Уён смотрит на слипшуюся троицу и старается не играть желваками.
Ладно, Сонхва.
Он действительно проебался как капризный ребёнок, совершенно не думая о его состоянии. Сам придурок, прям конченный дегенерат, заслужено.
Ладно, Минги.
Он всегда знал, что у него неторопливость крокодила в засаде. Крокодил никому не друг на охоте, тоже понятно. Можно объяснить себе, смириться.
Но вот Юнхо его задел.
Всегда добрый, надёжный, искренний, а оказалось, что он вообще был тем самым, блядь...
Уён раздражённо отвернулся, страдая от невозможности занять рот сигаретой.
Ещё это ссаное очередное собрание, как будто Хонджуну нравилось страдать, наблюдая, как он объебался. Вечно с этим белым до бумаги из принтера лицом и непременно сломанными вещами.
Идиот.
Загордился, наслушался старших, что "доистоин большего". Да какая в пизду разница, что Сонхва не может родить? Кого это вообще ебёт в мире, где столько детей-сирот? Да и его семья всё равно не получит продления кровной линии, если не озаботится родить себе омегу.
Вот и потерял. Молодец.
Впрочем, чья бы корова мычала.
Уён привык, что его безбожно баловали и всё прощали. Привык доверять чувствам, плыть по ним, не вынимая головы из облаков.
Он был уверен, что Сонхва стерпит всё, пока он верен ему.
Наверно, Хонджун тоже был уверен, что тот проглотит, слишком затюканный миром.
Выходит, оба сволочи, да?

— Почему бы нам, двум бывшим, не выпить?
Уён даже не спршивает, просто заваливается в номер, достаёт из пакета абсент, мартини и дорогущий японский виски.
Настоящий план-капкан.
— Уён... — Хонджун звучит устало, держит открытую дверь. — У меня нет на это времени, работы ещё вагон, и...
На столе и вправду собрана эдакая походная студия. А ещё море записок, замятый до неприглядности ежедневник, пять стаканчиков кофе и огрызок сэндвича из автомата на этаже.
— И жрал ты последний раз, когда король из яйца вылупился, ага.
Уён плюхнулся в кресло и открыл приложение отеля для доставки в номер.
— Уён...
— Тц. Не буду я тебя мучить овощами, закажем побольше мясного. Как раз к выпивке.
— Мне нужно закончить сэмплы.
— Да какая работа, пока твои яйца так звенят, что слышно на всё здание? — Уён закинул ногу на ногу. — Или это тоже для сэмпла? Тини оценят.
Он знает, как красив. Не нежно, не эстетически, не отстранённо. Он красив животно: каждая линия дышит жизнью и сексом. И он довёл своё тело до абсолютного апогея этого впечатления.
— Моя личная жизнь...
— Твоя личная жизнь спит с двумя мемберами, благополучно о тебе забыв. Пора это признать. У него метки на шее, сразу две. Прямо поверх железы, — Уён дёргает ворот вниз и с удовольствием показывает на себе.
Хонджун тяжело сглатывает, снова ломает ручку и глупо смотрит на осколки.
Он хорошо играет мелкого и неловкого, почти вжился в этот образ, чтобы смягчать себя для команды и фанатов, но альфа есть альфа. И Уён помнит, какой тот под этими слоями притворства.
— Видишь, всё трещит по швам, — он плавно встаёт, убирает с его ладони осколки, вытирает антибактериальной салфеткой. — Скоро будешь пугать тини на фанколлах, весь образ насмарку. Совсем равновесие потерял.
— Уён, мне не до твоих игр.
— Откуда ты знаешь? Ты со мной никогда не играл.

Пьяный Хонджун много плачет.
Слёзы бегут по его лицу, рот слегка приоткрыт, иногда он весь сжимается и шипит как мячик, тщетно пытающий удержать воздух.
Это выглядит просто нелепо. Должно выглядеть.
Особенно снизу, с задранными на плечи ногами.
Уён прикуривает сигарету, за ней вторую, вставляет её в искусанные губы. Медленно размазывает по своему животу эакулят. Член так налит, что ему почти больно.
Жасмин и яблоневый цвет смешиваются с горьковатым дымом, разливаются по комнате сладкой духотой. Воздух словно слегка дрожит возле ночника.
— Всё хорошо, хён.