Сегодня по заданию общества "Знание" я провел творческую встречу в ростовской гимназии 76. О чем я могу рассказать детям, кроме поэзии? Но когда заходили малыши из 7 и 5 классов, мне стало страшновато. Однако получилось очень легко, душевно и трогательно. Их простые и искренние вопросы порой были гораздо глубже взрослых, культурных. Накануне я полистал свои книжки с мыслью: а что я могу прочесть в школе. И понял, что почти ничего, кроме полусказочной книжки "Чистое поле". Жаль, что всего 40 минут, нам всем хотелось продолжать.

На семинарах для поэтов очень популярна «критика мелочей»: неудачная рифма, нелогичное выражение, неожиданное просторечие, темное словосочетание – в этом нагнетании придирок при желании можно зайти очень далеко, и я это регулярно наблюдаю. Я же провожу всегда другую линии: если стихотворение слабое, зачистка всех этих мелочей ему не поможет, если сильное – все это тоже не имеет значения. А что-то действительно легко поправить.

Мне кажется, что стихотворение получается тогда, когда в него получается заложить драматический узел, который сам собой считывается и даже завладевает читателем. Сюжетные и жанровый схемы не работают сами по себе, потому что художественный образ не схема, а организм. Он продуцирует смыслы, которые в него не закладывали. Образ способен жить своей смысловой жизнью. И если образ есть, если он состоялся, то какие-то формальные решения правильнее оценивать с точки зрения того, дают ли они что-то этому образу, помогают ли ему еще сильнее пульсировать в качестве энергетического сгустка. И в этом смысле любой «недостаток» может работать на такой образ.

Представьте, что к вам подходит человек и говорит, что ему не нравятся ваши уши. Или подбородок. Он бы рекомендовал вам переделать ваши уши, чтобы вы ему больше нравились. Иногда, кстати, эта чудовищная логика работает, и общественности удаётся убедить современного человека в том, что нос надо выпрямить, а и без того прекрасные губы - надуть. Но в целом нам как бы интуитивно понятно, что логика эта неверна, что уши – часть человека, и ценность ушей определяется ценностью человека, нашего к нему отношения, и что неидеальные уши в прекрасном человеке столь же прекрасны, как и он сам. Ну вот и о стихах что-то такое тоже можно сказать.

День поэзии я праздновал так - сидел весь день, паковал и отправлял по стране антологию современной поэзии, которую мы получили из типографии два дня назад. За сегодняшний день удалось разослать по стране около 50 килограммов современной поэзии. С праздником, друзья!

Журнал "Новый мир" опубликовал в несколько доработанный виде мою статью о ростовском поэте Леониде Григорьяне, избранное которого Prosodia выпустила в 2025 году. Полностью статью можно прочесть вот тут.

Леонид Григорьян (1929 — 2010) — подчеркнуто ростовский поэт второй половины XX — начала XXI века, который по уровню написанного вполне мог бы быть представлен отдельным томом в «Библиотеке поэта» — самой статусной книжной серии в России, в которую при жизни никто не попадает. Этот поэт достоин того, чтобы его открыло новое поколение читателей.

С одной стороны, перед нами очень важный поэт для понимания культурной среды в Ростове-на-Дону второй половины XX века, и восприятие региональной литературной истории связано с тем, насколько мы понимаем творчество Григорьяна. С другой, перед нами просто поэт крупный, поэт, органично принадлежащий своему поколению — первому советскому поколению, которому удалось вернуть русскую поэзию к ее истокам, восстановить преемственность в ее развитии. Но в этом коллективном портрете у Леонида Григорьяна свое лицо, свой исполненный драматизма художественный мир, масштаб которого, будем надеяться, со временем будет становиться все очевиднее.

Ответственность перед столом
Из цикла "Исчерпывающие предложения"

Первые десять лет, икеевский стол, не берегли мы тебя, не ценили, поскольку, прости, но в сущности ты дешевка, ну, может, не самая, все-таки ты из дерева, не из опилок, но все равно, и таким надо пользоваться, просто драть три шкуры, потом заменять на другой, это в природе вещей - и вот ты стоишь через четырнадцать лет в шрамах от наших бездумных ножей, моему сыну сейчас тоже четырнадцать лет, повседневная жизнь семьи едва не изуродовала тебя, кое-где это не просто порезы, кажется, что уже снят верхний слой древесины, и в принципе можно представить тот день, когда истончившаяся нашими заботами столешница наконец прорвется и наступит окончательная смерть, смерть стола - но что-то с нами произошло, этим утром я подложил дощечку, когда резал хлеб, так делают все, когда дорожат столами, но я это сделал впервые, впервые я думал, что мы тут с тобой, похоже, надолго, что мне больше нечем тебя заменить и что я не хочу тебя заменять, и поэтому надо беречь друг друга, и последнее обязательство ты можешь даже не брать в голову или куда ты там берёшь это все - потому что мне не в чем тебя упрекнуть, стол, а вот я постараюсь быть к тебе чуть добрее.

