В январе 2020 мы, утирая слёзы, вышибленные неурочным веденецким солнцем, искали возле Святой Маргариты мост, на котором стояла у Ходасевича синеглазая англичанка. И сошлись на том, что, скорее всего, вот этот, от аптеки к Пантелеймоновской церкви (да, я могу написать Сан-Панталон, но вы же первые захихикаете, как детсадовцы).

Мостов в округе три, но один ведёт в не самый туристический квартал, у другого перила сплошь металлические, нет того серого камня, на который опиралась англичанка, а здесь — пожалуйста, и тебе виды, и тебе каменные тумбы ограждения.

Зачем вообще взялись искать?

...Тогда-то
Увидел я тот взор невыразимый,
Который нам, поэтам, суждено
Увидеть раз и после помнить вечно.
На миг один является пред нами
Он на земле, божественно вселяясь
В случайные лазурные глаза.
Но плещут в нем те пламенные бури,
Но вьются в нем те голубые вихри,
Которые потом звучали мне
В сияньи солнца, в плеске черных гондол,
В летучей тени голубя и в красной
Струе вина.
И поздним вечером, когда я шел
К себе домой, о том же мне шептали
Певучие шаги венецианок,
И собственный мой шаг казался звонче,
Стремительней и легче. Ах, куда,
Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце,
Когда тяжелый ключ с пружинным звоном
Я повернул в замке? И отчего,
Переступив порог сеней холодных,
Я в темноте у каменной цистерны
Стоял так долго? Ощупью взбираясь
По лестнице, влюбленностью назвал я
Свое волненье. Но теперь я знаю,
Что крепкого вина в тот день вкусил я —
И чувствовал еще в своих устах
Его минутный вкус. А вечный хмель
Пришел потом.

День рожденья Ходасевича нынче.

Сегодня день рожденья Йона Бауэра, которого я очень люблю.

А эту акварель 1907 года, "В огромный мир", особенно.

Всё в русской литературе можно выкрутить до упора вправо, довести до абсурда, самопародии и разрушения — всё, кроме Пушкина. И дело не в совершенстве, о совершенстве можно спорить, дело в одновременной подвижности и упорядоченности, в структурной незамкнутости, которая всё вберёт и организует, сделает частью себя, продолжится. Дай Александру Сергеевичу хоть немецкую романтическую новеллу, хоть Вальтер-Скотта, хоть боярина Георгия, хоть бы, вот, и смартфон, освоит, присвоит, и всё заработает.

С русским языком та же история. Всё обрастит префиксами и суффиксами, обустроит, пустит в дело. Прескриптивист, рыдающий о поруганной норме, по-человечески понятен, ему можно сочувствовать, у каждого из нас найдётся своё кофе, свой варик, от которого подёргивается багровой тьмой зрение, но язык возьмёт одно и отбросит другое, и так бесконечно, пока жив.

За это ощущение подлинной жизни мы их так и любим, обоих, друг без друга немыслимых.