расскажи мне свой сон, петербужский прерывистый ветер,
как в дворах и парадных купаются лунные дети,
как гранит под ногами от шага скулит и стонет,
как рыбак ловит рыбу, которая вечно тонет.
расскажи про сквозняк этажом между третьим и пятым,
как болят голоса и хихикают грустно в палатах.
расскажи про фонтановый хвост, медноликий прибой,
и скажи, сколько призраков жизни уже ты унёс за собой.

расскажи, где удобнее выбрать себе приют,
где зубастые чайки ночами не спят, но поют.
где рассвет виден с комнаты так же, как виден закат.
где пустые портреты ответят, что я им брат.
расскажи, где полярная ночь озарится горящей ведьмой,
где мне спрятать серебренник, может, в святом ущелье?
где замёрлое утро чихает тихонько в рукав,
где простая мораль, но не понять, кто прав.

расскажи всё что знаешь, прерывистый, всё, что видал;
я готовлю полжизни на свадьбу свою кинжал.
потому не молчи, не скрывай своего житья,
а иначе посмертником
утром приду к тебе я.

мне солнце поцелуем шрам оставит,
надменно крикнув в спину: "добрый путь!".
пожалуйста, пусть наш последний танец
утешит навсегда пустую грудь.

сбор каравана начался к рассвету,
к обедне поднимали знамена;
я так надеялся к полдню забыть про это –
но память не играла на меня.
рука кинжала режет мою руку,
и конь копытом бьёт мне под ребро.
я никудышный рыцарь, так будь другом,
убей меня сейчас, пока светло.
луна пощад не знает, знает злобу
и злобный смех. на площади полки.
тебе к лицу ромашковая робость,
но заклинаю: бей. потом беги.
я буду счастлив укрывать рубином
истому вязкую, переливать во рту.
и никогда не буду тебе сыном
(возможно даже в рай не попаду).
а ты беги, не покрывая локон
своих волос, беги, куда глядят.
твой рок - заря, из звёздной пыли соткан,
мой рок - закат. не бойся за меня.

тебя леса обнимут пряным ветром,
укроет виноградом колыбель;
ты милый принц без ордена поэтов.

ты милый принц. сегодня просто верь.

мне нужно больше места и нужно больше мёда, ну, где там твоя невеста? плавишься под её гнётом? не приглашай на свадьбу, не улыбайся взглядом; я разбиваю пяди, чтоб не остаться рядом <...>

ты в белом платье. снишься. гвоздика ложится в карман.
мне ничего не слышно (этот глухой обман): смейся, рыдай погромче, бей о стаканы пол, я тобой обесточен, маленький, нищий, гол. свадьба на три королевства: север, восток и юг; западу нет здесь места, западом тебя жгут, будь осторожен, милый. платье бери не в пол.
если выходишь из рима, значит, находишь дом.

солнце уходит, выйди в прихожую его проводи,
путь будет долгий, сквозь пояса астероидов и космические туманности.
конечно, твое «крепись» никак не поможет ему в пути,
но зато в миг отчаяния предаст хоть немного радости.

до начала пары семнадцать минут, покури со мной на крыльце. я не знаю, может тебя там ждут и сознания контур цел, и бежать, может, надо до двадцать восьмого, искать короб поточной - час; обещаю, сегодня тебя не тронут, обещаю, будут молчать.

на колоннах рисунки, нелица и цифры, оставь здесь ещё и свои. вправо неба свинец выжигает цирком, влево - бегут огни, спереди лес, он зубастый и тёмный, бестиарий, что сделал пропп. солнце здесь садится с кровоподтёком, шлёпает лёд на лоб.
и по лицам ты не считаешь лекций, почерк кривен и взгляд раскос; весна только в начале, а я жду лета. всё ещё будет мороз.

последняя строка никогда не пишется, не читается, просто не-

я не знаю, какой месяц мне песня слышится и чьё-то лицо в окне. я не знаю ни голос его, ни черепа, ни тембра, ни цвета глаз; оно просто стоит, как мерцающий телек, просто не слышит нас. мне не страшно, не муторно, просто устала – статика худший враг; я зову его в дом вечерами талыми, предлагаю свою кровать, но оно не идёт. улыбается, кажется, и исчезает, как сон.

