КОЛДОВСКАЯ ЛОГИКА

За окном плацкартного вагона догорал скучный весенний закат, а дородный Аркадий Прокофьевич Брюхвинский глухо вещал:

– Вот, что я тебе скажу, Пилюлин, – он поднял вверх указательный палец, – всё, что сейчас в мире делается, иначе как дьявольщиной не назовёшь.

Пилюлин, сухой и подтянутый, с острым кадыком и высокомерно полуприкрытыми веками, усмехнулся в ответ, звеня ложечкой в стакане остывшего чая.

— Вы что, тоже в мистику подались, Аркадий Прокофьевич? – снисходительно спросил он.

Коллеги тряслись в поезде, уносящем их к далёкой ферме, откуда пришло известие о массовом и необъяснимом падеже скота. Разбираться отправили директора санэпидемстанции Брюхвинского вместе с молодым ветеринаром Пилюлиным.

– Тут реальность, – заявил Брюхвинский. – Разве не видишь, что грядут последние времена? Хаос и морок поглотили умы. Люди творят чёрт знает что! И без беса тут не обошлось.
– Чепуха! – отмахнулся ветеринар. – Происходящее есть не что иное, как иллюзии перенасыщенного ума. Дело не в чертях, а в количестве событий и отсутствии верной информации. Вот они, ваши бесы.
– Да? А как ты объяснишь американские выходки или бредни политиков? Снова войну на Ближнем Востоке развязали, –досадовал Брюхвинский. – Знак последних времён!
– Дорогой Аркадий Прокофьевич, – Пилюлин допил чай и откинулся на спинку сидения. – Последние времена в истории наступали много раз и ещё наступят. Только мы с вами, увы, их уже не увидим.
– Тогда откуда взялась повальная бесноватость? — воскликнул Брюхвинский.
– В том-то и штука, — оживился Пилюлин, – что бесноватости нет, а есть мираж. Просто нам, обывателям, не хватает времени и мозгов, чтобы всё распутать и построить причинно-следственную связь.
– Какую связь?
– Логика буксует! – авторитетно пояснил Пилюлин. – Когда у человека от множества событий закипает мозг, он, чтобы найти объяснение, впадает в мистику или суеверия. А дьявол ваш, извините, здесь только козёл отпущения. Раньше новость о падеже скота могла прогреметь на всю Россию. А теперь?

Пилюлин очень досадовал, что о его миссии не написало ни одно СМИ, и сердился на войны и катаклизмы, отнимающие у него славу. Поезд остановился, и коллеги сошли. У платформы их ждал нехорошего зелёного цвета старенький автомобиль, в который они пересели.

– Или вот ещё, – продолжил в машине разговор Пилюлин, – сейчас все пошли к магам и гадалкам, амулеты покупают, а почему?
– Почему? – спросил Брюхвинский, глядя на бескрайние грязные поля.
– Потому что ничего не понимают ни в своей, ни в чужой жизни, – объяснил Пилюлин. – Им бы остановиться, подумать, да куда там!
– Ты хочешь сказать, что никакой катастрофы не происходит?
– Конечно!
– И жизнь идёт своим чередом?
– Ещё бы!
– И ты бы мог, остановившись и подумав, всё-всё разъяснить?
– Запросто! Дремучий необразованный человек считает так: Америка начала войну – значит скоро конец света. Мистикой поясняет. А их президента, возможно, всю ночь мучала изжога, вот он и озверел. Всё, если поразмыслить и сложить цепь событий, можно умом понять и логикой прояснить без всякого колдовства!

Автомобиль высадил их у облезлой гостиницы, где им дали ключи от обшарпанного номера с двумя промятыми кроватями.

– Тогда, будь добр, – достав из чемодана полосатую пижаму и прищурив глаз, предложил Брюхвинский, – логически, без бесовщины объясни-ка, что на Ближнем Востоке делается?

Всю ночь, вооружившись бумагой и ручкой, Пилюлин при тусклой лампе расписывал коллеге хитросплетения ближневосточной политики, доказывая, что в этом хаосе всё логично и предсказуемо. Брюхвинский только успевал кивать и таращить глаза. Когда же лекция закончилась, Пилюлин лёг в кровать и уснул, а Брюхвинский в пижаме в тревоге покинул номер.
На утро Пилюлин проснулся в номере один и, позавтракав, вышел на улицу.

– Вот он – колдун! – закричал Брюхвинский, указывая толпе на Пилюлина. – Всю ночь, подлец, рассказывал мне про бесовские планы! Лично знается! Сжечь его!
– С его приездом и молоко в погребе скисло, – пропищала сухая старуха.

На скотном дворе в догоревшем костре ещё долго дымились останки падшей скотины и заезжего колдуна...

Трое друзей решают отметить самый важный день человечества.

Хочу напомнить, что следует подписаться и на канал в нашем любимом MAXе, пока Телегу не накрыли.

ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН

– Я позвал вас на этот прощальный ужин не потому, что смертельно болен! – торжественно заговорил Тюльпанов, глядя на тревожные лица двух приятелей. – И уж точно не потому, что решил жениться. Я пригласил вас в этот восхитительный ресторан, чтобы мы разделили последнюю трапезу, ибо грядёт Конец света!

Тюльпанов сел за стол и залпом осушил бокал вина. Ресторан был дорогой, с приличной публикой и обслуживанием. Финютин и Дорогомилов – друзья Тюльпанова, которые отродясь не посещали подобных мест, сидели с растерянными физиономиями и прикидывали, во сколько обойдётся им здесь пирушка.

– Да ты уже нализался, – пробасил Дорогомилов, складывая руки на округлом животе.
– А я с таким трудом вырвался из дома на твой «последний ужин»! – обиделся долговязый Финютин. – Анечка не отпускала, а я ей: «Родная, пойми, это же Гриша Тюльпанов. Тот самый, что на нашей свадьбе напился как свинья и скормил собакам праздничный торт». И всё это ради шутки?
– Заказывайте, друзья, не стесняйтесь, – ничуть не смутился Тюльпанов. – Перед Армагеддоном надо подкрепиться!

Финютин и Дорогомилов проявили скромность, ограничившись салатом и пивом, зато Тюльпанов попросил почти половину меню, восхитив официанта.

