— Ваш обед.

Макаку повезло наткнуться на таверну. В оборванном, тряхлявом кармане ещё оставалась пара монет, но Макак уже плохо помнил, как заработал их.

Голову давило железом, несдержанно вталкиваясь. И перед глазами плыло.

Макак не различал, какое сейчас время, сколько он был мёртв и жив. Дни смешались в единую кучу. Лишь вкус кислотного железа во рту и ощутимая боль ещё напоминали, что он жив.

От вида еды, честно, тошнило.

От первой ложки его чуть не вырвало. Следующую Макак пихал в себя насильно — ещё и ещё, пока просто потерял вкус и заглатывал, не прожёвывая.

Тарелка была пуста за минуту. И ещё дырявое горло Макака болело. Он кашлял, но не мог даже отхаркать ком крови и желчи.

И лишь вытер слюну на губах, усмехнувшись впервые за, наверное, год или два.

— Паршиво.

Макак не чувствовал мерзкого вкуса. Лишь насыщение, как от песка, что черпаешь руками, задыхаясь глотая.

И всё-таки это была еда. Как не взгляни — серое месиво без вкуса, запаха, цвета.

Макак больше никогда не сможет испытать вкус еды. Может, и к лучшему.

Но всё-таки это было приятно. То, что делает живым.

То, что вызывает слёзы со смесью крови над опустевшей тарелкой.