(королеву теперь облагают стражами, потому что король - ясон.)

*
я пил туман, укрывался хвоей, питался небом,
мир омывал елеем, волосы кедром, ладони мятой,
зимой снимал пять шкур, надевал восьмую летом,
услаждал локти влагой,
чернозёмом пяты;
я засыпал в болотах, купался в тине, тонул в острогах,
вальсировал на опушке и в глотке лешего, плакал,
смеялся,
раскладывал нарды с ягой безногой,
варил медовуху с навками, вереск с мавкой.
я исцарапал связки, остриг суставы, растянул кости,
в глаза добавил базилик, в волосы пепел.
я перешёл континент, чтоб зайти к тебе в гости,
я принёс тебе сказки, которым никто не верил.

между лопаток тебя, по хребту, пальцами от и до;
севером венчанный, знавший не ту, сжегший своё нутро,
богом забытый и небом оставленный, мир приносящий, не меч,
кто обещал тебя связывать клятвами, плавя родную речь?
за океанами и за утесами дремлет твоя печаль.
не задавайся так слишком вопросами, лучше учись молчать;
севером изгнанный, звёздами названный: ты - перекрёсток дорог,
если теряются мысли за рясами, значит близок твой [...]

ты мне помощник, возлюбленный или враг,
карбоновый глок, капкан, острог, ядерный гриб, чёрно-кровавый флаг, слон и ладья, пешка, что трубит в рог;
иглы у солнца, луна, марс, юпитер-сатурн, кляксой на карте лаз, глаз соколиный, паз, ключ и отмычка, дверь, щёлка в двери, замок; французский колос петель, дымный древесный смог.
церберы на цепи, сцилла с харибдой спят; почва, где расцвели; шаг без носков и пят;
винно-лимонный лаз, яблоно-мёдная ветвь, плющ вокруг шеи, плащ, сумка, сапог, ремень, галстук-удавка, змей.
кто ты?

плакун-трава, маленький мальчик, прости, нам не по пути: я убийца, вор и обманщик, лучше меня пропусти. иволга стонет в кудрях у берёзы, хнычет в ногах репей, думаешь, нужен тебе я, такой борзый, с выжженной солью степей, с болью простреленной правой лопаткой, чёрствым оскалом бёдра; ты, мальчик, егерь, так будь аккуратней, мальчик, храни леса.
выведи в чащу, под солнце, к пустыням, дай мне скорее сбежать (выведи, мальчик, пока в избе стынет сахаром твоя пядь).
мы разойдёмся на перекрёстке возле кривого креста. ты, мальчик, егерь; будь аккуратней.
здравствуй, плакун-трава.

когда на зубах скрипит пыль, под ногами пол, ядерныйгриб-рассвет освещает стол, сигарета в руке оставляет, целуя, шрам, чувствую, будто мне миллион сорок шесть зим и что всё это время я могилу копал себе сам.

эскимосские поцелуи холодным носом, сигаретный шпиль перемят дождём; не для нас двоих из билетов вопросы, мы танцуем, падаем и поём. наше небо белый паркет поточной, наше солнце ивовый мел доски; я тебя целую замерзшим носом. я тебе придумал эти стихи.

ты убежала в лес тысячу лет назад
(я остался с детьми, двумя девчонками пять-пятнадцать, старшая ушла на сокороуст).
что тебе нужно, бес, вырвать мои глаза?
так вырывай, я даже не буду сопротивляться, я уже не боюсь.
я думал, я не проснулся,
когда обнаружил себя в кровати одного и холодного, вспоротого, с ягодой клюквы вместо башки,
я думал, завою волком, обернусь тетеревом, разобью лоб о вершки,
выпаду в кроличью нору, раздербаню связки, вверх ногами повисну в трофейной гирлянде егеря.
тебя не было.
во всём огромном лесу, раскинувшемся на материк и на океан – тебя не было.
я искал, наплевав на кашу из топора и коровьи кости, шатался межлесьем, сдружался с кикиморой, как мёртвый с мёртвой, умирал с навками, мавками, леший меня откачал.
тебя не было на всём белом свете, в аиде, на небесах, тебя не было.
я совсем одичал.
я лежал под внимательным глазом неба, как препарируемая бабочка, растолчи крылышки в бирюзовый невидимый порошок, я лежал под ним пять декад, моя дочь успела переродиться лисицей, моя мать успела выучить кириллицу, я всё время молчал. из мыслей только глупое, хороводное заполошное, как липовый сок:
нет нет нет
тебя.
я посчитал это предательством, чтобы начать считать хоть что-то.
я перестал ходить на охоту, псы приносили убитых братьев лебедей, крысиных королей,
я не ел,
совсем отощал.
но время, знаешь, не лечит, но идёт: мой шаг был крив и блевотно пьян, но оно держало за руку, как сапёр, и я очень сильно хотел упасть. не далось. так и пошёл.
что тебе нужно теперь, среди этих километровых сосен, легионами дернувших пики на правый бок?
календарная третья осень, знаешь, существует девятьсот тридцать способов, чтобы уведомиться, что я не сдох,
но если тебе и это не нужно, не извиняйся, не тяни свои руки к детям детей.
календарная третья осень. с тех пор, как ты ушла,
ветры не становятся холодней.