– Я, как и многие в наше время, – заговорил Тюльпанов, приканчивая крылышки по-милански и наливая новую порцию вина ценой тридцать тысяч рублей за бутылку, – ударился в мистику.
– Началось! – прогудел Дорогомилов.
– Сейчас всё принято сводить к мистике, – продолжал Тюльпанов. – Пророчества, знамения и религиозный мистицизм. В войнах видят происки дьявола, кругом бегают сатанисты, и всё в таком роде. А вот у меня, например, в квартире два дня нет горячей воды. Скажете, что не чёрт шалит? То-то и оно, что других объяснений нет. Поэтому я решил узнать, когда нашим мукам придёт конец.
– Позвонил в жилинспекцию? – спросил Финютин.
– Я изучил сорок три тысячи восемьсот тридцать девять пророчеств, начиная от Нострадамуса и заканчивая знахаркой Степанидой из Чугунных Котлов, и математически вывел, что именно на сегодняшний вечер сошлось наибольшее количество пророчеств о конце человечества! Взгляните!

И Тюльпанов протянул друзьям толстые папки. Дорогомилов отложил свою, а Финютин ударился в чтение.

– Минутку! – уставился на часы Тюльпанов. – Ещё минутку… Вот…
– Что «вот»? – раздражился Дорогомилов.
– Эх! – расстроился Тюльпанов, видя, что пол не провалился. – Значит пророчество старца Альберауса из Саксонии неточно. Но пусть! Впереди ещё десять самых точных. Следующее от шаманов с островов Занзибара сбудется через десять минут. А пока, выпьем, друзья! Двум концам света не бывать, а одного не миновать!

И все трое крепко выпили.

– Как ты оплатишь банкет? – поинтересовался Дорогомилов, наливая водку из графинчика, возникшего из ниоткуда.
– Всё предрешено! – отмахнулся Тюльпанов, закусывая икрой. – К утру мы станем прахом. Человек – тля, если древние силы добра и зла задумали сразиться.
– Мракобесие! – буркнул Дорогомилов и подлил водку Финютину.

Приятели вновь и не раз выпили.

– Выходит, – заметил Финютин, – никаких последствий не ждать?
– Конечно! – разошёлся Тюльпанов. – Хотите, я сейчас тарелку грохну – Конец света всё спишет! Р-р-раз!
– Толково, – глядя на осколки, икнул Дорогомилов.

Успокоив официанта и заказав ещё водки, приятели подняли тост за Конец света.

– А будет изменой, если я перед Армагеддоном познакомлюсь с барышней вон за тем столиком? – едва держа голову, спросил Финютин.
– Дерзай, друг! – прокричал Тюльпанов. – Тем более, что если шаман нас обманул, то японской ведьме Кимото можно верить.

Друзья выпили.

– Душно жить, Гриша, душно! – обливаясь пьяными слезами жаловался Дорогомилов, усаживая рядом неизвестно откуда явившегося Финютина с красной пятернёй на щеке.
– Спокойно, — покачиваясь и пытаясь закурить, несмотря на протесты официанта, поднялся Тюльпанов. — Сейчас будет по-ро-ве-трива-ние-ние… Р-р-раз!

Стул взмыл и брызги оконного стекла разлетелись по ресторану.

В полицейском участке было тихо. Только из-за решётки донёсся грустный голос:

– А ведь Анечка пророчествовала мне не иметь дел с Тюльпановым.

Как двое незадачливых приятелей решили приобщиться к прекрасному.

Напоминаю, что в нашем любимом MAXе тоже есть канал с миниатюрами, на который следует подписаться, если что. Ведь MAX ловит даже на парковке.

БЛОКНОТ С МЕДВЕДЯМИ

– Совсем мы с тобой, Вася, опустились до невозможности. Люди чем-то занимаются, к чему-то стремятся, – двигая тяжёлым подбородком, говорил Кожемяко.
– Хобби у них ещё есть, – ворчливо поддакнул в ответ Вася Сыркин и икнул.
– Вот-вот, хобби! А мы с тобой что? Из людей неизвестно во что превратились, – Кожемяко тоскливо посмотрел в свою пивную кружку, но увидел на дне лишь жидкую пенку.

В баре «Синий окорочок», где, как казалось, сам воздух состоял из пережжёного масла и ревущих звуков футбольных трансляций, угасал пятничный вечер. В то время, как на экранах люди в трусах без устали куда-то бежали, двое трудяг уже давно не двигались: ни от барной стойки, ни по судьбе.

– С этим надо кончать! – провозгласил Кожемяко, с досадой понимая, что сделал из кружки последний глоток. – С понедельника, Вася! Слышишь, с понедельника, начнём новую жизнь. Приобщимся к прекрасному. Будем читать книги, ходить в кино… Знаешь, я сто лет в кино не был! Всё с тобой по проклятым кабакам кочую. Тебе тоже надо за ум взяться. Что ты в последний раз читал?

Сыркин задумчиво потрогал небритую щёку.

– Своё заявление. На отгул.
– У тебя только отгулы на уме! – фыркнул Кожемяко. – Завтра же ступай в книжный и купи себе две-три книжки. Да не с картинками, а умных. И начни читать хотя бы по… хотя бы по странице в день. Хватит уже дурака валять!

На том приятели и порешили. Ровно через неделю Сыркин, по внешнему виду бывший явно не в настроении, зашёл в «Синий окорочок» и с удивлением обнаружил в нём грустного Кожемяко.

– Ты же решил бросить кабаки, – подсаживаясь к барной стойке, лукаво поинтересовался Сыркин. – Или что, кино нужного эффекта не даёт?
– Да какое там кино?! Одно название! – возмутился Кожемяко. – Постой, ты тоже собирался в книжный ходить, а я тебя снова тут вижу. Не сдержал уговор?
– Сдержал, – ответил Сыркин и помрачнел сильнее прежнего.
– Так что же?

Сыркин какое-то время молчал, точно не желая освежать страшное воспоминание, а затем, освежив, задрожал.

– Ты знаешь, брат, – заговорил он, – я всякого в жизни повидал, но то, что увидел в Доме книги… До сих пор бледнею, как вспомню.
– Цены?

Сыркин покачал головой.

