разгадала загадку: мне стоит чуть-чуть устать,
как размажется всё, что раньше лежало гладь.
и особенно осенью давит на горб пальто,
точно камень на шею, как в сказке. не помню, что

там за сказка. косточки для коров,
доброй ночи, детка. ты, старик, будь здоров,
извиняй, что такие сказки, что было, взял,
тут русалочку вдруг угандошил девятый вал.

нет на коже дрожи, волосы не дыбят,
на кого похожи конечности, на утят?
только сказка застыла в пространстве, как холодец,
не растёт, не движется. никто никогда не съест.

вот бы снять пальто навсегда, но грядут дожди:
мокнут волосы, плечи болят, а ж/д пути
обещают встречи другим в детсаду, не мне.
скоро будет шторм. я разбираюсь в дне.

нов. 25

нет названия этому слову, ни тьма, ни свет,
если нет первородных, то и побочных нет,
нет оттенков и смыслов, процентов и полумер,
мир без цвета бесцветен, но точно никак не сер.

нет ни лева, ни права, если дороги нет,
полюса – просто родинки с кожи больших планет.

только зрячий мог дать это имя чужому бельму,
но ты скажешь мне слово –
я так его и назову.

фев. 25

если я возвращаюсь другим, как корабль тесея,
принося с собой холод металла и глухость лопат,
если твой медальон заменил мокрый камень на шее,
если сложно понять по лицу, я сердит или рад,

если речь пахнет рыбой и тамбурной затхлой газетой,
если взгляд отвожу, дальнозорко обследуя ярд.
если я возвращаюсь другим, как корабль тесея,
без тесея – скажи, это всё ещё я?

нет мостов впереди, мы – бесцельные жёлтые стрелы,
никогда не закончится наш бесполезный полёт,
но звенит вокруг воздух от принятых луком решений,
тетива, отправляя нас, вечную песню поёт.

так рождается голос, от ужаса скорости света,
так рождается голос, гораздо быстрей, чем слова.
но слова обнимаются с рыбами в мятых газетах,
научившись от рыб, моя речь остаётся нема.

это всё ещё я? промолчавший, но помнящий: встреча –
белый парус, спокойное море, навязанный штиль.
потому дай мне имя, и я сохраню человечность.
это всё, что останется нам. это всё будем – мы.

пейзаж

вижу: в листьях теряется синий кусочек неба,
сине-серый,
как вена с запястья,
а над
расплываясь, как взрыв совсем молодой вселенной
розовые облака.

ничего прекраснее нет на свете,
чем когда на закате теряет яркость и плотность мир.
я тогда вспоминаю: у меня были дети.
но они выросли.

разговоры звёзд

мы останется мёртвым,
красивым
доказательством Бога,

энигмой,
кодом морзе
и речью,
и словом,
может, словом "конец" и "начало".
или вспышкой довольной утробы.
или дельфой.

ты умер бы снова,
чтобы на расстоянии взрыва
о тебе написали стихи?

вокруг снег, чёрные ветки деревьев, низкий дом и свет из кухни; я бегу через сугробы в поисках чего-то в маленьком саду; новогодний подарок прячется на низких ветках.
это зелёный набор маленьких фей,
я смотрю на него, греясь в сумерках дома. это новый год.

кадр

поздняя осень или ранняя весна: везде довольно грязно, буро-серые листья винограда, пыльный асфальт. она говорит, что волшебная птица снесла в саду яйцо, не поможешь найти? и я, учёная, причитаю, что таких больших яиц не бывает.
это шоколадное яйцо,
оно лежало в гнезде из веток на серой холодной земле.

кадр

неприлично раннее утро -- теперь таких не бывает. сизое небо едва светится, но мы уже заканчиваем лепку вареников, вишня, мука, маленькая кухня, смежная с залом и улицей. она говорит смотреть на дерево, и я слышу, как стучит дятел.
я не могу вспомнить его,
но я знаю, что он был.

кадр

возможно, дует ветер. или светит солнце. все те дни -- сизое низкое небо или чистые самолётные высоты. скамья, которую он сделал сам; коробка старых журналов. они старше меня и, наверное, моей мамы: страницы сахарные и печать пыльно-яркая. мы делаем гнездо для птиц из веток.
такое было?

кадр

она засыпает перед курантами, а я смотрю выступление -- это между восьмым и двенадцатым годом, ещё в ходу пластилиновые карикатуры.

дверь с улицы на кухню -- обычная сетка. вечером туда стучится дед мороз; идёт снег.
я знаю, кто он,
но всё равно верю.

кадр

14 ноя. 22

мы отражаемся в золоте,
в нефти,
в газе,
в бликах термитных башенок москоу-сити,
в взрывах и выстрелах счастья на детский праздник,
в стёклах бутылки, что даже страшно выпить.
мы отражаемся в числах,
баланс-отчетах,
дух леденящих индексах доу джонса,
в пиках, пике, плато дневных котировок,
в бычьем захвате, в медвежьем захвате за пояс.

