Уён лениво листал каналы, подбадривая себя ледяным кофе. Время давно улетело за полночь, завтра на смене он будет похож на бывалый лимон, а экран так и не озарило желанное сообщение.
— Вы там до утра, что ли, бухать собрались?
Словно в ответ раздалось пиликанье замка.
Уён скатился с дивана, запнулся о подушку, ругнулся и метнулся к двери. Как раз вовремя, чтобы поймать пошатнувшегося Сонхва.
— Ой-ёй, мой дорогой, тебя вымачивали в спиртном, что ли?
— Нет, — Сонхва повис на нём, неловко приобнял, пыхтя в шею. — Но виски это... перебор...
— Да я чувствую, — Уён оттащил его, захлопнул дверь. Они оба вздрогнули от удара. — Блядь. Ладно. Извинюсь утром перед всеми. Так, несчастье, давай разуваться.
— Нет.
— Что нет? Надо. Сейчас, вот так, — Уён усадил его на тумбу, проверил, что тот не заваливается и опустился на корточки. — Да, ботинки твои повидали сегодня жизнь. Ладно, когда нас не спасал чёрный маркер.
— Надо новые... столько надо... — Сонхва неловко нащупал своё лицо, вдавил ладони. — Но всё... будет.
— Утром расскажешь. Нам и так спать осталось с кошачий чих.
— Ты.. ждал? — Сонхва едва не завалился на него, наклонившись, почти уткнулся лбом в лоб.
— Конечно, ждал. Я же знаю этого урода Ли, вечно вливает в тебя литры, — Уён чмокнул его. Хотел чмокнуть, но Сонхва не дал ему оторваться, слегка придержав за шею.
Его губы были горячими и мягкими, горькими от алкоголя и сладкими от фруктов.
Уён медленно поднялся вместе с ним, навис, не давая встать. Придвинул к себе, прижавшись пахом к паху. И Сонхва охотно прогнулся, уступая, приоткрыл губы, приглашая.
Уён с трудом оторвался, часто дышал.
— Всё, всё, ты пьяный совсем. Пошли в душ.
— Нет.
— Хорошо, давай сразу в кровать.
— Люблю тебя, — Сонхва крепко обнял его. — Ты моё благо... слаго... — он завис.
— Я тебя тоже люблю. Поэтому давай в кроватку, — Уён помог ему встать.
По пути в спальню они были на грани падения не раз, но гантели и такая-то мать уберегли. Правда, повалился Сонхва не один, не захотел быть один и утянул Уёна следом. Принялся целовать, куда попадал и гладить через тонкую пижаму, путаясь в ней пальцами.
— Пак Сонхва, я же слабый человек! — простонал Уён.
Его полувставший член очень удачно лёг на литое бедро, и потереться хотелось до смерти.
— Всё, спи! — Уён всё-таки вырвался. И едва не сдался перед чёрными блестящими глазами и жалобно надутыми губами. — Нет. Утром. Но сейчас нет.
Сонхва приоткрыл рот, но его веки сомкнулись и он тихо захрапел.
— Вот же ты... пьянь.
Уён вздохнул, закинул его ноги на постель, кое-как накинул плед сверху.
И пошёл в душ, ругаясь и сдирая пижаму, пропахшую алкоголем, потом и парфюмом.

Прохладная вода заставила его передёрнуть плечами и тряхнуть головой. Уён повернулся спиной, привыкая, понюхал свои запястья, и да от них фонило парфюмом Сонхва.
Перед глазами сразу встало, как он лежал под ним, а губы запекло с большей силой.
Проклятье. Уён вытащил лейку, направил в горящее лицо, а потом на живот, но легче не стало. Стоило выкрутить вентиль, но... Уён вернул лейку наверх, ополоснул лицо, а потом прислонился лопатками к кафелю и прикрыл глаза.
Кожа у Сонхва после душа почти не пахнет, больше дразнит предвкушением аромата. Упругая, гладкая, словно запёкшаяся карамель. Губы всегда нежные. Розовые соски заостряются, стоит слегка потереть.
Уён закусил губу, вспоминая, вот только в субботу тот лежал на диване в шортах и растянутой кофте, разменявшей лет больше, чем им обоим, как ещё не истлела с концами. Гладкие коленки, узкие лодыжки с рисунком вен. Ровный член, очерченный складками. Выпуклые ключицы в растянутом вороте. И блядская родинка на шее.
— Ох, да в самом деле...
Уён задвигал рукой быстрее, стараясь не касаться головки, ставшей слишком чувствительной. Закусил губу, потом палец, заглушая тонкие стоны. Вспомнил, как Сонхва смотрел снизу вверх, и ахнул, кончив, ударился затылком.
— Ай... ха...
Сполз в ванну, чувствуя, как подрагивают бёдра.
Вставать не хотелось, но утро приближалось неумолимо.