ПОЖАРЫ

Люди метались по городу, как птицы перед грозой. Улицы утопали в дыму, а из чёрных окон то тут, то там вырывались оранжевые языки пламени. Все передающие устройства захлёбывались сообщениями о подходе вражеской армии и тяжёлых боях на передовой. Огонь охватил город.

Седой старик взбежал по лестнице подъезда, дрожащей рукой отпер дверь и проскользнул в квартиру. Миновав прихожую, он зашёл в сумрачную гостиную и осмотрелся. Он искал место, куда спрятать томик, который бережно прижимал руками к груди.

– Так и знал, что вы сюда это принесёте, – раздался знакомый голос.

Старик резко обернулся. У окна на фоне огненного зарева в кресле сидел майор. Старик много раз видел это широкое несимметричное лицо с косыми навыкате глазами на выступлениях, во время которых тот зажигательно выкрикивал с трибуны обличительные речи. Ещё старик подумал о свойстве власти придавать лоск самым ничтожным и гадким людишкам. Он помнил этого майора с тех пор, когда тот ещё не был майором. Как он в грязной одежде носился по площадям, дрался с полицией и штурмовал административные здания, пытаясь утолить жажду насилия и власти. Тогда он только приехал в город из далёкой глубинки и прежде никогда не видел домов выше двух этажей. А теперь взгляните на него – сидит хозяином в его, старика, гостиной, наполняя её вальяжной самоуверенностью, походя наводя здесь свои порядки.

– Отдайте книгу, – равнодушно приказал майор. – Вы знаете распоряжение правительства. Все книги подлежат сожжению.
– Не отдам, – быстро ответил старик, плотнее прижимая томик к себе.
– Послушайте, эта целлюлоза не стоит вашей жизни. В новой эре, куда вступает наше общество, вы ещё пригодитесь. Отдайте. Враг на пороге, и нам его не одолеть, если мы не выстроим наше, отдельное ото всех будущее. А то, что вы держите в руках, мёртвым грузом не даёт нам вздохнуть. Кто там у вас? Стенков? Русский? Я так и думал. Социолог, философ, поэт… Мечтатель? Нет, Стенков с нами в будущее не пойдёт. Его теории нам не подходят.

Старик обиженно засопел.

– А вы пойдёте? – иронично поинтересовался он. – Вы – жадная до власти и денег пьяная сволочь?
– Вы стары, а потому несдержанны и собачитесь. Но я отвечу: да, мы пойдём. И вас приглашаем. Только отдайте книгу.
– Мне всё известно! – выкрикнул старик.
– Что именно? – на мгновение показалось, что майору стало интересно.
– Нет никаких врагов! А пожары… Пожары – это не диверсии, как вы трубите. Всё делаете вы, вы!

На косом лице любопытство сменилось ядовитой усмешкой.

– Простите великодушно, но это уже чересчур даже для нашей новой власти. Разумеется, мы применяем насилие, а иначе с народом нельзя. Ему необходимо силой внушить главный принцип свободы! Но чтобы мы ещё и пожары… Зачем? Для паники? Нет. Только книги.
– Вы не видите связи? – прохрипел старик.
– Довольно пререканий.

Майор поднялся, и в сумраке свет полоснул по поверхности вынутого пистолета. Старик упрямо замотал головой и отступил в прихожую. Грянул выстрел. Майор не увидел, как упал раненый. Вместо этого он опустил взгляд вниз, туда, где что-то ударило его в грудь. Он запустил руку за китель и почувствовал липкую влагу, пропитывающую ткань его рубашки. Майор выругался и, покачиваясь, пошёл забирать трофей. Старик был ещё жив. Наверно потому, что заслонился книгой, как щитом.

– Откуда отрикошетило? Что у тебя в книге? Железка? – гортанно просипел майор, выхватывая томик из рук умирающего и тряся им.

Книга оказалась прошитой пулей насквозь, точно он сам.

– Нельзя сжечь слово, не тронув им названного, – не унимаясь, хрипел старик. – И в этой книге о вас.

