма,
бесполезен путь буквой S -- обойдут,
бесполезна рана -- наложат жгут,
бесполезны сны -- если не записать,
эти сны бесполезные в ту же тетрадь,
бесполезна Она, бесполезен Он,
бесполезен я -- раз я не влюблён.
01:13
❤11
зачем говорить о себе? ты меня не слышишь,
пусть бьют каблуки сильнее по мокрой крыше,
и слушать мы будем чаще мурчание кошек,
и видеть, какой плейлист составляет прохожий,
зайдем в галерею к студентам, пусть шепчут друг другу,
как не доверяли бы первый портрет свой мунку,
а после уснëм во дворе, совсем близко к стройке,
и будут стучать кирпичи и бетон, как сойки.
побъём всю посуду, хрусталь -- это слово со звуком,
и парочку ласковых передадим чьим-то внукам,
очертим различия озера, моря и лужи,
а ночью подслушаем, кто же кому не нужен.
зачем говорить о себе?
лучше лучше слушай.
пусть бьют каблуки сильнее по мокрой крыше,
и слушать мы будем чаще мурчание кошек,
и видеть, какой плейлист составляет прохожий,
зайдем в галерею к студентам, пусть шепчут друг другу,
как не доверяли бы первый портрет свой мунку,
а после уснëм во дворе, совсем близко к стройке,
и будут стучать кирпичи и бетон, как сойки.
побъём всю посуду, хрусталь -- это слово со звуком,
и парочку ласковых передадим чьим-то внукам,
очертим различия озера, моря и лужи,
а ночью подслушаем, кто же кому не нужен.
зачем говорить о себе?
лучше лучше слушай.
❤6
Forwarded from Немая Кара
не сломать меня.
ни криком, ни словом.
ни летящим кинжалом
к груди.
я клянусь, что люблю
до боли
всё, что ведает –
встать и идти.
— Кара.
ни криком, ни словом.
ни летящим кинжалом
к груди.
я клянусь, что люблю
до боли
всё, что ведает –
встать и идти.
— Кара.
❤7
и стихи мои крошево-месиво,
и такие же кости внутри.
посчитай, как за год было весело,
посчитай, почитай, посмотри.
и пустынными тёмными тропами,
рассыпаясь искрами на снег,
я пишу, слабо мысля: а дома ли
то, к чему расположен мой бег?
на последний этаж поднимаются
корабельные мачты, и я
часто падаю, падаю, падаю,
запинаясь о полые «зря»
и «зачем», и скольжу по серебряным
новогодним московским степям.
и стихи мои крошево-месиво,
да и я.
и такие же кости внутри.
посчитай, как за год было весело,
посчитай, почитай, посмотри.
и пустынными тёмными тропами,
рассыпаясь искрами на снег,
я пишу, слабо мысля: а дома ли
то, к чему расположен мой бег?
на последний этаж поднимаются
корабельные мачты, и я
часто падаю, падаю, падаю,
запинаясь о полые «зря»
и «зачем», и скольжу по серебряным
новогодним московским степям.
и стихи мои крошево-месиво,
да и я.
❤13
ты мне приснилась и лучше, чем наяву.
пришла в квартиру, утро среды, нет света,
ещё весна, но холодно, не до лета,
и все слова замёрзли в молчащем рту.
тебе в прихожей бы не стоять, между кед, ветровок,
но внутрь тоже не сможешь, ещё спит дом.
я не могу тебя попросить "заходи потом"
и мнусь у двери, двери коридор так тонок,
ты помещаешься между светом и полной тьмой.
я вижу радужку и улыбку, как в детском фильме,
ты быль, ты явь, но знаю, что станешь пылью,
ты никогда не зашла бы ко мне домой.
вот потому, просыпаясь, я и не жду:
порвался провод наших умов, поломалась трубка,
и в ней не то что пустой звонок, отпечаток гулкий,
но всё, что было, замёрзло в молчащем рту.
4 фев. 2025
пришла в квартиру, утро среды, нет света,
ещё весна, но холодно, не до лета,
и все слова замёрзли в молчащем рту.
