Заболоцкий начинает работу над переводом "Слова о Полку Игореве" в 1938 году, переводит вступление и первую часть. И, ради сохранения выбранного размера, передаёт "шизымъ орломъ подъ облакы" так:

Как орел, под облаком парил.

Но сизый орёл оригинала перелетает неожиданно в другой текст, написанный тогда же, в 38-м году — "Катюшу" Михаила Исаковского, про него, про сизого орла, заводит песню Катюша, выйдя на высокий берег, на крутой.

Это очень устойчивый фольклорный образ, птицы сизые и сизокрылые, хоть голуби, хоть просто пташки, хоть, вот, орлы. Батюшка сизой орёл, орел сизой летал, орёл мой сизокрылый и т.д. Что именно пела Катюша, одному Михаилу Васильевичу ведомо, но мне нравится вот это.

"Орёл сизокрылый", фольклорный ансамбль "Ваража".

Много лет назад я защитила диссертацию о механизмах культурной памяти и с тех пор продолжаю видеть их всюду: то "Гамлета" Полевого в анекдотах, то глупого мышонка у Набокова.

Или, вот, "On the Grasshopper and Cricket" Китса, сонет 1816 года, тот, который The poetry of Earth is never dead. У нас его переводили много, всяк по-своему. Пастернак в 1938 году, Сухарев, Спендиарова, Покидов, Чухонцев, Новикова, Лукьянов и т.д. Нас интересует финал, там, где о песне сверчка зимним вечером:

And seems to one in drowsiness half lost,    
The Grasshopper’s among some grassy hills —

И чудится тому, кто в полудрёме, [песня] кузнечка среди каких-то поросших травой холмов.

У Пастернака:

И, словно летом, кажется сквозь дрёму,
Что слышишь треск кузнечика знакомый.

У Сухарева:

И кажется — звенит самозабвенно
Всё та же трель кузнечика с холма.

У Спендиаровой:

И чудится в дремотном сновиденье
Кузнечика полуденное пенье.

У Новиковой:

И дремлющему кажется уму
Не умолкает на лугу кузнечик.

У Лукьянова:

Что кажется, забывшись в полусне,
Кузнечик это на холме зелёном.

Но в 1943 году Маршак создаёт хрестоматийный школьный перевод и заканчивает сонет так:

И в ласковом тепле нагретых печек
Нам кажется: в траве звенит кузнечик.

В траве звенит кузнечик.
В траве звенит кузнечик.

До "Незнайки" и песни коротышек на слова Цветика одиннадцать лет.

Завтра у Булгакова день рожденья. Довольно кругло ему, сто тридцать пять, то есть, повод — все напишут. Я Михаила Афанасьевича праздную каждый год, хоть юбилей, хоть нет, но не люблю массовых мероприятий, с детства.

Оттого нынче вспомним — про М.А., котов и Ивана Грозного.

Немного неожиданно на нашем канале, но, если ещё не видели, досмотрите до 4.20.

И об актуальном.

Нет, конечно, я не пойду смотреть "Гамлета" в МХТ — ни даром не нать, ни с деньгами не нать, особенно за деньги и особенно за такие. Поэтому булькать возмущённо не стану, без меня есть кому.

Тут ведь как: "Гамлет" — текст, который почти невозможно прочитать в первый раз; если ты, конечно, не дивное создание, некогда делавшее вид, что учится у меня на отделении журналистики, но таких единицы. Голыми глазами, как говорили обэриуты, без хоть какого предзнания, без бытьилинебыть, "Гамлета" увидеть современному человеку никак. А уж такому, который в театры ходит, и вовсе.

Как афиняне V века до н.э. шли в театр не узнать, чем там дело кончилось, так и нынешний московский театрал идёт на "Гамлета" посмотреть, как его прочитали режиссёр с исполнителями, и что у них по этому поводу наболело.

Скажу отдельно и в сторону: набаливает, как правило, что-то в рамках привычной клинической картины, очень непросто откопать в утоптанном за четыре столетия тексте то, чего не находили до тебя многажды. Да и зачем, говорим всё равно о себе, всегда, так устроено искусство.

Театр, однако, устроен ещё и так, что в него заходит бог, театр — храм не в том смысле, что туда в джинсах нельзя и выражаться, а в том, что там совершается ритуал, священнодействие, в ходе которого происходит — предполагается, что происходит, происходит, если бог откликнулся на призыв — чудо соединения исполнителя и зрителей в едином живом состоянии. Это не обязательно пресловутый катарсис, это больше похоже на общее затаённое дыхание стадиона, когда опасная передача, бросок... а-ааа!.. Выход за пределы личного ритма, волна, вещи более телесные, чем интеллектуальные, и более таинственные, чем телесные.

Вы заболели текстом?
Вы хотели рассказать о своём важном, не всегда удобном в быту, но способном заставить почти тысячу человек дышать и не дышать в унисон?
Вы звали богов?

А, ну извините.