– Качество литератур? – допытывался Кожемяко.
– Нет, – ответил Сыркин и зачастил. – Такого ужаса, как там, я нигде не испытывал. Куда только власти смотрят? Как разрешают средь бела дня эти товары продавать? Прихожу в книжный, беру первый попавшийся томик и вижу на обложке предупреждающую наклейку – мол, в книге про наркотики написано, а наркотики – зло. Я это адское чтиво, конечно, отбросил. Тебе известно, я ни-ни и дело это осуждаю. Взял другую. А там не лучше. На обложке предупреждение об убийстве! И про то ещё, что в книге персонажи курят, а это вредно. Я и её откинул. Представь, выйду я с такой срамной книгой на улицу – что люди обо мне подумают? Что я убийца какой? Курильщик и наркоман? Начал выбирать, что поприличнее: один, второй, третий томик хватаю, а на обложках наклейки: убийства, насилие, алкоголь, моральное разложение и присутствие отрицательных персонажей! А имена-то у авторов с виду такие пристойные! От этих предостережений у меня аж в глазах зарябило и сердце ухнуло! Не Дом книги, а вместилище зла и порока! Еле вырвался…
– Купил что? – равнодушно спросил Кожемяко, которого рассказ приятеля почему-то не впечатлил.

Сыркин застеснялся и полез в карман.

– Вот… Блокнот. С медведями на обложке… Единственное, что в книжном из приличного нашёл.
– А я в кино был,– буркнул Кожемяко и отвернулся. – Тыща рублей за билет. Экранизация этого… Как его… Достоевского!
– Интересная?
– Да не знаю! – рассердился Кожемяко. – Сперва нам лекцию о вреде курения прочли, потом про проституцию рассказали, после раздали Уголовный кодекс, а затем про топор… Поздно было, я не выдержал и домой пошёл.
– Дела, – отозвался Сыркин.
– Знаешь, Вась! – от пришедшей мысли оживился Кожемяко. – Пошло к чёрту это искусство! Судя по тому, сколько в нём гадости, ничего хорошего оно нам не даст! На подрыв общества искусство работает — вот! Давай лучше по пиву.

И, обращаясь к бармену, добавил: «Пару тёмного, приятель!».

Друзья! Я немного прихворнул, поэтому сегодня — ранее публиковавшаяся миниатюра «Иностранец». Надеюсь, ко вторнику поправлюсь окончательно.

Также напоминаю, что в нашем любимом мессенджере MAX тоже существует тайный, приватный канал с художественными миниатюрами. Весьма достойными. Тем удивительнее совпадение, что автором того канала являюсь тоже я. Поэтому, в связи со множеством ограничений в интернете, не забудьте подписаться!

ИНОСТРАНЕЦ

– Дедуктивный метод Шерлока Холмса, позволяющий с первого взгляда определить профессию, привычки и увлечения человека, не является исключительным. Более того, метод легко освоить, а подчас и усовершенствовать, если развить в себе навыки наблюдательности и построения логических выводов, – рассуждал мой приятель, когда мы сидели с ним в парке на скамейке, радуясь весеннему солнышку.

Он пил кофе из стаканчика и жмурился от удовольствия. Это был молодой человек с востроносым лицом и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Говорил он иронично и свысока. Он был одним из тех праздных обывателей, увлечённо следящих за политикой и выдающих в интернет незамысловатые шутки на эту тему.

– Взгляд, осанка, порядок или беспорядок в одежде при должной наблюдательности могут рассказать даже о политических предпочтениях человека.
– Чепуха! – воскликнул я.
– Ну, для примера, взгляни на тех двоих. Что про них скажешь? – приятель слегка кивнул в сторону лавочки напротив. – Только не смотри в упор, напугаешь.

Я скосил взгляд на двух мужчин, один из них был упитанный, в тёплой куртке, а второй худощавый, в коричневом пальто.

– Ничего о них сказать не могу, – ответил я. – Как и мы, пришли в парк подышать воздухом
– Ошибаешься, – возразил приятель. – Это – либералы.
– Брось.
– Жизнь либерала в России — это череда трагедий и испытаний. С детства его травят сверстники, во взрослом возрасте преследуют спецслужбы, в трамвае пассажиры специально отдавливают ему ноги. Кассиры в магазинах обсчитывают, а как только он выходит из дома, власти напускают на него дождь и холод. И при всём этом он свято верит в безграничную народную поддержку себя любимого.

Я усмехнулся.

– И как ты догадался?
– Посмотри на эти унылые лица с пугливо бегающими глазками. Одеты не по погоде. При этом, сидят вроде бы вместе, но держатся друг от друга на расстоянии. Это для того, что, если одного из них скрутят, второй тут же открестится от соседа.

В это время сидящие напротив, заметив наше внимание, опасливо поднялись и заговорщически разошлись в разные стороны, бросая на нас недобрые взгляды.

– Допустим, – согласился я, втягиваясь в эту игру. – А что скажешь о том иностранце? Можешь угадать его политические взгляды?
– Это который? – переспросил приятель.
– Да вон тот, что крутит головой по сторонам.

Я указал на молодого парня со стаканчиком кофе в руке и в явно санкционной одежде. Шагающий по парку, с изумлением и восхищением разглядывал всё вокруг.

– А он не иностранец, – лениво ответил мой собеседник, кинув быстрый взгляд и тут же потеряв всякий интерес.
– Но как же…
– Подумай сам, – перебил приятель, – что здесь рассматривать? Деревья? Дорожки? Какие тут достопримечательности? А у него глаза как пятаки, и всей грудью дышит. Человек восхищён чистотой, воздухом, порядком и безопасностью. И, разумеется, вкусом хорошего кофе. Это релокант, вернувшийся из Тбилиси.

Я было открыл рот, чтобы возразить, как релокант, поравнявшись с нами, заговорил по телефону на чистом русском языке.

– Вон тот – иностранец, – между тем толкнул меня в бок приятель. – Настоящий иностранец!

Я обернулся и не сдержал улыбки.

– Какой же это иностранец? – воскликнул я.
– Точно тебе говорю, он! – заверил приятель.

По дорожке, чуть пошатываясь, плёлся нетрезвый мужчина с щетиной на впалых щеках, в мешковатых штанах и грязных поношенных ботинках.

– Да наш это! – спорил я.
– Злой взгляд, недовольная физиономия, неряшливая одежда, алкоголь, скверная жизнь… Нет, он не из России. В России таких уже нет, – заверил приятель.

Ошибка была налицо. Решив проучить излишне самоуверенного детектива, я подошёл к выпивохе. Тот, явно будучи не в себе, принял меня за представителя власти и, выругавшись, сунул мне в руку засаленную красную книжечку российского паспорта. Я торжествовал. Но, увидев паспорт, приятель ничуть не растерялся.