Майора водило из стороны в сторону. Наконец он сосредоточился и раскрыл томик. Пролистав несколько простреленных страниц, он замер: его лицо окаменело. Майор узнал на них себя.

– Что ж… – усмехнулся майор. – Иногда ради большого дела надо жертвовать собой.

И, достав зажигалку, поджёг книгу. Края страниц занялись первыми, затем огонь подобрался к корешку, и вскоре вспыхнул переплёт.
Следом пламя необъяснимо перебросилось на стены, дошло до потолка, и через минуту сам майор, окружённый огнём, запылал в центре горящей квартиры.

Савелий Валюшкин уверен: мир сошел с ума, и ему там не место. Доктор предлагает радикальное решение.


К слову о других платформах, присоединяйтесь:
ВК
Любимый MАХ

ЗАРАЗИТЕ МЕНЯ, ДОКТОР!

Савелий Валюшкин, типичный обыватель с тревожными от наступившей эпохи глазами, сидел в больничном коридоре перед кабинетом психиатра и сжимал руками взъерошенную голову. Он не спал два дня. Наконец, дверь в кабинет открылась, и миловидная медсестра деликатно пригласила Валюшкина войти.

– Доктор, сделайте что-нибудь! – сходу набросился Валюшкин на эскулапа.

Доктор с усиками, в очках в тонкой оправе пил сладкий чай и закусывал бутербродом с сыром. На пике мольбы пациента он сделал большой глоток и, нажмурившись вдоволь, кивнул Валюшкину на стул. Тот сел.

– Успокойтесь, – сказал доктор и посмотрел в монитор, где отображалась карта больного. – На что жалуетесь?
– Доктор, мне кажется, что я сошёл с ума! – ответил Валюшкин.

Психиатр пронзительно посмотрел на пациента, но затем взгляд его потух, и он ответил:

– Вы не сумасшедший.
– Знаю, доктор, – смутился Валюшкин, – что если человек, говорит, что он спятил, то он не спятил. Но так же я знаю, что если кажется, что все вокруг сошли с ума, то скорее всего сошёл с ума он сам. Помогите!

Доктор отставил чашку, потянулся и, положив подбородок на руку, приготовился слушать.

– В последнее время, доктор, – заговорил тревожный пациент, – читая новости и следя за высказываниями солидных людей и их действиями, особенно в политике, мне кажется, что на них на всех снизошло умственное затмение. Всё, что они делают или предлагают, не имеет никакой логики. А если и имеет, то совершенно детского уровня.
– Не читайте новости, – откинувшись на спинку кресла, посоветовал психиатр.
– Вам легко говорить, доктор, но это всё может коснуться и меня. Например, хотят ввести запрет на топанье котов, а у меня их два. Запретить кормить голубей у подъездов и покупать колбасу. Ввести штрафы за празднование одних праздников и непразднование других. Но это ещё куда ни шло, а что в мире делается! Власть в государствах захватывают клоуны и слабоумная шпана. Они открыто заняты шантажом и вымогательством, на официальные мероприятия являются в тренировочных штанах с пузырями на коленках, а остров каннибалов теперь ассоциируется не с диким племенем, а с мировой элитой. Это не может быть правдой, у меня горячечный бред!

Доктор вздохнул, снял очки и протёр линзы краем халата.

– А от меня вы чего хотите?
– Я образованный человек, доктор. Я закончил два института, у меня дома книг больше, чем осталось воробьёв в Москве, но я не могу коммуницировать с этим миром. Всё идёт вразрез с моим опытом и знаниями. Когда я говорю о серьёзных вещах, на меня смотрят как на дурака. Если вы лечите сумасшедших, то можете и здорового свести с ума. Заразите меня безумием, доктор, чтобы я влился в этот мир. Нашёл, наконец, работу, построил карьеру...

Доктор доел бутерброд и допил чай.

– Первым делом, – сказал он, – хочу вас заверить, что мир не свихнулся.
– Тогда это затмение, доктор. «Отравленный пояс»!
– И Конан Дойль тут совершенно ни при чём. Свести с ума я вас не обещаю, но кое-чем помочь смогу.