Иван Грозный смотрит на эксперта Бочкину с большим интересом.

И о единорогах, дополнительное чтение.

Классе в десятом я читала английскую книжку в бумажной обложке, стандартный ужастик о маленьком городке имени Готорна; да, это придумал в XIX веке Натаниэль Готорн, великий и ужасный, а вовсе не Стивен Кинг, но сейчас не о том.

Мы тогда хватали всё на языке, просто для практики, не публичным же домом "Прогресс" единым — ист., шутка внутренняя, Progress Publishing House, советское издательство иноязычной литературы, перевод троечника. Книжки попадали к нам самыми причудливыми путями: от англоязычных визитёров, взявших что-то с собой почитать, с барахолок, от моряков торгового флота, как угодно.

Тот ужастик я пыталась найти долгие годы. Не потому, что он был особенно хорош, просто я же помнила, что в сцене, где героиня находит труп, из трейлера орёт Bad Moon Rising, и сына её зовут Дэнни, и старички-соседи... а названия и автора не помнила. Это как камешек в туфле, идти можешь, но мешает.

Я спрашивала в жежешных сообществах. Спрашивала в покойном фейсбуке. Пыталась искать в сети, даже вот по Криденсам. Вотще. Может быть, говорили друзья, она тебе приснилась? Может, сядь да напиши?

А сегодня меня осенило: иишечка же! Ей можно пересказать, что я помню, и она найдёт!

Она нашла.

Книга, сказала, которую вы ищете, это роман такой-то писателя такого-то, там ведь вот про что — и очень похоже изложила сюжет. Героиня, говорит, Лиза, приятель её Майк, сын Дэнни. Я пошла искать и не обнаружила ни писателя такого, ни книги. Не существуют.

Он в другой раз закинул невод.

Как же, как же, ответил искусственный интеллект, это роман такой-то писателя такого-то. На этот раз писатель нашёлся, и пишет правда что ужасы, но романа такого у него нет. Я на всякий случай прочла описание всех книг, подходящих по году — нет, ничего подобного.

Он и в третий раз ходил за ёлкой, и иишенка опять наврала. И только с четвёртого книжка нашлась, настоящая, изданная, с тем самым сюжетом. Мальчка, правда, зовут не Danny, а Denny, но это детали.

И вот я думаю: многие ли станут перепроверять?

Книжка, если кому не хватало старомодного ужастика, называется The Wanting, автор Campbell Black.

В день Вознесения, часов около трёх пополудни, чрез Чёрные ворота в Дрездене стремительно шёл молодой человек и как раз попал в корзину с яблоками и пирожками, которыми торговала старая, безобразная женщина, — и попал столь удачно, что часть содержимого корзины была раздавлена, а всё то, что благополучно избегло этой участи, разлетелось во все стороны, и уличные мальчишки радостно бросились на добычу, которую доставил им ловкий юноша...

Так начинается одна из лучших в мире историй одного из лучших в истории рассказчиков.

Злополучный студент встретится с прелестными моими кузинами и бесценным дядюшкой, произойдут события поистине удивительные и волнующие, и регистратор Геербранд явится к конректору Паульману по морозу в шёлковых чулках, это важно, потому что всех ожидает блаженство — на свой лад, на свой лад.

Но начинается всё сегодня, в день Вознесения. Вы ещё успеваете уронить в торговых рядах корзину яблок, отдать проклятой бабе все свои деньги и сесть под бузинным кустом в полном одиночестве, оплакивая своё невезение.

Именно тогда всё и произойдёт.

За что я люблю нашу науку, — филологию, филологию — так это за возможность выйти из режима придыхания "это святоэ!". Никакую подлинную святость исследованием структуры и контекста не демонтируешь, знание того, что идеи не падают с неба, не мешает ни вере, ни любви. Они, вера и любовь, вообще легче дышат на свободе, на свету и на твёрдой почве.

Филолог — тот, кто исходит из любви, это самим названием науки предполагается.

С нашим днём, коллеги.

Минутка бесполезного и прекрасного на нашем канале.

Развевающиеся одежды Волдеморта — извините, воланом я его звать не могу, хотя знаю, почему в переводе так — на съёмках отчаянно липли к ногам Рейфа Файнса, как ни поливали ткань антистатиком заботливые костюмеры. На актёра надели антистатическое трико, но возникла новая проблема: трико сползало при движении чуть не до колен, и Волдеморт мог грянуться оземь раньше предписанного сценарием.

"А давайте его сверху отрежем, — предложил Файнс, — и посадим на подвязки?". Театральный опыт не пропьёшь, театральные знают, что всё завязанное держится крепче застёгнутого и тем более натянутого.

Итого, Волдеморт в последних частях гепталогии — или окта, если считать фильмами — щеголял в трико на поясе с подвязками. Которые, как рассказывал сам Файнс, периодически демонстрировал игриво съёмочной группе между дублями, чтобы повеселить коллег.

Не знаю, зачем вам это знать, но знайте.