мы прогораем свечкой, висим над миром,
мы несводимы к слову, но, точно атом,
нас разделяют звёзды на звёзд-кумиров
и звёзд распада. впрочем, мы-то не знаем,

как нас зовут в бумагах и в опен-спейсах.
как мы ломаем судьбы, свою ломая.
если не хватит денег на карте – смейся,
смех твой кристальный я из толпы узнаю.

19 мая

что мы наделали, бобби, что нам теперь заря,
бледная копия этой огромной смерти?
что нам теперь матери, жены, отцы и дети?
что нам теперь сказать, почему живём?
что мы наделали, бобби, я ничего прекрасней
в жизни не видел, в смерти не видел, больше
нечему удивить мои кости, бобби,
бобби, бобби, правильно это всё?

мы покорители мира, хозяева света,
аз есмь граница, есмь разрушение границ,
аз есмь дарение и забирание права
на жизнь,
аз есмь, почти, бобби, Бо-
еси, бобби, Бо.

только зачем нам после свидания с раем
жить?
разве что ад продолжать, чтобы снова,
чёрный на красном, контраст,
снова создать эту встречу.
раз ад — другие,
уничтожим других,
и бесконечный рай
снова и снова,
снова и снова.

только в третьем часу утра я бужу свою мичи криком.
и вся жизнь произносится перед глазами мигом.

когда я бреюсь, лампочка в ванной мерцает.
вспышки на солнце, бобби, — его страх перед нами.

26 мая 26

с тех пор, как мы расстались, тарки-тау
не стала ниже. стали мы с тобой
прелестными объектами, как жижек
трактует невозможную любовь,
а я трактую небо над парижем.

не быть нам океанами, что вдруг
друг друга, прикоснувшись, не коснулись.
не завершится наш солёный круг
взаимодействия: так атомы решили,
и по ночам я не могу уснуть
от силы отвращения подушки,
от пенелопства к женихам её.

с вершины
нам не спуститься ни дождём, ни так,
и если мы когда-нибудь дождёмся
и осиянный встанет в небе знак
изогнутой вопросом цифры восемь,
даруя нам шестой, седьмой — восьмой
день сотворения, день нашей с тобой встречи,

то что бы ты сказал?
ведь галоклин
неоспорим, хотя
и происходит тихое смешение,
галактики вращаются. шутя.
тарки стоит. минуя расширение.

26 мая 26

наскальным отпечатком на ладонь
ложится свет проехавшей машины
и тут же шелестит "меня не тронь,
я предваряю вопль петушинный"

я пропускаю свет сквозь пальцы вдаль,
и свет течёт по стенам словно время
и оставляет бледную поталь
на дне зрачков свидетелей настенных.

А на улице лежит снег круглобоким одеялом с мягкой, новорожденной корочкой инея. Утро, день, вечер, ночь – зима. Январь. Пустые улицы, забывающие заснуть с рассветом фотоны фонарей, исчезнувшая с неба плёнка атмосферы, что только из-за мутного зрения младенца не можешь разглядеть вакуум Великого Ничто; или, если зимняя спячка не скашивает родителей депрессией и низким гемоглобином, оказываешься на улице, может, всё-таки видишь Его – и от этого кричишь.

И никому не можешь рассказать.

Носишь в себе свой январь, хрустальное небо, отрицательную яркость звёзд, дым, родительский сон, полумрак зала, скромный свет на полу, молчание, нити облаков, длинные сиреневые вечера, сожжённые ещё в ноябре, как спички, деревья, новогодние рисунки из прошлого века, пандусы, отсутствие ветра, мозаику советских построек, места, где гуляли родители, когда тебя ещё не было, старые керамические игрушки, стеклянные игрушки на ёлку, ёлку – наверное, в то время ещё живую, – ангину, сон, бесконечный, близкий к летаргическому, сон, отсутствие Солнца, огромную смеющуюся Луну, ту самую коробку от печенья для ниток, книжную пыль дедовской библиотеки, колючие свитера, морозную свежесть покрывал.

Невыразимая прозрачность. Потому я никогда не смогу рассказать о январе так, чтобы меня поняли: он неуловим до несуществования, тонок до абсолюта, и вместе с ним таким становлюсь я, несловесным, нефизичным, как вакуум Великого Ничто, отпечатавшийся чернотой в младенческих колючих глазах.

где сейчас ты, сашенька горчилин,
сад вишнёвый юности моей?
женщиной какой-нибудь починен?
успокоил дикую сирень?

съехал из побитой коммуналки,
а друзей, как жемчуг, разбросал?
или отвернулся вóдой в прятки,
и боишься открывать глаза?

я теперь в том городе, где ночи
ватой синтетической полны,
а любить возможно без побочек...
можно было б. не было б волны,

что твой сад, почти что лебединый,
вдруг смела в предмартовский мороз.
где сейчас ты, сашенька горчилин?
гоголь. риторический вопрос.