– А из какой вы страны, уважаемый? – спросил он с ноткой ехидства.

Прохожий какое-то время соображал, а затем каркающим криком оповестил:

– Из какой? Из рашки я, из рашки!!
– Вот, видишь. Это иностранец! – победно заключил детектив.

28.03.25

Сегодня миниатюра о власти.

Заодно напоминаю, что в мессенджере MAX есть очень похожий канал с миниатюрами, на который непременно следует подписаться. В отличие от формата Телеграма, там есть форматирование текста — Заголовок

ПОЛОВИНА КОРОНЫ

Дубовая дверь в темницу отворилась, и внутрь вошёл человек в чёрном плаще. Капюшон надёжно укрывал его лицо своей тенью, но прикованный к стене Моргеймор сразу узнал своего давнего друга и воскликнул:

– Фелон! Как долго я ждал тебя!

Моргеймор шагнул навстречу, но тяжёлые цепи звякнули и не пустили его дальше. Он с досадой посмотрел на ржавые кандалы на своих запястьях и тряхнул руками.

– Тут, видишь ли, произошла нелепость! – возмущался Моргеймор, вглядываясь в молчаливую фигуру. – Меня зачем-то схватили и бросили сюда, а завтра... Нет, ты только подумай: они сказали, что казнят. Как тебе такое?

В свете луны, льющемся сквозь зарешеченное окно, Фелон оставался недвижим. Но Моргеймор угадал, что его взгляд, по обыкновению очень внимательный и цепкий, изучает темницу: скользит по влажным стенам, отмечая на камнях засечки былых узников, и оглядывает пол и охапку сена, служащую ложем для осуждённых.

– Уверен, – продолжал Моргеймор, – что это козни твоего министра Аттикуса. Этого мерзавца, который боится слово поперёк тебе сказать. Хорошо, что ты пришёл. Когда я выйду, отомщу ему. Зачем ты его терпишь рядом с собой, не понимаю. Почему ты молчишь?
– Помнишь тот дуб, у которого мы клялись в вечном братстве? – наконец произнёс Фелон.

Голос его звучал тяжело и глухо. Моргеймор вздрогнул и ответил:

– Помню, Фелон. В юные годы мы не разлучались с тобой ни на день. А ты помнишь уроки естествознания и наши карикатуры на учителя…– Моргеймор пощёлкал пальцами, вспоминая. – Как же его звали?
– Мы бок о бок прошли сотни сражений, – невозмутимо продолжал Фелон. – Не единожды ты прикрывал мне спину и даже поймал за меня стрелу, выпущенную из засады проклятыми гичча.
– Три месяца за мою жизнь боролись лучшие доктора империи, – усмехнулся Моргеймор.
– И я сполна вознаграждал тебя за твою верность, – говорил Фелон. – Ты получал всё, что желал и на что хватало воображения. Деньги, должности, покровительство. Я даже закрывал глаза на твои мелкие грешки, за которые другим немедленно отрубили бы голову.
– Что ты хочешь этим сказать? – встав в позу, озадачился Моргеймор. – Уж не пришёл ли ты сообщить, что предаёшь меня в этот суровый час? Не может быть, чтобы ты, мой старый друг, явился сюда не с ключами, а с упрёками!
– Ты много сделал для меня и империи. За что имел особые права и мою благосклонность. Но я предупреждал тебя об одном...
– О чём? О чём ты говоришь?! – перебил Моргеймор, шагнув вперёд, насколько позволила цепь. – Это всё Аттикус, твой трусливый пёс! Он подстроил, он...
– ...Проси всё, кроме этого.

Фелон откинул капюшон и снял с головы золотую корону. Лицо Моргеймора искривилось в усмешке, а в глазах забегали огоньки.

– Брось! – воскликнул он и отмахнулся. – Я не желал отбирать у тебя власть. Я лишь сказал, что насколько было бы лучше, если бы ты поделился ею со мной. Я уже обладаю достаточным влиянием в империи, чтобы стать с тобой на равных.

Фелон зашагал по камере.

– Люди научились делить многое, – заговорил он. – Деньги, земли, а в будущем, я уверен, учёным будет под силу разделить даже ядро атома. Но знаешь, что никогда не удастся научиться делить человечеству? Власть. Взгляни.

Фелон протянул вперёд корону, которая сверкнула драгоценными камнями.

– Смогу ли я удержать её на своей голове, если отдам тебе её часть? – продолжал Фелон. – А сможешь ли ты в полной мере властвовать, имея лишь её половину?

Моргеймор оскалил зубы.

– Я всегда знал, что в тебе до поры спал деспот и тиран, – крикнул он. – Я слышал, что власть ослепляет, но не думал, что этой напасти подвергнется мой друг.
– У меня уже есть власть, – спокойно возразил Фелон. – Но пытаясь отобрать её у меня, ты её не получишь, а я её потеряю. А ты знаешь, как рассыпаются империи без власти.
– Ты защищаешь себя, а не империю, – прохрипел Моргеймор.
– Я давно её часть, – ответил Фелон и помрачнел.
– Тогда зачем ты пришёл? – заревел Моргеймор. – Поговорить? Поглумиться?
– Попрощаться, – ответил Фелон.

В ответ на стук дубовая дверь отворилась и выпустила Фелона, а Моргеймор услышал, как за ним громыхнул железный засов.

Сегодня хочу вспомнить, на мой взгляд, довольно удачную миниатюру о погоне за счастьем и личностном росте.

А вот мой личностный рост целиком и полностью зависит от вас, мои читатели. Поэтому сообщаю: если Telegram работает плохо, а мои рассказы вам полюбились, то немедленно подписывайтесь на мой тайный и приватный канал в нашем любимом «MAXe».

ЛИЧНОСТНЫЙ РОСТ

Я – человек простой, а значит трагический. Нет во мне качеств, которые востребованы в современном мире. Крутиться, пробиваться, врать и брать взятки я не умею. Должность маленькая, зарплата невысокая, и начальник, встречая меня в коридоре, только вздыхает:

– Ну, что же ты, Фёдоров? Эх! – и отмахивается от меня, как от безнадёжного больного.

В семье тоже не всё гладко.

– Ну, что же ты, Фёдоров? Эх! – говорит мне жена и прибавляет на новомодном языке: – Не ресурсный ты человек, не в моменте ты и не в потоке. Тебе надо заняться личностным ростом.