тебе в прихожей бы не стоять, между кед, ветровок,
но внутрь тоже не сможешь, ещё спит дом.
я не могу тебя попросить "заходи потом"
и мнусь у двери, двери коридор так тонок,
ты помещаешься между светом и полной тьмой.
я вижу радужку и улыбку, как в детском фильме,
ты быль, ты явь, но знаю, что станешь пылью,
ты никогда не зашла бы ко мне домой.
вот потому, просыпаясь, я и не жду:
порвался провод наших умов, поломалась трубка,
и в ней не то что пустой звонок, отпечаток гулкий,
но всё, что было, замёрзло в молчащем рту.
❤10
слишком много людей,
слишком много людей мне напело,
я хочу побыстрей
возвратиться в знакомое тело.
полететь над страной,
наглотаться шампанского неба,
поскорее домой,
поскорее туда, где я не был.
громкий хор голосов,
громкий ангелов хор над вселенной.
я совсем не готов,
я прощаюсь с сознанием бренным.
с первым боем часов
(единичен удар гильотины)
запереть на засов
свои мысли, стихи и картины,
не слепить,
не душить тех, кто пел,
тех, кто выпил,
не слепить из души,
из нетленного тлеющий вымпел,
переждать,
не рождать,
не дрожать, когда мир вокруг тает.
вот и всё.
вот и ты.
я тебе себя возвращаю.
слишком много людей мне напело,
я хочу побыстрей
возвратиться в знакомое тело.
полететь над страной,
наглотаться шампанского неба,
поскорее домой,
поскорее туда, где я не был.
громкий хор голосов,
громкий ангелов хор над вселенной.
я совсем не готов,
я прощаюсь с сознанием бренным.
с первым боем часов
(единичен удар гильотины)
запереть на засов
свои мысли, стихи и картины,
не слепить,
не душить тех, кто пел,
тех, кто выпил,
не слепить из души,
из нетленного тлеющий вымпел,
переждать,
не рождать,
не дрожать, когда мир вокруг тает.
вот и всё.
вот и ты.
я тебе себя возвращаю.
❤8
и мы умрём.
закончится наш век,
как снегопад в январское полночье.
оставим небосвод, каналов бег
и неразгаданное морзе звёздных точек,
и самовар оставим на столе,
и вьётся белый пар над нашей кровью.
пусть нам приснятся новые сто лет,
раз старые мы заберём с собою,
как заберём перчатки и коньки,
манто и платье, бусы или чётки.
как заберём забытые стихи,
по памяти связав их все бечевкой,
но тонкой слишком, чтоб их удержать.
и, рассыпая письма на вокзале,
мы потеряем в снеге ту тетрадь,
в которой слишком многое сказали.
и мчится поезд в голубую даль.
и больше нет ни строк, ни многоточий.
лишь небо, облака, кусочки льда,
и пара слов,
горящих чёрной ночью.
закончится наш век,
как снегопад в январское полночье.
оставим небосвод, каналов бег
и неразгаданное морзе звёздных точек,
и самовар оставим на столе,
и вьётся белый пар над нашей кровью.
пусть нам приснятся новые сто лет,
раз старые мы заберём с собою,
как заберём перчатки и коньки,
манто и платье, бусы или чётки.
как заберём забытые стихи,
по памяти связав их все бечевкой,
но тонкой слишком, чтоб их удержать.
и, рассыпая письма на вокзале,
мы потеряем в снеге ту тетрадь,
в которой слишком многое сказали.
и мчится поезд в голубую даль.
и больше нет ни строк, ни многоточий.
лишь небо, облака, кусочки льда,
и пара слов,
горящих чёрной ночью.
❤6
Мы приходим из тёмной бездны, мы уходим в тёмную бездну: освещенный коридор между ними называется жизнь.
Сразу, как мы рождаемся, начинается и возвращение: одновременное отправление и прибытие; каждое мгновение мы умираем. Потому многие и говорят: цель жизни – смерть.
