Думаю, каждый пишущий регулярно оказывается в одной и той же ситуации, когда он, написав несколько строк, останавливается, поскольку просто не понимает, понятия не имеет, что должно быть дальше. Просто нет никаких вариантов. Как правило, этот момент означает, что художник подошел к границе того достаточно ограниченного пространства, которое освещается светом сознания. Дальше – темнота и неизвестность. А стихотворение только началось. Умением художника работать на этой границе во многом определяется его состоятельность.

Для меня сама эта ситуация, в которой художник в недоумении покусывает перо, – прекрасная эмблема человеческой ограниченности. Из этой ситуации художник должен как-то выходить. Он вынужден делать выбор.

Например, он может отвернуть от этой границы и продолжать двигаться по освещенному пространству, формулируя тезис за тезисом. В результате высказывание, претендовавшее стать поэзией, мутирует в сторону доклада. Доклады тоже бывают хорошими, но поэзии ими не заменить.

Оказавшись на границе, можно также поставить чувственную многозначительную точку: мол, «вдыхаю гнилье отлива»...

Или остановиться, расположиться на самой этой границе с незнаемым в готовности пожить здесь некоторое время, которое может оказаться довольно продолжительным. Меня лично интересуют только те стихи, создание которых требует пересечения границы, за коей не столько темнота, сколько я был не способен что-либо различить.

Я был не способен, а потому – несвободен. Я оказался в тупике художественного образа, который очень сильно напоминает и жизненный тупик, но я не бросаюсь из него бежать – я выбираю пожить с ним, в нем.

Образ, шевельнувшийся в художнике, отправляет его в путь, конечного пункта назначения которого тот не знает. Чувство, что ты на этом приоткрывшемся пути сам способен сделать буквально два шага, озадачивает. При этом ценности пути, открывшегося сразу, когда тебе оставалось бы только встать и пройти его, выглядела сомнительной. Усилие или опыт преодоления, оказывается, имеют определяющее значение. Образ, который ставит художника в тупик - это именно тот образ, которого он больше всего искал. Сразу после своего появления, обозначения в пространстве языка образ демонстрирует художнику ограниченность его сознания. При этом именно образ и претендует быть средством преодоления этой ограниченности – способом обретения свободы.

Располагаясь пожить некоторое время на границе, поэт как бы переключает режим существования с активного, волевого на пассивный, воспринимающий. Воля действовать теряет смысл. Осуществление воли немедленно сказать равносильно провалу всей операции. Потому что, когда нечего сказать, сказать можно только глупость, которая воспрепятствует развитию образу.

На этом этапе поэт уже как бы слышит голос этого еще не реализованного образа. Оказывается, что это самостоятельная целостность, в каком-то смысле личность, органика которой сама подскажет дальнейшее.

Вообще в этом состоянии оказывается, что голосов, которые художник может слышать, довольно много. Голос образа, голос Другого, разговор с которым и создает образ, голос ритма и других используемых форм, голоса предшественников, писавших на ту же тему… Воля теперь направляется в другую сторону – на расширение культурного кругозора, на увеличение количества голосов, которые художник способен различать.

Ситуация в современности в литературном процессе всегда такова, что, каким бы ни был твой кругозор, всегда находятся люди, которые произносят какие-то непонятные идеи и называют какие-то незнакомые имена. Эта ситуация принципиально неустранима. Единственная точка, в которой мы могли бы встретиться, - разговор о классике, о стихах, которым место в каноне. Именно в этом предназначение классики - чтобы мы где-то встретились.

Прощание с друзьями

Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам в том лучшем мире,
где ноги вытирают по любви,
от широты души в прямом эфире?

Я даже проводов родных мотку
ищу слова, исполненные боли.
Могу ли я понять вас? - Я могу.
По-человечески. Никак не боле.

Кто скажет мне, как отделить
оскал медведя от любви медведя?
Я одолел желание валить
уж тем, что никогда его не ведал.

Я ухожу лежать на глубину,
я буду залегать как любвеносный,
запас страны, которая в войну
последние уж вводит сосны.

О, отчужденье стало для ума.
элитным фитнесом, его основой.
Подьезда стены, хлопоты, зима
нас гонят из страны, деревни, дома.