Я где-то читал о психическом расстройстве, при котором человек, соблюдая правила грамматики, может составлять предложения, выглядящие, как осознанная и даже научная речь, но при попытке вникнуть в её смысл, оказывающаяся абсолютным бредом. Мне кажется, что в последнее время это заболевание принимает угрожающие масштабы, потому что такого количества уродливо-выдуманных словосочетаний, понять и объяснить которые не в состоянии даже их автор, возникло огромное количество. Впрочем, что я, нересурсный человек, могу понимать в моменте? Ничего! Но личностным ростом я всё же занялся.

Вы знаете Грету Цеппелинскую? Если вы по роковому стечению обстоятельств не слышали о Грете Цеппелинской, то спешу сообщить, – это удивительный человек, перевернувший мою жизнь и давший мне такой личностный рост, крутизна которого не снилась никому со времён Наполеона. Королева тренингов, блогер, предприниматель, инвестор, актриса и телеведущая, дипломированный психолог, звавшаяся Ольгой Ковыряловой в прошлой жизни – всё это о ней, о Грете! С типовым лицом после омолаживающих процедур со своих страниц в соцсетях она уверяла, что умеет и любит творить чудеса, что счастье, любовь и деньги настигнут любого, кто доверится ей. Для этого не надо прилагать усилий, а следует всего лишь приобрести её уникальный онлайн-курс тренинга с авторской методикой, где подробно рассказано, что мешает несчастному неудачнику расти и получать заветные блага. Заодно Грета научит, как правильно формировать желания, как убирать преграды на пути к ним, после чего мечты начнут сбываться сразу же после покупки первого курса онлайн тренинга. Для убедительности своей методы Цеппелинская демонстрировала свои роскошные апартаменты, дорогие автомобили и прочие блага успешной жизни, уже настигшие её лично.

Сомнений не осталось – я нашёл то, что искал. Десятки тысяч осчастливленных людей уже заплатили за исполнение желаний, теперь дело было за мной. Я потирал руки в предвкушении личностного роста. Однако в моём плачевном положении одного лишь онлайн-курса было недостаточно. Мне нужен был индивидуальный подход. Поэтому, следуя заветам Греты Цеппелинской, я уже не видел преград на пути к личностному росту и отправился непосредственно на тренинг с участием самой королевы.

Я вошёл в огромный зал, где среди нескольких сотен почитателей таланта Цеппелинской должен был состоятся ультрамарафон, в течение которого страждущие будут лишены застарелых комплексов, познают в себе истину, откроют дремавшие таланты и станут абсолютно успешными и счастливыми людьми. Конец действа сулил просветлённым личный контакт с самой Цеппелинской в виде объятий.

На протяжении двух часов я был свидетелем удивительного зрелища. После каждого заумного и дикого утверждения, нарочито громко и сердито выкрикнутого чудотворицей со сцены, публика срывалась на аплодисменты и гудела в восторге. Никто не мог усидеть на месте. Люди били воздух, топали ногами, кричали, навлекая на себя деньги, любовь и счастье, многие плакали. Когда, наконец, пришёл черёд объятий, мне случилось простоять целый час в очереди, прежде чем я предстал перед чародейкой. Она с милой улыбкой уже протянула ко мне свои бескорыстные руки, как мне пришлось раскрыться:

– Дмитрий Иванович Фёдоров, налоговая инспекция, – представился я и продемонстрировал удостоверение.

Благодаря Цеппелинской мой личностный рост был стремительным. Теперь я начальник специального отдела и мне уже сложно остановиться. У меня появилось острое желание узнать у магов о своём будущем.

28.04.23

Сегодня миниатюра об Избранности и её опасности.

А я хочу напомнить, что в нашем любимом MAXе есть канал именно для избранных, потому что иначе как по ссылке в него не попасть! Подписывайтесь, будьте избранными.

ИЗБРАННЫЙ

– Я избранный! – объявил Сулашкин и бухнулся на стул перед директором музея.
– Простите, кто? – Селезнёвский снял очки, рассматривая толстяка в клетчатой рубашке с короткими рукавами, у которого глаза бегали, точно испуганные тараканы.
– Избранный, – невозмутимо повторил гость.

Селезнёвский тоскливо окинул кабинет.

«Сумасшедшего чёрт принёс, – подумал он. – Надо велеть Галочке, чтобы не пускала кого ни попадя».

А сумасшедший продолжил:

– По профессии я таксидермист, и мне было видение: в будущем меня занесут во все учебники по искусству благодаря картине художника Клавенсона «Пётр I выбирает в пуще лучшую древесину для флота».
– Что-что? – оживился Селезнёвский.
– Клавенсон. Художник такой есть, а у вас беда с его картиной. Вот пришёл пособить.
– Откуда вы знаете про Клавенсона и «Пущу»? – сдавлено спросил директор.
– Да говорю же – видение было! – всплеснул руками Сулашкин.

Действительно, с достоянием мировой живописи, картиной, изображающей Петра I и флотский лес, случилась неприятность: во время хранения в самом углу полотна, там, где плотник с топором примеривается к строевой сосне, почему-то пропал красочный слой, словно его никогда и не было. Увидев это, Селезнёвский чуть не поседел от ужаса, а реставраторы развели руками, не давая никаких гарантий на восстановление. К тому же, Клавенсона готовили к юбилейной выставке, и огласка случившегося вызвала бы огромный скандал.

– Так, – откашлялся Селезнёвский, мысленно хватаясь за соломинку. – Какое видение?
– Во сне пришло мне, – таинственно сообщил таксидермист. – Будто голос говорит: «Теперь ты, Афанасий Сулашкин, получил таланты всех художников мира и можешь так же рисовать шедевры. Поэтому отправляйся в Городской музей и исполни своё предназначение с картиной Клавенсона. Прославишься на века, ибо ты избран».
– Чепуха какая-то! – воскликнул директор музея.
– Не хотите? Я уйду! – обиделся Сулашкин.
– Постойте! Но ведь должны же быть доказательства…
– Этого сколько хотите, – небрежно ответил Сулашкин. – Прикажите принести холсты, копию любого шедевра нарисую. С утра на радость жене уборную в стиле Рубенса разрисовал. Довольна.