#предложения

Они не составляют партий и сообществ, они не устраивают манифестаций и часто ведут образ жизни одиночек. Они — незаметные представители парадигмы художественного мышления, которой уже более века. Их роль в современном литературном процессе чрезвычайно важна — возможно, это главная мысль не только данной вступительной заметки, но и предлагаемой читателю антологии в целом. Чтобы главное послание этих людей считывалось, не терялось в современном литературном процессе, чтобы поддержать этих людей и их дело, мы затеяли проект, привлекающий внимание к определённому типу художественного сознания XX века, который уже вполне исследован, но ещё не стал общепринятым. Он уже более двух десятилетий назад получил название неотрадиционализма.

Вот эта моя заметка статья открывает антологию «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов», выпущенную журналом Prosodia.

https://prosodia.ru/catalog/shtudii/neotraditsionalizm-kak-miroponimanie-ob-odnoy-khudozhestvennoy-paradigme-v-poezii-pervoy-chetverti-x/

[другой]

Здравствуй, я твой другой.
Доступ ко мне закрыт.
Я не дружу с головой,
как тебе мир говорит.

Я уже сорван со стен.
На лежащем все больше ран.
Уползаю пока, чтоб затем
обогащать уран.

От меня идет запах дурной.
Не любили меня никогда.
И тем не менее - твой другой.
И над нами горит звезда.

#чистоеполе

Ловлю себя время от времени, что между несколькими сообщениями по работе вдруг просыпаюсь на обеде в столовой, когда подошла моя очередь делать заказ, - и понимаю, что успел в этом ничтожном промежутке погрезить, успел увидеть существенный поворот образа, который бродит в сознании некоторое время, понимаю, что ухватил очередное его колено – и я торжествую, пока мне накладывают винегрет.

Это переживание кажется мне довольно глубоким.

Потому что оно противопоставлено романтическому представлению о гении, в котором не может быть ничего обыденного, который презирает повседневность и обывателя. Напротив – оно находит творческую среду в самом низу жизни, и сама эта возможность, этот баланс, соседство самого незначительного и самого значительного поражает и как воплощенный идеал, как образ жизни, в которой всему есть место, и ни для чего эта жизнь не закрыта. И при этом носитель этой самой жизни – человек в очереди, то есть – любой, полная противоположность гения, обессмысливающая необходимость гениев.

Поэтов, уважающих традицию, любят выставлять едва ли не стариками-сталинистами. А вот почитайте, как глубоко тему "Современный поэт и традиция" осмысляют поэты поколения миллениалов - это по меньшей мере должно рвать некоторые шаблоны, созданные теми, кто хотел бы, чтобы нас просто не было. Мне кажется, идея провести опрос поэтов в процессе подготовки антологии "Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов" была удачной.

Исследователь авангарда Михаил Павловец с высоты пьедестала в Высшей школы экономики ставит на место человека, зарвавшегося настолько, что выпускает антологию со своим предисловием, полагая, что что-то там понимает о современной поэзии. Оцените красоты чванливого стиля.

Тезис о том, что существует целый пласт современной поэзии, связанной отношениями с традицией, вызывает у истинного знатока поэзии настоящий гнев. "Это конфронтация", - говорит Павловец. "Это манипуляция", - отвечаю я специалисту. Потому что никто никогда не заявлял, что авангарда или ангажированного искусства не существует, - а вот свидетельств отрицания и дискредитации неотрадиционалистской линии в поэзии более чем достаточно. Это не конфронтация - от ответ на вашу манипуляцию. И он был неизбежен. Мы боремся за собственное право на существование. Эта цель благородна, она неоспорима, я считаю.

Павловец пишет, что я путаю социологию и типы художественного сознания. Ну что вы, я тоже читаю книжки. Просто вами же социология используется для обоснования ведущего типа художественного сознания в современной поэзии - такого, какой вам нужен. А вас поймали на манипуляции. Возмутительно, конечно.

Ничего, говорит, кроме силлаботоники не предложили для опознания неотрадиционализму. Ну что тут скажешь. А вы ищите прямо в тексте статей, загляните в другие, изучите вообще литературу по предмету - и обрящете.

Надо было бы быть совсем недалеким, чтобы позволять себе такие высказывания, как предисловие к антологии, от своего одинокого несущественного я. Но антология и стоящая за ней исследовательская традиция - это не мои личные амбиции, я всего лишь собрал очевидное. И гнев этот показательный - не совсем на меня. Ну ничего, гнев - известная стадия переживания болезненных процессов. Хотя лучше бы задаться вопросом: а почему они для вас такие болезненные? Можно было бы и порадоваться за современную поэзию, как это делают в эти дни многие. Я никогда столько писем поддержки не получал на самом деле - тем и живы, как говорится.