Он поднялся и подошёл к шкафу. Загремели пробирки, ампулы, появился большой многоразовый металлический шприц.

– Ложитесь на кушетку и спускайте штаны! – строго скомандовал доктор.

Савелий Валюшкин подчинился, а медсестра поднялась и достала ватный тампон. В воздухе повис запах спирта.

– Вы, наверно, – продолжил доктор, рассматривая тонкую струйку препарата, выпускаемую из иглы, – когда говорите или действуете, сначала всё взвешиваете, верно? Думаете, как на это отреагируют окружающие, не навлечёте ли на свою голову позор? И в целом, чувствуете ответственность?
– Точно так, доктор! – повернув голову, подтвердил Валюшкин.
– Обещать, что вы… – доктор одним молниеносным движением поразил шприцом Валюшкина, и тот охнул, – поймёте мир – не могу. Но то, что вы в него органично вольётесь и добьётесь огромных успехов, если не будете молчать – заверяю.
– Что вы мне вкололи? – спросил Валюшкин, растирая место болезненного укола.
– Новый патентованный препарат! – с гордостью сообщил доктор, садясь за стол. – Сейчас идёт нарасхват, особенно у солидных людей – «Сублиблокс», сублимированный блокатор совести!

ВСЕГДА ОТВЕЧАЙ «НЕТ»

– Что ни говорите, коллеги, а в нашем современном мире столько соблазнов, что умение отказать им стало единственным шансом не просто сохранить себя, а буквально выжить.

Мы трое в немноголюдной траурной процессии шли по аллее кладбища за гробом Семёнова – коллеги из соседнего департамента. Стоял погожий денёк, весенний воздух возбудил аппетит, и мы уже, исподволь поглядывая друг на друга, подумывали о застольных поминках. Грузный начальник отдела Бобрович вышагивал посреди дорожки, а я и ещё один прибившийся к нам блеклый молодой чиновник по фамилии Сорочкин держались по краям.

– Может, Семёнов и не помер бы так рано, – продолжал Бобрович, – если бы не вливал в себя столько водки, сколько не выдержит даже слон.
– Верное замечание, – вздохнув, поддакнул я.
– Мы ведь его трезвым никогда не видели, – вспомнил Сорочкин.
– Говорить «нет» страстишкам – вот чему прежде всего должны учить нынешние родители своих детей, – прогудел Бобрович в свои густые усы под мясистым носом и тут же резко перевёл тему. – Вот у меня приятель есть. Женат был. Ох, сколько же он от неё натерпелся, бедняга!
– А это тут причём? – спросил я, поглядывая на ели с берёзками, растущими меж могил, и вспомнив о клещах. – По страсти женился что ли?
– И это тоже, – отмахнулся Бобрович. – Но суть в другом: изменяла она ему страшно. Он и подозревал её, и ловил потом, а развёлся только спустя пять лет жизни в таком бедламе. И что же? Задумал вновь жениться! Без жены ведь никак нельзя.

Услышав эти слова, холостой Сорочкин отвернулся. Вероятно, тема задела его оголённый нерв.

– Но после такой брачной вакханалии, – продолжал Бобрович, – приятель мой как бы помешался на изменах. Веры женщинам у него никакой не осталось. И вот, чтобы не ошибиться в будущем, он придумал такую хитрость.

Мы с Сорочкиным навострили уши.

– Всем известно, что женщины любят сидеть на разных диетах. Особенно те, кому или замуж пора, или уже невтерпёж. Найдёт он такую кандидатку в супруги, дождётся, когда она объявит диету, а потом покупает ей торт или какую другую сладость. Привезёт, поставит и наблюдает.
– Они, небось, раздражаются и шипят, – заметил я, вспоминая свою благоверную.
– Ещё как! – подтвердил Бобрович, злорадно хмыкнув. – Но здесь и фокус: если женщина сумеет перебороть себя, устоит перед соблазном и не набросится на торт сразу же или, скажем, среди ночи, чтобы слопать втихаря, – значит, характер у неё железный. Значит, умеет она своим страстишкам «нет» говорить. А уж если перед тортом устоять не смогла, то какой тут разговор о верности? Перед первым же ухажёром, который послаще окажется, точно растает. Такой только за порог дай выйти… Вот такая инструкция!