Сулашкин засиял, а Селезнёвский, махнув рукой, вызвал Галочку. Через полчаса кабинет превратился в мастерскую, где вдоль стен выстроились чистые холсты, зазывая себя исписать. Окружённый научными сотрудниками, Сулашкин степенно взял кисти, и по комнате поплыл запах растворителя.
Афанасий начал творить.

«Он не сумасшедший! – волнуясь, подумал Селезнёвский. — Он и вправду избранный!»

Эхом директору ответили эксперты с учёными:

– Это чудо, коллеги!

Вскоре кабинет директора музея заполнился идеальными копиями полотен реалистов, импрессионистов, футуристов и всех возможных «-истов», каких только напридумывала страсть человечества изводить краску. Оставалось лишь придать работам благородную состаренность, и тогда подделки просветлённого таксидермиста никому не удалось бы отличить от оригиналов – настолько высоко оказалось его мастерство. Сулашкин выдохнул и развернулся к искусствоведам.

– Что скажете? – горделиво спросил он. – Отведёте меня к этому Клавенсону? Попасть в историю – это недурно, но не будем тянуть время, вечером футбол!

Учёные и эксперты встали кружком, из центра которого доносилось:

– Но риски, какие риски! Самое Провидение послало его нам! Если это не чудо, то что считать чудом?!
– И я знаю состав грунта, – вставил Сулашкин.
– Идём! – не выдержав, вскричал отчаявшийся Селезнёвский.

Афанасия повели в хранилище, где огромное полотно Клавенсона предстало во всей своей трагической красе. Пётр I, окружённый вельможами, сурово оглядывал сосны, а в углу, там, где плотник занёс топор, зияла пустота.

Сулашкин подошёл к картине.

– Осторожнее, молю, – голос Селезнёвского дрогнул.
– Не беспокойтесь, – протянул Сулашкин и поднял кисть. – Пророчества просто так не являются!

Раздался хруст, треск, Селезнёвский зажмурился. Когда он открыл глаза, то увидел, что Провидение не обмануло: Сулашкин действительно был избранным навсегда остаться в истории. Запутавшись в собственных ногах, он рухнул на холст Клавенсона и порвал его.

Сегодня речь пойдет не только о том, как информационный поток выстраивает в голове пользователей отдельную реальность, но и о последствиях шага вперёд в этом направлении.

А я напомню: новую реальность мы выстраиваем в нашем любимом MAXе с нуля. Поэтому подписывайтесь на канал и участвуйте в этом грандиозном строительстве!

ПРОЕКТ «ИКАР»

Замшин принадлежал к той породе отцов, которые, осознавая, что воспитание сына проходит стороной, пытаются компенсировать это хотя бы ритуалом. Самостоятельно отведя Дениса в школу, он напутствовал сына дежурным:

– Не хулигань!

Увидев в ответ привычный кивок, Замшин тронул с места чёрный седан и отправился на деловую встречу.

– Нам нужны инвестиции! – ведя Замшина по голым бетонным коридорам, заклинал доктор Варкевич.

Вертлявый учёный с поседевшими бакенами нервно жестикулировал перед потенциальным инвестором, от чего тот презрительно морщился.

– Вы сказали, что у вас есть собственная лаборатория и научный проект, – вставил Замшин, брезгливо оглядывая невесёлые интерьеры.
– Сейчас вы увидите лабораторию! – подхватил Варкевич, замахав руками ещё сильнее. – А проект называется «Икар»!
– Что он из себя представляет?
– О, это революция! Если хотите, прорыв для человечества! – учёный горделиво засунул руки в карманы белого халата. – Мы научим людей летать.
– Это не ново, – упрекнул Замшин.
– Вы нас недооцениваете, – после паузы ответил Варкевич. – Просто летать. Как Питер Пэн. Как Икар, только без крыльев.
– Чушь! – отрезал Замшин. – Каким образом?
– Мы внушим людям, что они способны на это.

Замшин обречённо вздохнул и посмотрел на часы.

– Взгляните хотя бы на лабораторию, – засуетился Варкевич. – Она уже приносит деньги.
– У вас десять минут.
– Мы почти пришли. Она там, – Варкевич указал на ржавые металлические двери в конце коридора.

Возле них он предупредительно остановился:

– Прежде, чем войдём, позвольте мне кое о чём спросить. В чём вы профессионал? Какое образование получали?

Вопрос был так нелеп, что Замшин даже растерялся, но ответил:

– Инженер. Финансист.
– То есть, вам ничего не известно о биологии, анатомии, когнитивных способностях человека? Физику знаете из общего курса?
– Какое это имеет значение? – рассердился Замшин.
– Что вы ответите, если десять человек скажут вам, что вы можете пройти сквозь эту стену? – Варкевич ткнул в бетон. – А сто? А тысяча человек?
– Я отвечу, что это ложь!
– Но что есть ложь в наше время?! – воскликнул учёный и торжественно распахнул двери.

Замшин замер на пороге. Стены открывшегося зала сплошь до потолка были облицованы смартфонами с горящими экранами, по которым бежали строчки генерируемого текста. От каждого аппарата шёл провод, который сплетался с другими и толстой змеёй проваливался в отверстие в полу.

– Вопрос правды или лжи, вопрос истины сегодня состоит не в фактах, а в вере! – заговорил Варкевич, по-хозяйски прохаживаясь вдоль рядов смартфонов. – Уже сейчас большую часть статей в интернете пишут не люди, а нейросети, которые поняли, что для привлечения внимания нужно писать то, что желает пользователь. Но пользователь, пропуская через себя сотни публикаций в день, не в состоянии оценить их правдивость хотя бы потому, что невозможно получить образование во всех сферах. Иными словами, он доверяет той информации, которая наиболее убедительна. Не той, которая правдива, а которая убедительней.
– Я знаю, как работает медиа, – нахмурился Замшин.
– Нам нужны финансы, чтобы расширить лабораторию и убедить людей в умении летать.

В молчаливой тиши только слышался гул сотен аппаратов.

– Это враньё, в реальности это невозможно, – засомневался Замшин.
– Что такое ложь и возможности в современном мире? Войны выигрывают не те, кто победил, а кто убедительнее заявит о победе. Мы же хотим выйти на следующий этап, когда человек не только поверит в созданную для него реальность, но сможет на основе веры конструировать свою собственную физическую. У избранного получится, и он полетит. Без механизмов и согласно своему представлению о физическом мире.