У меня вышла статья "ЯВЛЕНИЕ БРОДСКОГО ИЗ СУММЫ ПОЭТИК" по итогам доклада, который я делал на конференции "Вокруг Бродского", в прошлом году ее провел музей "Полторы комнаты". Статья войдет и в сборник по итогам конференции, он выйдет к маю.

Эта статья о том, как научно описать процесс превращения Бродского в большого поэта. Что, собственно, такого с ним произошло?

"Думаю, вопрос о том, был ли Бродский большим поэтом на момент суда над ним в 1964 г., когда он, мало кому известный, однако, выступал для мирового сообщества в роли поэта, которого судит советское государство, и во Франции по радио шла пьеса, созданная по тексту стенограммы суда, – это вопрос как минимум дискуссионный. Роль поэта уже исполнялась, но самому поэту еще только предстояло раскрыть себя в полной мере. И совершенно очевидно, что Бродский большим поэтом стал. А раз стал – то в какой момент? И что это значит – стать большим поэтом?"

Сегодня закончили всероссийскую конференцию "Неотрадиционализм в литературе 2026", она три дня проходила в ИФЖиМКК ЮФУ при поддержке Prosōdia. Более 50 докладов, все доклады, которые я слышал, обсуждались, то есть все по-серьезному. Нам повезло заполучить на мероприятие крупнейшего литературоведа Валерия Игоревича Тюпу, в разговорах с которым намечались новые перспективы погружения в тему. Искренне рад, что это проходило в Ростове и я там был.

Закончил два месяца назад, дал отлежаться.

Трагедия жажды

Пустые ведра – чем наполнить их,
когда они уже полны мгновеньем?
Их пустота взыскует наполненья –
душа взыскует: водянистый миг
должно дополнить откровенье...

Я серость презирал, а мир казался сер.
Добытый в нем огонь предметом культа
стал для меня. В далеких закоулках
я находил, что жечь – и был немилосерд
сошедший из окурка.

Избыток сил как летний сад взращен,
но сила в цвете не находит дела,
и в любованьи ликом, телом,
фантазии о сладком ниочем
вдруг обнаружатся ее пределы.

Сквозит сквозь брешь чувствительности страсть,
самозабвенья тайна отдаваться
большой, лишенной соразмерных граций
стихии, тайна открывает пасть,
чтоб впредь всю жизнь ее бояться.

Мы развиваем ум, пока вдруг он,
созрев, не сознает масштабов фальши,
и то, что происходит дальше –
апломб попытка проглотить как ком
и успокоить пострадавших.

Обманывает чувство полноты
обиднее всего – слышны рыданья,
способные не зданья – мирозданье
расшатывать, лишать мечты,
вскормленной жаждой обладанья.

Я помню, так любил, что был готов
убить, и ужас весь не сразу как-то
до мозга доходил, но я от акта
бежал. Как вышло, что сама любовь?..
И предстояло заново по фактам.

И вот лежащий мир раскрыт во зле.
Красавица дрожит, лицо руками
закрыла. Мысли возникали
её утешить, но огня в золе
уж нет. Мы больше не огня искали.

Взлетает в небо крупной песней рок,
и там дыра, где рвался, грудь раздвинув.
В полете песня расплетает спину
певца как тонкий свитерок –
не дай той птице нас покинуть.

Блажен, чью жажду полнота была
не в силах утолить – и разливалась,
кто каплей, что от чаши оставалась,
стремленья осмотрев дела,
напился – и благодарит за малость.

Поэзии плохо без сакрального. По большому счёту, она не может себя реализовать, не изобретая заново этого мироощущения. Примечательно, что для древнего сознания причастность явления к сфере сакрального была условием для признания реальности явления. А причастность к сакральному — это определённое место в космосе, расчерченном по образу мирового древа или позднейших символов, впитавших идею миропорядка, космоса.

Сегодня поэзия пересоздаёт пространство сакрального. Космос стал проблемой. Мы повсеместно окружены явлениями, лишёнными сакральности. Они как бы существуют сами по себе и не сообщают нам ни о каком космосе. Более того, они могут быть встроены в механизмы эксплуатации, угнетения и насилия, которые подчёркивают свою антисакральную природу. Но наивная сила поэзии состоит в том, что она по умолчанию считает достойными не только жизни, но и спасения любое место и любую душу, в которых она возникает. Поэтому для неё пространство мировой давильни не может быть космосом, поэзия отрицает антисакральный мир, в котором никто не может быть спасён. Поэзии не нужен мир, в котором невозможно и немыслимо спасение. Поэтому она всякий раз пересоздаёт высшую реальность, выгораживая в хаосе пространство космоса.

Из книги "Зачем поэзия"

Христос воскресе! С праздником!