Мы, наконец, подошли к свежевырытой могиле, где уже возвышался холмик земли, прикрытый еловыми ветками. Появился священник в потёртой рясе и, ловко балансируя по узким тропинкам между надгробными плитами, поспешил к могиле, чтобы встретить гроб.

– Ну, это уже перебор! – возразил я. – Какая тут связь между тортом и изменой? В самом деле, рехнулся ваш приятель.
– Всё может быть, но он как рассудил, – защищал Бобрович приятеля. – Человеческому мозгу и организму всё равно, какой перед ним соблазн. Что торт, что жгучий брюнет – никакой разницы. И в первом, и во втором случае человек на подкорке уже предвкушает удовольствие и, даже зная, что поступает гнусно, даёт себе свободу. А если разум выше желания окажется, то, следовательно, человек натренирован и на поводу у страстишек своих не пойдёт.
– Так же и пост работает, – неожиданно подал голос Сорочкин.
– Вот, точно! – подхватил Бобрович. – Пост – он не для того, чтобы голодать, а чтобы навык вырабатывать и соблазнам «нет» уметь говорить.
– Так женился ваш приятель или нет? – перебил я.
– Чтобы женщина устояла перед тортом во время диеты – я таких ещё не встречал! – ответил Бобрович, и мы расхохотались.

Провожающие усопшего обернулись на нас и неодобрительно зашикали.

Девушка просит знаменитого доктора спасти её отца от жестокого недуга, имя которому — человеческие пороки.

Напоминаю, что в нашем любимом MAXе тоже есть канал с хорошей короткой литературой, куда следует подписаться, пока всё не заблокировали.

ЗАБЫТАЯ ФОРМУЛА

Дверь открылась, и внутрь вошла совсем юная, прелестная девушка. Осмотревшись, она подумала, что именно так и представляла себе рабочий кабинет прославленного учёного доктора Ганнова. Книжные стеллажи от пола до потолка, бюсты мыслителей с суровыми лицами на полках, а за стеклянными дверцами шкафа – пугающие медицинские инструменты, колбы и пробирки с мутными жидкостями.

– С папой плохо, помогите, – с трудом вымолвила гостья.

Седой, чисто выбритый доктор Ганнов, сумевший, несмотря на солидный возраст, сохранить бодрость, встал из-за стола навстречу девушке и предложил ей сесть. Взглянув в её лицо, он на мгновение поразился невинной чистоте и прозрачности её глаз.

– Что с вашим папой? – спросил он, усаживаясь обратно.
– Он болен, он очень болен! – зачастила девушка. – Я – Вера Милашевская, а Кирилл Валерьевич Милашевский – мой отец.

Ганнов поморщился, услышав эту известную фамилию. Кирилл Валерьевич Милашевский был фигурой значительной, человеком влиятельным, имеющим деньги.

– Он заболел, – прибавила Милашевская и потупилась, точно ей стало стыдно за отца.
– Тут ведь вот какое дело, – заговорил Ганнов, откидываясь на спинку кресла и закуривая. – Я не совсем врач, а скорее учёный.
– Нет-нет, – запротестовала девушка. – Вы именно врач, и именно тот, который нужен.
– Вам известна моя специализация? – удивился Ганнов.

На лице Милашевской вспыхнул румянец.

– Вы не подумайте, я девушка образованная, – возразила она. – А всякий образованный человек, следящий за наукой, знает имя доктора Ганнова, чьё открытие прогремело в Женеве тридцать лет назад.

Доктор невольно улыбнулся от редкой и невинной лести в свой адрес.

