В день Вознесения, часов около трёх пополудни, чрез Чёрные ворота в Дрездене стремительно шёл молодой человек и как раз попал в корзину с яблоками и пирожками, которыми торговала старая, безобразная женщина, — и попал столь удачно, что часть содержимого корзины была раздавлена, а всё то, что благополучно избегло этой участи, разлетелось во все стороны, и уличные мальчишки радостно бросились на добычу, которую доставил им ловкий юноша...

Так начинается одна из лучших в мире историй одного из лучших в истории рассказчиков.

Злополучный студент встретится с прелестными моими кузинами и бесценным дядюшкой, произойдут события поистине удивительные и волнующие, и регистратор Геербранд явится к конректору Паульману по морозу в шёлковых чулках, это важно, потому что всех ожидает блаженство — на свой лад, на свой лад.

Но начинается всё сегодня, в день Вознесения. Вы ещё успеваете уронить в торговых рядах корзину яблок, отдать проклятой бабе все свои деньги и сесть под бузинным кустом в полном одиночестве, оплакивая своё невезение.

Именно тогда всё и произойдёт.

За что я люблю нашу науку, — филологию, филологию — так это за возможность выйти из режима придыхания "это святоэ!". Никакую подлинную святость исследованием структуры и контекста не демонтируешь, знание того, что идеи не падают с неба, не мешает ни вере, ни любви. Они, вера и любовь, вообще легче дышат на свободе, на свету и на твёрдой почве.

Филолог — тот, кто исходит из любви, это самим названием науки предполагается.

С нашим днём, коллеги.

Минутка бесполезного и прекрасного на нашем канале.

Развевающиеся одежды Волдеморта — извините, воланом я его звать не могу, хотя знаю, почему в переводе так — на съёмках отчаянно липли к ногам Рейфа Файнса, как ни поливали ткань антистатиком заботливые костюмеры. На актёра надели антистатическое трико, но возникла новая проблема: трико сползало при движении чуть не до колен, и Волдеморт мог грянуться оземь раньше предписанного сценарием.

"А давайте его сверху отрежем, — предложил Файнс, — и посадим на подвязки?". Театральный опыт не пропьёшь, театральные знают, что всё завязанное держится крепче застёгнутого и тем более натянутого.

Итого, Волдеморт в последних частях гепталогии — или окта, если считать фильмами — щеголял в трико на поясе с подвязками. Которые, как рассказывал сам Файнс, периодически демонстрировал игриво съёмочной группе между дублями, чтобы повеселить коллег.

Не знаю, зачем вам это знать, но знайте.

В январе 2020 мы, утирая слёзы, вышибленные неурочным веденецким солнцем, искали возле Святой Маргариты мост, на котором стояла у Ходасевича синеглазая англичанка. И сошлись на том, что, скорее всего, вот этот, от аптеки к Пантелеймоновской церкви (да, я могу написать Сан-Панталон, но вы же первые захихикаете, как детсадовцы).

Мостов в округе три, но один ведёт в не самый туристический квартал, у другого перила сплошь металлические, нет того серого камня, на который опиралась англичанка, а здесь — пожалуйста, и тебе виды, и тебе каменные тумбы ограждения.

Зачем вообще взялись искать?

...Тогда-то
Увидел я тот взор невыразимый,
Который нам, поэтам, суждено
Увидеть раз и после помнить вечно.
На миг один является пред нами
Он на земле, божественно вселяясь
В случайные лазурные глаза.
Но плещут в нем те пламенные бури,
Но вьются в нем те голубые вихри,
Которые потом звучали мне
В сияньи солнца, в плеске черных гондол,
В летучей тени голубя и в красной
Струе вина.
И поздним вечером, когда я шел
К себе домой, о том же мне шептали
Певучие шаги венецианок,
И собственный мой шаг казался звонче,
Стремительней и легче. Ах, куда,
Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце,
Когда тяжелый ключ с пружинным звоном
Я повернул в замке? И отчего,
Переступив порог сеней холодных,
Я в темноте у каменной цистерны
Стоял так долго? Ощупью взбираясь
По лестнице, влюбленностью назвал я
Свое волненье. Но теперь я знаю,
Что крепкого вина в тот день вкусил я —
И чувствовал еще в своих устах
Его минутный вкус. А вечный хмель
Пришел потом.

День рожденья Ходасевича нынче.

Сегодня день рожденья Йона Бауэра, которого я очень люблю.

А эту акварель 1907 года, "В огромный мир", особенно.

Всё в русской литературе можно выкрутить до упора вправо, довести до абсурда, самопародии и разрушения — всё, кроме Пушкина. И дело не в совершенстве, о совершенстве можно спорить, дело в одновременной подвижности и упорядоченности, в структурной незамкнутости, которая всё вберёт и организует, сделает частью себя, продолжится. Дай Александру Сергеевичу хоть немецкую романтическую новеллу, хоть Вальтер-Скотта, хоть боярина Георгия, хоть бы, вот, и смартфон, освоит, присвоит, и всё заработает.

С русским языком та же история. Всё обрастит префиксами и суффиксами, обустроит, пустит в дело. Прескриптивист, рыдающий о поруганной норме, по-человечески понятен, ему можно сочувствовать, у каждого из нас найдётся своё кофе, свой варик, от которого подёргивается багровой тьмой зрение, но язык возьмёт одно и отбросит другое, и так бесконечно, пока жив.

За это ощущение подлинной жизни мы их так и любим, обоих, друг без друга немыслимых.