Замшин сидел в своём кабинете в раздумьях. Наконец он взял телефон и бросил в трубку: «Сколько говорите? Добро!». Затем он отправился пожелать сыну спокойной ночи. Сквозняк, скользящий по полу из детской, встревожил его. Он распахнул дверь и увидел, как в пустой комнате колыхались занавески у открытого настежь окна.

ВОЗВРАЩЕНИЕ "ЗАРИ"
(отрывок)

— Технофаника.
— Технофаника? Хм. Это что-то вроде секты, верно? — не подумав, брякнул Спиральский и мгновенно осёкся, увидев, как плотно сжал узкие губы Перикаров. — Простите великодушно, если я вас обидел. Но поправьте меня, если ошибаюсь — ваша религия говорит, что откровение Бога можно и нужно познать через технологическое развитие?
— Почти так, — сухо ответил капитан.
— Но, насколько я знаю, в отличие от других религий, ваша чудес не имеет и не предусматривает? И пророков, которые могли бы доносить слово Божье, у вас тоже нет? Да и слово-то «технофаника» — греческое. Извините меня, но что общего может быть сейчас у Греции и техники? — Спиральский снисходительно улыбнулся.
— Наша религия очень молодая. А пророков нет, потому что их быть не может. Человеческий прогресс ещё не достиг необходимой для таких целей точки.
— Тогда позвольте узнать, — Спиральский рёбрами выставил ладони на стол и развёл их в стороны, как бы приглашая к дискуссии, — во что же вы тогда верите?

[...]

Затянувшееся молчание прервал сам Спиральский. Он затушил сигарету, поднялся и прошёлся по каюте.

— Дмитрий Афанасьевич, я сказал, что хочу быть откровенным, — он смущённо поднял глаза и убрал руки в карманы. — А сам-то, сам. Ни на какую тренировку я, конечно, не собирался. И мы вовсе не случайно встретились у душа. Я вас поджидал. Уж очень мне понадобилось перекинуться с вами парой слов.
— О религии? Вынюхиваете, кто во что верит на станции?

Спиральский сделал вид, что не заметил грубости и ответил:

— Не только. Проблема сейчас состоит в том, что нам неизвестно, с чем мы столкнёмся, когда ступим на «Зарю». Согласитесь, экстраординарный случай. И мне, как человеку предусмотрительному и по роду профессии дальновидному, разумеется, необходимо обладать информацией о том, какой настрой царит в команде и какими нравственными ориентирами в большинстве своём она руководствуется.
— Узнали? — косящий глаз Перикарова вдруг самопроизвольно моргнул.

Капитан уже не скрывал своей неприязни.

— Узнал. Подходящими, — уклонился от прямого ответа Спиральский. — Так во что вы сами верите, Дмитрий Афанасьевич?

Перикаров поднял пустой стакан и посмотрел сквозь него на лампу.

— Если кратко, я верю, что с помощью технологий можно установить контакт с Богом. Именно в этом, по моему убеждению, состоит главная цель всего человечества. Технологичный и научный прогресс, Лев Алексеевич! Он должен стать главным приоритетом для всех думающих людей. И, по сути, так уже случилось. Эволюция — процесс необратимый. Недаром стремление к развитию заложено в нас самой природой. Мы не можем остановиться. Начав с малого, с колеса, посмотрите, каких высот мы достигли! Но и этого пока недостаточно. Я верю, что настанет день, когда человечеству больше не понадобятся пророки, чудеса или мифы. Мы просто свяжемся с Ним. И Он раскроет нам главный секрет, объяснив, в чём суть нашего существования.

Проговорив необычайно запальчиво для себя этот монолог, Перикаров ждал любой реакции от Спиральского, но только не той, которая последовала.
Инспектор, с чрезвычайной внимательностью слушавший капитана, сверкнул серыми колкими глазами и зааплодировал.

— Согласен, — подхватил он. — Согласен с каждым вашим словом. А иначе и быть не может. Зачем тогда нам этот прогресс, эта эволюция, если в конце концов мы не сможем воссоединиться с Творцом, с Богом? Только знаете, что меня беспокоит? — он на мгновение задумался и, приложив палец к губам, медленно вернулся за столик. — Как мы поймём, что наши технологии привели нас именно к Богу, а не к кому-то другому? Скажем, хм… к зелёному гуманоиду? Ведь если мы ошибёмся, Дмитрий Афанасьевич, представьте, какие беды могут обрушиться на нас и всё человечество.

Перикаров громко втянул в себя воздух. Он намеревался что-то ответить, но разговор нарушил голос из динамика, а на воротничке кителя капитана замигал бледный огонёк индивидуальной связи. Это был Линьков.

— Дмитрий Афанасьевич, «Заря» вышла на связь!

НЕИДЕАЛЬНОЕ НАСТОЯЩЕЕ

Часть 1

– Гол забьют на 26-й минуте 44-ой секунде.

Профессор резко обернулся и увидел в соседнем кресле короткостриженого брюнета с гладкими, но холодными чертами лица и удивительно прямой осанкой.
Заполненный под козырёк стадион гудел и содрогался, перекатываясь красно-белыми волнами от одного края чаши к другому.

– И кто же забьёт? – снимая очки, с лисьей ухмылкой поинтересовался Профессор и почему-то расстроился.
– Ершов, – невозмутимо ответил незнакомец.
– Ну, конечно! Ершов! Кто бы сомневался?! – проворчав, отвернулся Профессор.
– Я прибыл за вами, Профессор, – не отстал брюнет.

Он дождался, когда учёный вытаращит на него глаза, и заученной, точно для роли, скороговоркой продолжил:

– Вам снятся сны о прекрасном будущем, о мире, где нет войн и болезней, где голубые небоскрёбы утопают в зелени, а люди счастливы и свободны. Я знаю это, потому что это не сны. Вы были там. Это воспоминания глубокого детства. Вы своё дело сделали. Теперь пришло время вернуть вас обратно.

Точные слова незнакомца так поразили Профессора, что он на мгновение замер и даже забыл про матч, про футбол – единственную его страсть после науки. Он уже поднял палец вверх, готовясь обложить неизвестного отборной бранью за дурацкие шутки, но осёкся. Стадион взревел, и в едином искреннем порыве десятки тысяч человек взметнулись с криком со своих мест. Ершов открыл счёт.
Профессор непроизвольно взглянул на табло, где секундомер отсчитал 26 минут с начала матча.