Я был везде, откуда вы теперь,
не присылаете свои приветы.
Я видел пир и мир, я трогал перл,
я знаю иностранные приметы.

Все это ерунда. Свое бубнить,
кивать, ворчать и ждать момента,
сужденья изрекать, теряя нить -
вот счастье, вот права! У вас их нету.

Когда вотще ползешь на животе
средь добрых глаз в лучах, слезах и пене
за годом год вдоль милых серых стен,
приобретают вес и наши пени.

Не существует ядовитых слов,
способных осквернить тропинку к дому,
протоптаны бетон, акации, стекло,
слеза идет пейзажу городскому.

И долго чаши, видно, круговой
в природе обнаружить будет трудно,
но в глубине зову я всей душой
вас вестью благодушной, безрассудной.

Вышла моя первая публикация в нью-йоркском журнале "Интерпоэзия", три экспериментальных вещи из цикла "Сентиментальная геопоэтика", которые балансируют на стыке поэзии и прозы. Вот тут вся подборка. Целиком очерки не влезают, даю отрывок.

ПРОСТУПАЮЩИЙ КРИТ

Сначала была пещера, которая вынашивала нечто бесформенное, но ничего не знала о времени, иначе управилась бы быстрей. Туда теперь возят экскурсии. Они все выходят и удивляются: «Такая маленькая?» Однако первый выход из пещеры состоялся где-то тут.

Горы выглядят как строительный мусор, из которого менеджеры нескольких тысячелетий вытаскивали все ценное. Прочесали всю толщу несколько раз, говорят, находили и золото, и бронзовые ножики, и что-то из посуды – все, что нашли, увезли. Но горы остались, можно еще покопаться.

Осталось только несколько следов от языка. В его отсутствие приходится учиться объясняться всякой всячиной. Пчелками на цепочке, шлепанцами с быком, завитушками в форме лабиринта. Вступи в диалог с культурой – купи какую-нибудь побрякушку.

Мы, просравшие еще не все, приехали обмениваться опытом с просравшими гораздо больше.

Источник жизни стоит искать где-нибудь ближе к вулканам. Жизнь, говорят, – один из продуктов горения магмы.

В нашем понимании это даже не земля – пыль да камни. Но что здесь только не растет – принять это трудно. Терракотовая порода проглядывает на срезах, земля будто бычья кровь. Мы пашем, чтобы выдоить черноземы, а в то же самое время камни где-то дают второй урожай. Где справедливость? Виноделы дают объяснение: лучшее вино из той лозы, которая страдала. Возможно, эти дары – за страдания.

То ли все кончилось до того, как приплыли греки, то ли оттого, что они явились. Ничего нет для себя, все оставшееся чужое. Греки достроили письменность, арабы поставили стены, венецианцы – порт и судоверфи. А прошлое этих мест выдумали британцы. По обочинам олеандры гостями оставлены в утешение.

Белый свет – как бы сказать? – он – общий. И все, на что он падает, будто утренняя заря, немного светится изнутри. Нечто, принявшее свет, еще помнит касания, оно еще не совсем общественная ценность, но уже форма, уже красота. Этот сюжет останется здесь навсегда.

Оливковое масло, оливы со специями, варенье и желе из маслин. Оливковые ветви на орнаментах, картинах, весь пейзаж из них. Маска из масличной пасты. На ложе из оливы прошибает масляный пот. Жилища из косточек прорастают…

Хочется простоты, надежного основания для спокойного прозябания. Но в ложах многоярусного пейзажа слишком много знакомых лиц. Они наплывают, как здоровенные рыбы в океанариуме Ираклиона. И поворачивается древний глаз, зафиксировавший тебя. Кто ты? Откуда я тебя знаю?

Распускающийся цветок обращается в чашку, не переставая цвести. Вещи не хотят расставаться с животным, растительным миром, их породившим. Вещи помогают ему ухаживать за нами, соблюдая меры гигиены и безопасности.

И постоянная тень быка. Чувство присутствия божества, не умиравшего на кресте, не знающего о небе. Мирно пасущегося среди смертных коров, съедаемого на завтрак, торжественно приносимого в жертву, но неуязвимого, воскрешаемого лабиринтом.