Но сразу, как мы рождаемся, начинается и попытка сотворить, составить, создать материю жизни; каждое мгновение мы рождаем. Потому многие и говорят: цель мимолетной жизни – бессмертие.
В тленных живых телах эти два потока борятся: восходящий, к созиданию, к жизни, к бессмертию; нисходящий, к распаду, к материи, к смерти.
Два потока бьют из недр первозданной сути. В начале жизнь пугает, кажется противозаконной, противоестественной, как ежедневное сопротивление тёмным извечным источникам, но глубже мы чувствуем: Жизнь и есть эта надвечная, нерушимая сила Вселенной.
Иначе откуда эта сверхчеловеческая сила, которая забрасывает нас из небытия в бытие и придаёт нам сил – растениям, зверям, людям – для борьбы? А два противоборствующих потока – священны.
Так значит, нам нужно схватить мечту, которая вмещает в себя и сочетает эти две ужасные безначальные, нерушимые Силы; вместе с мечтой этой нужно упорядочить помыслы и деяния наши.
[...]
МОЛЧАНИЕ
Пламя есть душа человеческая: огненная птица, скачущая с ветки на ветку, с головы на голову, и кричащая: “Я не могу остановиться, я не могу сгореть, никто не может меня потушить!”
Огненное дерево целиком становится Вселенной. Среди дыма и искр, покоящийся на гребне пожара, я держу нетронутый, прохладный, безмятежный плод огня, Свет.
С высокого этого гребня я вижу красную линию, которая поднимается: дрожащая кровавая фосфоресценция, которую извлекают, как влюблённое насекомое, через круги на дождевой воде моего разума.
Я, раса, люди, земля, теория и практика, Бог, призраки из земли и разума, хороши для простых сердец, которые боятся, хороши для ложнобеременных душ, которые думают, что родят.
Откуда мы пришли? Куда мы идём? Какой смысл имеет эта жизнь? сердца кричат, головы спрашивают, ударяя хаос.
Искра внутри меня собралась ответить. Придёт день, непременно, свет очистит землю. Придёт день, непременно, свет сокроет землю. Это будет Второе Пришествие.
Огненный язык это душа, и он иссох и бьётся, чтобы сжечь кромешную опухоль космоса. Придёт день – и вся Вселенная станет пожаром.
Свет – это первая и последняя маска моего Бога. Между двух больших огней мы танцуем и плачем.
Блестят и мерцают мысли и тела наши. Безмятежный, я стою между двух огней, и разум мой неподвижен в головокружении, и я говорю:
Слишком мало времени, слишком мало места между двух огней, слишком мало ритма в этой жизни: у меня нет времени, у меня нет места, чтобы станцевать! Я спешу!
И тотчас ритм земли становится головокружением, время стирается, мгновение вертится, становится вечностью, каждый знак – хочешь, насекомое, хочешь, звезда, хочешь, Идея – становится танцем.
Это была тюрьма, и тюрьма рушилась, и ужасные силы освобождались, знака больше не существовало.
Наивысшая ступень испытания называется: Молчание. Не потому, что содержит предельную невыразимую безнадежность, но предельную невыразимую надежду. Не потому, что это последнее осознание, которое не снизойдёт до речи, но последнее неведение, которое невозможно.
Никос Казандзакис, Аскетика
– перевод з.
Сразу, как мы рождаемся, начинается и возвращение: одновременное отправление и прибытие; каждое мгновение мы умираем. Потому многие и говорят: цель жизни – смерть.
Но сразу, как мы рождаемся, начинается и попытка сотворить, составить, создать материю жизни; каждое мгновение мы рождаем. Потому многие и говорят: цель мимолетной жизни – бессмертие.
В тленных живых телах эти два потока борятся: восходящий, к созиданию, к жизни, к бессмертию; нисходящий, к распаду, к материи, к смерти.
Два потока бьют из недр первозданной сути. В начале жизнь пугает, кажется противозаконной, противоестественной, как ежедневное сопротивление тёмным извечным источникам, но глубже мы чувствуем: Жизнь и есть эта надвечная, нерушимая сила Вселенной.