– Вы лечите в людях зло и пороки, – закончила Милашевская. – А мой папа погряз в них. И если вы не поможете…

Девушка поднесла платок к носу и расплакалась.

– Ну-ну, – Ганнов на мгновение растерялся, но затем поднялся и, налив в стакан воды, предложил его девушке. – Не плачьте. Лучше расскажите, что с вашим отцом.

Сделав глоток, Милашевская быстро заговорила, словно желая поскорее отделаться от грязных деталей:

– Он пустился в распутство и пьянство. Берёт и даёт взятки. Он груб с нами, поднимает руку на мою мать… Но меня он не трогает. Видимо, в его сердце ещё осталось что-то человеческое. Но он погибает, доктор! Помогите, прошу вас. Всему виной его несдержанность и деньги, деньги! Провались они пропадом!

Выслушав откровение горячего сердца, Ганнов задумался.

– Вы поможете, доктор? – не выдержав тишины, спросила девушка.
– Да, – выходя из оцепенения, ответил Ганнов. – Конечно! То, что вы описали, это как раз мой случай. Только…

Он бросился к книжным стеллажам и начал, как показалось девушке, беспорядочно выдёргивать томик за томиком. Пролистав, он отшвыривал их в сторону.

– Что только? – с испугом и недоверием следя за суетой доктора, спросила Милашевская.
– Только вот... – бормотал Ганнов, выхватывая новые книги и бросая их на пол.
– Это сложно?
– Вовсе нет! – отозвался Ганнов, не оборачиваясь. – Сама процедура проста до безобразия. Одна инъекция, и пациент здоров.

Книги сыпались на пол. В воздух поднялась пыль и закружилась в желтоватом свете люстры.

– Тогда поедем сейчас? – предложила девушка. – Вы возьмёте шприц и...
– Нашёл! – вдруг радостно прокричал Ганнов, спускаясь со стула и держа в руке старый потёртый томик. – Как же я мог забыть? Ну, конечно, в анатомическом справочнике!

Книга раскрылась с хрустом иссушенных страниц, и оттуда на стол выпал листок с непонятными символами.

– Остаётся приготовить по рецепту препарат, и сразу едем! – пояснил доктор.
– Вы забыли формулу, которая принесла вам всемирную славу? – глаза девушки округлились.
– Я был молод и, видя вокруг несправедливость и пороки, решил избавить мир от зла, для чего и разработал это средство. Оно уничтожает в человеке всё дурное, – доктор склонился над листком и удивлённо забормотал: – Как оригинально… – он поднял голову. – Но это открытие не пользовалось успехом, и я позабыл рецепт.
– Сколько людей к вам обратилось с просьбой уничтожить в них пороки?
– За тридцать лет? – задумался доктор. – Вы первая.

К дате. Нечасто я эту миниатюру публикую, хотя многим читателям она пришлась по душе.

Напомниаю, что есть канал в нашем любимом MAXе. Подписывайтесь!

МОСИНКА

— Эй, брат, дай-ка мне свой антиквариат посмотреть! — откладывая автомат Калашникова, крикнул командир.

Он обращался к незнакомому долговязому пареньку с тёмно-русыми волосами, у которого за плечом висела винтовка Мосина. Мы сидели возле дыры в стене сельской школы и курили.

— Откуда это у него? — искоса поглядывая на ополченца, спросил я.
— Это с советских складов. В четырнадцатом оружия не хватало, этим и воевали, — рассматривая винтовку и щуря один глаз от едкого табачного дыма, ответил командир и вновь обратился к бойцу: — Ты же не снайпер, верно?
— Нет, — как-то необычайно спокойно и гулко ответил тот.
— Так чего не поменяешь? — Командир протянул винтовку обратно.
— Привык, — пожал плечами боец.
— Хм. Ну, оружие надёжное. Где служишь? Курить будешь?
— Бросил. Рядовой восьмой роты 1378 стрелкового полка.

Командир поднял голову к голубому летнему небу и опустил кончики рта.