Да, наконец, лабиринт. Раздвигая шторки мифа, обнаруживаешь дом. Это был просто дом с большим количеством комнат. Можно повернуть не туда и не вовремя. Ну и что? Это жизнь. Это просто такая жизнь. Назвать это лабиринтом могло лишь существо другой культуры. В которой представление о жизни гораздо примитивней.

За тысячу лет ни одной войны. Десятки тысяч человек, живущих под одной крышей. Семейное государство. Тайна утеряна, смыта – а может быть, просто укрыта – гигантской волной, вызванной извержением неподалеку новых объемов жизни в других ее формах. В форме завоевателей, в частности. Этой волне, и только ей, местные и проиграли. Остальных победили миром. Тайна утеряна, но обозначена четко.

Разве мы создали что-либо сопоставимое с морем или выступами камней? Только дороги, привалы возле дорог, только строительный мусор и ветошь для розжига. Весь прогресс, как газета, кладется под задницу на камень, чтобы не застудить...

Сообщаю всем участвующим, поддержавшим и заказавшим: Антология "Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов" отпечатана и в данный момент уже находится на пути в Ростов-на-Дону. Надеемся до конца недели получить. Предзаказ можно оформить вот тут.

Сегодня по заданию общества "Знание" я провел творческую встречу в ростовской гимназии 76. О чем я могу рассказать детям, кроме поэзии? Но когда заходили малыши из 7 и 5 классов, мне стало страшновато. Однако получилось очень легко, душевно и трогательно. Их простые и искренние вопросы порой были гораздо глубже взрослых, культурных. Накануне я полистал свои книжки с мыслью: а что я могу прочесть в школе. И понял, что почти ничего, кроме полусказочной книжки "Чистое поле". Жаль, что всего 40 минут, нам всем хотелось продолжать.

На семинарах для поэтов очень популярна «критика мелочей»: неудачная рифма, нелогичное выражение, неожиданное просторечие, темное словосочетание – в этом нагнетании придирок при желании можно зайти очень далеко, и я это регулярно наблюдаю. Я же провожу всегда другую линии: если стихотворение слабое, зачистка всех этих мелочей ему не поможет, если сильное – все это тоже не имеет значения. А что-то действительно легко поправить.

Мне кажется, что стихотворение получается тогда, когда в него получается заложить драматический узел, который сам собой считывается и даже завладевает читателем. Сюжетные и жанровый схемы не работают сами по себе, потому что художественный образ не схема, а организм. Он продуцирует смыслы, которые в него не закладывали. Образ способен жить своей смысловой жизнью. И если образ есть, если он состоялся, то какие-то формальные решения правильнее оценивать с точки зрения того, дают ли они что-то этому образу, помогают ли ему еще сильнее пульсировать в качестве энергетического сгустка. И в этом смысле любой «недостаток» может работать на такой образ.

Представьте, что к вам подходит человек и говорит, что ему не нравятся ваши уши. Или подбородок. Он бы рекомендовал вам переделать ваши уши, чтобы вы ему больше нравились. Иногда, кстати, эта чудовищная логика работает, и общественности удаётся убедить современного человека в том, что нос надо выпрямить, а и без того прекрасные губы - надуть. Но в целом нам как бы интуитивно понятно, что логика эта неверна, что уши – часть человека, и ценность ушей определяется ценностью человека, нашего к нему отношения, и что неидеальные уши в прекрасном человеке столь же прекрасны, как и он сам. Ну вот и о стихах что-то такое тоже можно сказать.

День поэзии я праздновал так - сидел весь день, паковал и отправлял по стране антологию современной поэзии, которую мы получили из типографии два дня назад. За сегодняшний день удалось разослать по стране около 50 килограммов современной поэзии. С праздником, друзья!

Журнал "Новый мир" опубликовал в несколько доработанный виде мою статью о ростовском поэте Леониде Григорьяне, избранное которого Prosodia выпустила в 2025 году. Полностью статью можно прочесть вот тут.

Леонид Григорьян (1929 — 2010) — подчеркнуто ростовский поэт второй половины XX — начала XXI века, который по уровню написанного вполне мог бы быть представлен отдельным томом в «Библиотеке поэта» — самой статусной книжной серии в России, в которую при жизни никто не попадает. Этот поэт достоин того, чтобы его открыло новое поколение читателей.