Иначе откуда эта сверхчеловеческая сила, которая забрасывает нас из небытия в бытие и придаёт нам сил – растениям, зверям, людям – для борьбы? А два противоборствующих потока – священны.
Так значит, нам нужно схватить мечту, которая вмещает в себя и сочетает эти две ужасные безначальные, нерушимые Силы; вместе с мечтой этой нужно упорядочить помыслы и деяния наши.
[...]
МОЛЧАНИЕ
Пламя есть душа человеческая: огненная птица, скачущая с ветки на ветку, с головы на голову, и кричащая: “Я не могу остановиться, я не могу сгореть, никто не может меня потушить!”
Огненное дерево целиком становится Вселенной. Среди дыма и искр, покоящийся на гребне пожара, я держу нетронутый, прохладный, безмятежный плод огня, Свет.
С высокого этого гребня я вижу красную линию, которая поднимается: дрожащая кровавая фосфоресценция, которую извлекают, как влюблённое насекомое, через круги на дождевой воде моего разума.
Я, раса, люди, земля, теория и практика, Бог, призраки из земли и разума, хороши для простых сердец, которые боятся, хороши для ложнобеременных душ, которые думают, что родят.
Откуда мы пришли? Куда мы идём? Какой смысл имеет эта жизнь? сердца кричат, головы спрашивают, ударяя хаос.
Искра внутри меня собралась ответить. Придёт день, непременно, свет очистит землю. Придёт день, непременно, свет сокроет землю. Это будет Второе Пришествие.
Огненный язык это душа, и он иссох и бьётся, чтобы сжечь кромешную опухоль космоса. Придёт день – и вся Вселенная станет пожаром.
Свет – это первая и последняя маска моего Бога. Между двух больших огней мы танцуем и плачем.
Блестят и мерцают мысли и тела наши. Безмятежный, я стою между двух огней, и разум мой неподвижен в головокружении, и я говорю:
Слишком мало времени, слишком мало места между двух огней, слишком мало ритма в этой жизни: у меня нет времени, у меня нет места, чтобы станцевать! Я спешу!
И тотчас ритм земли становится головокружением, время стирается, мгновение вертится, становится вечностью, каждый знак – хочешь, насекомое, хочешь, звезда, хочешь, Идея – становится танцем.
Это была тюрьма, и тюрьма рушилась, и ужасные силы освобождались, знака больше не существовало.
Наивысшая ступень испытания называется: Молчание. Не потому, что содержит предельную невыразимую безнадежность, но предельную невыразимую надежду. Не потому, что это последнее осознание, которое не снизойдёт до речи, но последнее неведение, которое невозможно.
Никос Казандзакис, Аскетика
– перевод з.
❤1
Forwarded from Морфей. (Musaev)
***
А. Мусаеву.
Вагоны над жерлом Харибды
В агонии оттянутой.
На рельсах слезятся изгибы
Волн.
"Москва — Итака".
Вокзал вдали, но в даль вдова
Глядит и ждёт. Искривлен год,
И два, и три
Едва прошли...
"Ну где же ты?"
"Москва — Итака".
Изранено солнце
Молчанием моря.
Кто-то в вагоне
Проснётся от горя,
Заплачет, и снова
Уснёт.
Полуявь, полусон, полустон,
Полувздох.
С обветренных, но верных губ
Хриплой пеной лопнет шёпот:
"Пенелопа..."
Поезд прибывает. Чайки. Итака.
— Морфей Мусаев
XVI.IV.XXV
А. Мусаеву.
Вагоны над жерлом Харибды
В агонии оттянутой.
На рельсах слезятся изгибы
Волн.
"Москва — Итака".
Вокзал вдали, но в даль вдова
Глядит и ждёт. Искривлен год,
И два, и три
Едва прошли...
"Ну где же ты?"
"Москва — Итака".
Изранено солнце
Молчанием моря.
Кто-то в вагоне
Проснётся от горя,
Заплачет, и снова
Уснёт.
Полуявь, полусон, полустон,
Полувздох.