— Ты из России, что ли? — наконец спросил он.
— Почему? Местный.
— Что-то я в Луганске…

Но командир договорить не успел. Послышался свист, а затем за углом школы что-то бахнуло. Потом ещё и ещё в разных местах, и наша короткая передышка кончилась…

— Помнишь, Мосинку сегодня видели? — за ужином обратился ко мне командир.

Было слышно, как где-то недалеко работает наша артиллерия. Мы наступали.

— Ну? — кивнул я.
— Попадётся на глаза, присмотрись к нему.
— А что? С ним что-то не так? — насторожился я.

Но командир только улыбнулся и подмигнул.

— Да нет, — закуривая, вдруг задумался он. — Просто присмотрись.

Но ни через день и ни через два я Мосинку не встретил. Бои шли тяжёлые, вязкие, упорные. У украинских националистов было время выстроить оборону, но мы всё равно продвигались. Перед нами стояла какая-то деревня. Даже не деревня, а так — одна улица в шесть домов. Заречное, кажется. И вот тогда спустя несколько дней я вновь увидел Мосинку. Он лежал под огнём на другой стороне простреливаемой улицы у покосившегося деревянного забора и прицельно палил из своей винтовки. Раз, два, три, четыре, пять… Делал он это так ловко, что даже завораживало. Я крикнул и дал сигнал, что после хочу с ним поговорить. Он сдержанно кивнул, начал перезаряжаться, и вот здесь по нам заработали миномёты. Я видел, как Мосинка откатился вплотную к забору, поднялся и скрылся за ним. Как раз туда и прилетела мина. Согнувшись перебегая улицу, живым я его найти уже не надеялся. Но, к удивлению и счастью, ни тела, ни следов ранения не обнаружил. Про фантастические спасения на войне многие любят болтать, но клянусь, что тут я столкнулся с настоящим чудом. И хотя после живым Мосинки я не видел, мне всегда казалось, что при всяком штурме очередного вражеского укрепления, через шум сражения и огня, я отчётливо различал мерную стрельбу его винтовки: раз, два, три, четыре, пять…

Петрокаменское освобождали не мы, оттого наше отделение подошло к нему довольно спокойно. Недалеко от дороги, без ограждения и совсем заросший и, видимо, только поэтому сохранившийся, стоял старенький обелиск с красной звездой на макушке. Возле него сидела чья-то фигура.

— Так это же Мосинка! Живой! — воскликнул командир, рукой защищая глаза от солнца. — Эй, боец, что ты там нежишься, а ну, пошли с нами! Кто Донбасс освобождать будет?

Мосинка поднялся и как-то по-мальчишечьи стеснительно улыбнувшись, крикнул:

— Да не могу я дальше идти, братцы.
— Это почему ещё? — удивился командир.

Продираясь через высокую траву, мы подошли ближе. Только тут я смог разглядеть лицо Мосинки. Это было простое, совсем ещё юное лицо с немного грустными глазами.

— А ну, рассказывай, — настаивал командир, — почему не можешь идти дальше? Ранен? Заболел? Как твоя фамилия, боец?

Мосинка вновь улыбнулся.

— Никифоров. Да вот она. Десятая снизу. Никифоров А. В. А дальше вам другие помогут. Многие помогут, знайте. А я свой путь прошёл.

Он качнул головой и отошёл в сторону. Мы обступили обелиск и стали читать фамилии павших здесь воинов. Прочитав «рядовой Никифоров А. В.», обернулись в сторону Мосинки, но его уже не увидели. Вместо него над травами поднимался горячий, плывущий в сторону неба воздух.

05.07.2022

Сегодня о "слабостях", которые хотят искоренить.

Не забывайте, что есть зеркало в нашем любимом и тайном MAXе, на которое непременно стоит подписаться.

СЛАБОСТИ

Сергей Германович Пустосвет, знаменитый общественник без определённой профессии, рассказал пошлый анекдотец, и весь небольшой кружок захихикал. Кроме одного человека. Тяжеловесному Пустосвету это не понравилось, и он навёл строгий взгляд на мятежника. Им оказался меланхоличный сутулый мелкий чиновник Нарыльцев из министерства, названия которого Пустосвет не помнил. Но он слышал об этом Нарыльцеве и даже был с ним немного знаком. В голове Пустосвета тут же созрел план.