– Вы кто? – после паузы спросил он скрипучим голосом, уже тщательнее изучая собеседника.
– Я же сказал, что из Светлого будущего, – повторил неизвестный, морщась от шума трибун. – Ваш куратор. Я помню вас ещё ребёнком. У нас есть программа, по которой мы отправляем одарённых детей в прошлое, чтобы ускорить прогресс для нашего настоящего. Вы справились с задачей, и я прибыл, чтобы забрать вас обратно.
– Я ничего не сделал, – покачал головой учёный. – Напротив, меня считают шарлатаном, выдумщиком и чудаком.
– Это пока. Через тридцать лет ваша Теория световых теней перевернёт представление о физике, – но видя недоумение Профессора, Куратор прибавил: – Ну, если ещё не верите, спросите меня о чём-нибудь. Я знаю про вас всё.

Профессор приоткрыл рот, а неизвестный закончил за него:

– Красный. В двадцать пять, и вам до сих пор стыдно за ту студентку…
– А…
– А единственная вещь, погибшая при пожаре, которую вам жалко – это мяч с автографами. Убедились? Предлагаю закончить на этом! Досмотрите матч, я подожду вас снаружи. Серебристый седан.

До финального свистка счёт на табло не изменился. Выходя из сектора, Профессор надеялся, что странного человека он не увидит, но на парковке стоял серебристый седан. Когда он приблизился, пассажирская дверь открылась сама и учёный сел. Ехали молча. Профессор смотрел в окно на вечерний город и гуляющих в выходной день прохожих. Наконец, он спросил:

– Почему дети?
– Для естественности, – не отрываясь от дороги, пояснил Куратор. – Готовые технологии посылать нельзя. Попробуйте вручить ребёнку межпланетный прыжковый двигатель. А вот одарённого сироту – пожалуйста. В нашем мире мы научились выявлять склонности и можем предсказать, к чему ребёнок будет предрасположен.
– Это жестоко, – пробормотал Профессор. – И сколько таких, как я?
– Талантливых, умеющих сказать новое слово, не так много, – Куратор мягко тронул Профессора за плечо. – Не печальтесь, вас ждёт награда. Вы заслужили.

Часть 2

Они вышли из автомобиля далеко за городом, когда уже стемнело. Оглядывая пустынное шоссе с пылью и клоками засохшей травы на обочинах, Профессор почувствовал смятение и тревогу.

– Вон там! – незнакомец коротко указал на остов заброшенной недостроенной больницы. – Только вы идите первым.

Профессор сделал шаг, но резко остановился и смерил спутника взглядом.

– Это не первая наша встреча, верно? – вкрадчиво спросил он.
– По моим ответам, вы могли бы догадаться ещё на стадионе, – заметил Куратор.
– Что сейчас должно произойти?
– Я думаю, – почесав затылок, сказал брюнет, – что вы уже верите, кто я, потому что всегда знали, что в этом мире вам не место. У вас нет семьи, друзей, коллеги вас сторонятся. Единственная радость в жизни – футбол. Но по какой-то причине, когда мы доходим до капсулы, вы заталкиваете туда меня, а сами остаётесь здесь. Почему?

Профессор долго раздумывал, анализируя себя со стороны, а затем усмехнулся.

– Боюсь, что вы не поймёте.
– А вы объясните.

Профессор засунул руки в карманы брюк, крякнул и сделал несколько шагов взад-вперёд, точно на кафедре:

– Человечество всегда переживает о будущем, нередко призрачном, о людях, даже ещё не родившихся. О самом себе, которого в любой момент может не стать. О том, что ещё не случилось. Но обиднее всего, что в минуты тревоги мы как будто бросаем и пренебрегаем теми, кто жив и находится рядом. А ведь будущее начинается именно с них, – Профессор сделал глубокий вдох. – Признаюсь, я рад, что помог вам и вашему времени, но что я успел сделать для этих людей, которых вы видели сегодня на стадионе? Разве не они вместе со мной конструируют ваше будущее счастливое настоящее?
– Ааа, вот в чём проблема, – сообразил Куратор. – Но я не могу ответить на ваш вопрос. Это не по моей части. Единственное, в чём могу вас заверить, так это в том, что мы выявили у вас не так много талантов, интересных обществу. Один из них наука, и вы превосходно его реализовали.
– А второй? – спросил Профессор, смотря исподлобья.
– Футбол, – улыбнулся Куратор.
– Вы как-то пренебрежительно о нём говорите, – огрызнулся Профессор. – Миллионы людей, в том числе и меня, эта игра вдохновляет. Например, я ей многим обязан. Возможно, что даже открытием. И не будь в моей жизни этой примитивной игры, кто знает, насколько бы светлым стало ваше будущее настоящее.
– Я не хотел вас обидеть, – Куратор примирительно поднял руки и сорвался: – Я просто очень устал вас вытаскивать. Вы заслужили большего, и я надеюсь, что в этот раз всё пройдёт без сюрпризов.
– Не пойду, – отрезал Профессор. – Я останусь здесь.

Куратор помедлил, прежде чем сказать:

– Я был на вашей могиле. Она появилась сразу, как только ребёнком вы отправились сюда. Вы больше ничего не сможете сделать для этих людей. Пойдёмте со мной. Вы вновь станете молодым. У нас есть технологии. Вы сможете прожить вторую, полноценную жизнь.

Профессор долго смотрел на камешек под ногой, затем, решившись, пнул его, словно мяч.

– Нет, – ответил он.
– Жаль, – Куратор понимающе качнул головой и стал спускаться с шоссе в бурьян, направляясь в сторону остова больницы.

Но, услышав окрик, он обернулся.

– А насколько молодым?
– Хоть ребёнком, – пожал плечами Куратор.
– И я смогу прожить вторую жизнь так, как захочу?
– Да!

До Куратора долетел хруст засохшей травы. Профессор спускался с шоссе.

Заполненный под козырёк стадион гудел и содрогался, перекатываясь красно-белыми волнами от одного края чаши к другому.
Ершову никогда не нравилась его фамилия, но сироте выбирать не приходится – главное, что приёмная семья добрая. Повзрослев и забив гол на 26-й минуте 44-й секунде, он превосходно знал, что сейчас где-то на трибунах сидит Профессор. Он прошлый и старый, слегка смущённый словами Куратора учёный, которому суждено спустя много лет вновь выйти на стадион, только совсем под другой фамилией. Ведь это малая жертва несовершенному настоящему во имя построения светлого будущего.