С обветренных, но верных губ
Хриплой пеной лопнет шёпот:
"Пенелопа..."
Поезд прибывает. Чайки. Итака.
— Морфей Мусаев
XVI.IV.XXV
но она лаэртида знала, потому был тревожен сон.
чересчур одного одеяла, слишком много в спальне окон,
большой двор, бескрайнее небо, безграничный слепой горизонт
– она знала, что есть у них мера, не могла уложить метроном.
длился день сорок девять суток, ночь никак не ложилась спать.
она нить расплетала, чтоб спутать и опять заплетать с утра,
оставляла на пальцах раны, каждый день пусть меняют цвет,
шила время на пяльцах рамой, обличить, ограничить, одеть,
никогда не мешала с песней: время в разных сосудах несла.
может, что-то прольется от лестниц, на которых так много тепла,
продырявленная клепсидра, потеряй, истощи запас,
дай ей время побыть не-сильной, дай забыть про идущий час.
и когда наконец он вышел из воды, из войны, из сна,
окровавленный и бессильный, едва держащий лук в руках,
и когда он к ней сделал шаг и, чуть робея, прижал к себе,
что секунда прошла с их прощанья, поняла по его седине.
чересчур одного одеяла, слишком много в спальне окон,
большой двор, бескрайнее небо, безграничный слепой горизонт
– она знала, что есть у них мера, не могла уложить метроном.
длился день сорок девять суток, ночь никак не ложилась спать.
она нить расплетала, чтоб спутать и опять заплетать с утра,
оставляла на пальцах раны, каждый день пусть меняют цвет,
шила время на пяльцах рамой, обличить, ограничить, одеть,
никогда не мешала с песней: время в разных сосудах несла.
может, что-то прольется от лестниц, на которых так много тепла,
продырявленная клепсидра, потеряй, истощи запас,
дай ей время побыть не-сильной, дай забыть про идущий час.
и когда наконец он вышел из воды, из войны, из сна,
окровавленный и бессильный, едва держащий лук в руках,
и когда он к ней сделал шаг и, чуть робея, прижал к себе,
что секунда прошла с их прощанья, поняла по его седине.
❤8
птицы летят на юг, в горах лежит снег,
детям песни поют о том, что победит свет,
искры костра засыпают у ног, дремлют всю ночь,
утром опять проснутся тебе помочь.
линию берега мерит мальчишкин шаг.
нет других смыслов у слова рак,
среди ракушек плавится медью соль.
столько свободы, пусть не кричат "постой",
пусть не смотрят назад.
так сквозь линзу я наблюдал свой дом:
маленький сливовый сад, старик старым псом
ждёт двух овец, что укатились прочь
прямо к моим ногам. я не мог помочь.
нас океан разделял, горизонта тень.
в первых рядах я видел, как тлеет день
здесь и как засыпает там.
старик не смотрел, я не открывал рта.
на самом закате к нему прибежал юнец,
белая кожа, солнце в глазах, венец
царский в кудрях. принёс инжир и гранат
и убежал опять, не смотря назад.
улыбнулся старик, кусая дозревший плод.
я дождался заката
и развернул свой плот.
детям песни поют о том, что победит свет,
искры костра засыпают у ног, дремлют всю ночь,
утром опять проснутся тебе помочь.
линию берега мерит мальчишкин шаг.
нет других смыслов у слова рак,
среди ракушек плавится медью соль.
столько свободы, пусть не кричат "постой",
пусть не смотрят назад.
так сквозь линзу я наблюдал свой дом:
маленький сливовый сад, старик старым псом
ждёт двух овец, что укатились прочь
прямо к моим ногам. я не мог помочь.
нас океан разделял, горизонта тень.
в первых рядах я видел, как тлеет день
здесь и как засыпает там.
старик не смотрел, я не открывал рта.
на самом закате к нему прибежал юнец,
белая кожа, солнце в глазах, венец
царский в кудрях. принёс инжир и гранат
и убежал опять, не смотря назад.
улыбнулся старик, кусая дозревший плод.
я дождался заката
и развернул свой плот.
❤5