Эта сцена случилась на презентации толстой книги, которую никто в будущем читать не собирался – её участь сводилась к прозябанию на полках библиотек и казённых кабинетов для создания нужной атмосферы. Пустосвет, стараясь не привлекать внимания, подошел к Нарыльцеву и бережно взял того под руку.

– Тут вот какое дело, Игнат Валерьевич, – заговорил он, отводя Нарыльцева в сторону, – мне нужно, чтобы вы стали лицом нашей кампании.
– Какой кампании? – удивился Нарыльцев.
– Понимаете, наше движение, и я, в частности, очень обеспокоены моральным уровнем нашего общества. А вернее, его деградацией.

Пустосвет говорил размеренным, вкрадчивым сладким голосом. Они встали у столика и взяли кофе.

– Вы разве не замечаете, – продолжал общественник, – как скверна проникла во все области жизни. Пьянство, разгул, разврат, курение, мат... И никакой управы против разложения найти нельзя.
– Не особо я замечаю, – возразил Нарыльцев и оживлённо прибавил. – Возможно, вы не туда смотрите, вот если бы…
– Нет-нет! – возвысил голос Пустосвет, точно зачитывая приговор. – Общество больно, и моя обязанность как общественника указать государству на эти омерзительные факты.
– Но что вы хотите от меня?
– Вы ведь порядочный человек? – прямо спросил Пустосвет.

Нарыльцев растерялся.

– Я слышал о вас много хорошего, – продолжал общественник, добавив нотки иронии. – Вы бедны, а значит взяток не берёте. Вы один раз женаты, а любовниц нет. Двое детей в обыкновенных школах. Ведь так? Влачите, натурально, жалкое существование и служите за еду и идею. Хе-хе! Вы тот, кто нам нужен.
– Я… Я вас не понимаю, – бледные щёки Нарыльцева вспыхнули от стыда за свою житейскую неустроенность.
– Да что тут понимать?! – возмутился Пустосвет. – Мы – общественники из различных движений и кругов – бьём в набат, чтобы донести до самых верхов трагическое положение нравственности в нашем обществе.
– Хорошо, допустим!
– Мы сделаем вас лицом кампании. Вы идеальный кандидат, почти святой, почти дур… С чистым открытым сердцем. Вам поверят, вас выслушают. Скоро будет целая серия «круглых столов», вот туда мы вас и направим. Согласны?
– Я не умею говорить правильно, как вы! – запротестовал Нарыльцев.
– Чепуха! Мы вам напишем.
– Но у меня служба.
– Увольтесь! Общественные дела превыше пустяков. А если дело выгорит, и деньгами не обидим.
– А почему вы сами не хотите стать лицом своей кампании?

Пустосвет печально вздохнул.

– Не могу я. Три раза был женат, любовницы. Курю. Выпить могу… Да куда мне, если узнают биографию, считай – пропало, – он наклонился к Нарыльцеву и шепнул. – Даже уголовное дело было.
– Слабости… – констатировал чиновник.
– Во-во, слабости!
– Как я вас понимаю, – с жаром подхватил Нарыльцев, изливая душу. – Я борюсь с этими слабостями ежедневно. Как это тяжело! И взятки мне предлагали, и выпить, чтобы не обидеть. И, знаете, мат, порой, сам из нутра лезет…
– Ну, довольно, довольно, – перебил его Пустосвет. – Так согласны помочь в нашем благородном деле?
– А что вы, собственно, предлагаете?
– Как что? – общественник даже удивился. – Штрафы, наказания, блокировки. Специальные комиссии и советы, где будут председательствовать наши люди, начнут пристально следить за уровнем нравственности граждан. Введём проверки, оценки, экзамены. А как иначе? По-другому с народом нельзя! Отвернёшься, а уже развратом из всех щелей пахнет. Уж я-то знаю!