С одной стороны, перед нами очень важный поэт для понимания культурной среды в Ростове-на-Дону второй половины XX века, и восприятие региональной литературной истории связано с тем, насколько мы понимаем творчество Григорьяна. С другой, перед нами просто поэт крупный, поэт, органично принадлежащий своему поколению — первому советскому поколению, которому удалось вернуть русскую поэзию к ее истокам, восстановить преемственность в ее развитии. Но в этом коллективном портрете у Леонида Григорьяна свое лицо, свой исполненный драматизма художественный мир, масштаб которого, будем надеяться, со временем будет становиться все очевиднее.

Ответственность перед столом
Из цикла "Исчерпывающие предложения"

Первые десять лет, икеевский стол, не берегли мы тебя, не ценили, поскольку, прости, но в сущности ты дешевка, ну, может, не самая, все-таки ты из дерева, не из опилок, но все равно, и таким надо пользоваться, просто драть три шкуры, потом заменять на другой, это в природе вещей - и вот ты стоишь через четырнадцать лет в шрамах от наших бездумных ножей, моему сыну сейчас тоже четырнадцать лет, повседневная жизнь семьи едва не изуродовала тебя, кое-где это не просто порезы, кажется, что уже снят верхний слой древесины, и в принципе можно представить тот день, когда истончившаяся нашими заботами столешница наконец прорвется и наступит окончательная смерть, смерть стола - но что-то с нами произошло, этим утром я подложил дощечку, когда резал хлеб, так делают все, когда дорожат столами, но я это сделал впервые, впервые я думал, что мы тут с тобой, похоже, надолго, что мне больше нечем тебя заменить и что я не хочу тебя заменять, и поэтому надо беречь друг друга, и последнее обязательство ты можешь даже не брать в голову или куда ты там берёшь это все - потому что мне не в чем тебя упрекнуть, стол, а вот я постараюсь быть к тебе чуть добрее.

#предложения

Они не составляют партий и сообществ, они не устраивают манифестаций и часто ведут образ жизни одиночек. Они — незаметные представители парадигмы художественного мышления, которой уже более века. Их роль в современном литературном процессе чрезвычайно важна — возможно, это главная мысль не только данной вступительной заметки, но и предлагаемой читателю антологии в целом. Чтобы главное послание этих людей считывалось, не терялось в современном литературном процессе, чтобы поддержать этих людей и их дело, мы затеяли проект, привлекающий внимание к определённому типу художественного сознания XX века, который уже вполне исследован, но ещё не стал общепринятым. Он уже более двух десятилетий назад получил название неотрадиционализма.

Вот эта моя заметка статья открывает антологию «Поэзия неотрадиционализма: три поколения современных поэтов», выпущенную журналом Prosodia.

https://prosodia.ru/catalog/shtudii/neotraditsionalizm-kak-miroponimanie-ob-odnoy-khudozhestvennoy-paradigme-v-poezii-pervoy-chetverti-x/

[другой]

Здравствуй, я твой другой.
Доступ ко мне закрыт.
Я не дружу с головой,
как тебе мир говорит.

Я уже сорван со стен.
На лежащем все больше ран.
Уползаю пока, чтоб затем
обогащать уран.

От меня идет запах дурной.
Не любили меня никогда.
И тем не менее - твой другой.
И над нами горит звезда.

#чистоеполе

Ловлю себя время от времени, что между несколькими сообщениями по работе вдруг просыпаюсь на обеде в столовой, когда подошла моя очередь делать заказ, - и понимаю, что успел в этом ничтожном промежутке погрезить, успел увидеть существенный поворот образа, который бродит в сознании некоторое время, понимаю, что ухватил очередное его колено – и я торжествую, пока мне накладывают винегрет.

Это переживание кажется мне довольно глубоким.

Потому что оно противопоставлено романтическому представлению о гении, в котором не может быть ничего обыденного, который презирает повседневность и обывателя. Напротив – оно находит творческую среду в самом низу жизни, и сама эта возможность, этот баланс, соседство самого незначительного и самого значительного поражает и как воплощенный идеал, как образ жизни, в которой всему есть место, и ни для чего эта жизнь не закрыта. И при этом носитель этой самой жизни – человек в очереди, то есть – любой, полная противоположность гения, обессмысливающая необходимость гениев.