мне будто страшно. мне страшно вдыхать до боли,
чтоб полной грудью и кислород в альвеолах.
и нет, я вовсе не думаю о погоде,
породе,
мне просто вроде страшно или типа того,
будто все, чем ты дышишь с декаду, все в сигаретных смолах,
и ты понимаешь, что плохо,
но ничего
поделать не можешь.

мне будто страшно, но я хочу, пытаюсь,
ингаляции ставлю, чтоб по чуть-чуть в неделю.
я мягкотелый или наоборот это панцирь?
а если есть панцирь, то я дракон или рыцарь?
и нужна ли принцесса, если я в сказки не верю?

я так хочу надышаться опять, как в детстве,
чтоб кровью и гематомами на коленках,
хочу не сбиваясь растараторить своей невесте,
что с запада мчат войска и несут только добрые вести;
я не хочу оставаться стоять на месте,
мести пол в подъезде, потому что он весь в окурках;

я не хочу курить, сигареты – подмена понятий,
я хочу чище, ярче, яснее, прямей.
да, на лёгких моих уже есть миллионы пятен,
и на щеках не ямок улыбки, а вмятин,
но разве это мешает вернуться вспять и
(не спятить)?
боль будет моя. и я пойду за ней.

50320

ты подо мной распластан океан-северныйветер нет никого на свете за кого ты в ответе двери слетают с петель плачут в кроватках дети смотрят на меч-полумесяц что норовит задеть
мечешься путаешь ткани я для тебя посланник первой звезды заранней лечащий мантрой раны что оставляет плеть
в сеть попадают птицы мокнут твои ресницы ягодные страницы режут на пальцах плоть
дрожь по рукам и в спину всхлипывают не спи ну когти ломает клетка утренняя рулетка не выбирает метку только её даёт
маленький глупый смелый свергнувший стратосферу себя очертивший мелом сам ставший точно мел
дьявол играет в кости делает круглой плоскость ты не сдержал свой пост и ты нарушаешь обет
будь не настолько нервным ветер из стратосферы я ухожу к поэтам я замолчу и где-то будущим тёплым летом ты услышишь привет и
это будет тебе

говоришь «ой»: твои малахитные губы резким прыжком осознание рубят, и создаётся мир.
алые реки и белые флаги, надорваны реи, листы и бумаги, бессильно слагают оружие маги, ломаются шпаги,
за красной горой поднимается солнце, адама и еву хватает за кольца, с чахоткой дерётся, болит,
за красной горой девятьсот тридцать смертных решают по жребию, что отдать в жертву: дочь, чтобы рыцарь отплыл на последних своих кораблях, или право быть первым, и отдаётся дочь.
начинается ночь.
твой мир бинарен: пираты и пешки путают флаг в замурованной спешке; пытаются выкрасить цветом в орешник, но это не делает лучше, не тешит, лишь пачкает пальцы.
вокруг только зайцы, нет волков и лис. живут здесь дунайцы без личных границ; у них коммунизм, стоицизм, скептицизм и ночь за рассветом, и смех-амаретто, и пунуцевый бриз.
есть разодетые в пурпуры риз, королевский каприз, есть и раздетые в сюр - их сюрприз. твой мир бинарен: лишь верх или низ.