Нарыльцев побледнел и осунулся.

– Боюсь, что не смогу вам помочь.
– Почему?
– Бороться со своими слабостями куда труднее, чем с чужими, Сергей Германович. У меня много работы. Извините!

Нарыльцев отошёл в сторону, а Пустосвет бросил вслед:

– Слабак!

Двое едут расследовать падёж скота, спорят о природе зла – в логике ли дело или в дьявольщине, но утро в провинциальной гостинице преподносит сюрприз, после которого спорить уже не с кем.

Кстати сказать, существует канал в нашем любимом MAXе, на который стоит подписаться, если телегу всё-таки заблокируют.

КОЛДОВСКАЯ ЛОГИКА

За окном плацкартного вагона догорал скучный весенний закат, а дородный Аркадий Прокофьевич Брюхвинский глухо вещал:

– Вот, что я тебе скажу, Пилюлин, – он поднял вверх указательный палец, – всё, что сейчас в мире делается, иначе как дьявольщиной не назовёшь.

Пилюлин, сухой и подтянутый, с острым кадыком и высокомерно полуприкрытыми веками, усмехнулся в ответ, звеня ложечкой в стакане остывшего чая.

— Вы что, тоже в мистику подались, Аркадий Прокофьевич? – снисходительно спросил он.

Коллеги тряслись в поезде, уносящем их к далёкой ферме, откуда пришло известие о массовом и необъяснимом падеже скота. Разбираться отправили директора санэпидемстанции Брюхвинского вместе с молодым ветеринаром Пилюлиным.

– Тут реальность, – заявил Брюхвинский. – Разве не видишь, что грядут последние времена? Хаос и морок поглотили умы. Люди творят чёрт знает что! И без беса тут не обошлось.
– Чепуха! – отмахнулся ветеринар. – Происходящее есть не что иное, как иллюзии перенасыщенного ума. Дело не в чертях, а в количестве событий и отсутствии верной информации. Вот они, ваши бесы.
– Да? А как ты объяснишь американские выходки или бредни политиков? Снова войну на Ближнем Востоке развязали, –досадовал Брюхвинский. – Знак последних времён!
– Дорогой Аркадий Прокофьевич, – Пилюлин допил чай и откинулся на спинку сидения. – Последние времена в истории наступали много раз и ещё наступят. Только мы с вами, увы, их уже не увидим.
– Тогда откуда взялась повальная бесноватость? — воскликнул Брюхвинский.
– В том-то и штука, — оживился Пилюлин, – что бесноватости нет, а есть мираж. Просто нам, обывателям, не хватает времени и мозгов, чтобы всё распутать и построить причинно-следственную связь.
– Какую связь?
– Логика буксует! – авторитетно пояснил Пилюлин. – Когда у человека от множества событий закипает мозг, он, чтобы найти объяснение, впадает в мистику или суеверия. А дьявол ваш, извините, здесь только козёл отпущения. Раньше новость о падеже скота могла прогреметь на всю Россию. А теперь?

Пилюлин очень досадовал, что о его миссии не написало ни одно СМИ, и сердился на войны и катаклизмы, отнимающие у него славу. Поезд остановился, и коллеги сошли. У платформы их ждал нехорошего зелёного цвета старенький автомобиль, в который они пересели.

– Или вот ещё, – продолжил в машине разговор Пилюлин, – сейчас все пошли к магам и гадалкам, амулеты покупают, а почему?
– Почему? – спросил Брюхвинский, глядя на бескрайние грязные поля.
– Потому что ничего не понимают ни в своей, ни в чужой жизни, – объяснил Пилюлин. – Им бы остановиться, подумать, да куда там!
– Ты хочешь сказать, что никакой катастрофы не происходит?
– Конечно!
– И жизнь идёт своим чередом?
– Ещё бы!
– И ты бы мог, остановившись и подумав, всё-всё разъяснить?
– Запросто! Дремучий необразованный человек считает так: Америка начала войну – значит скоро конец света. Мистикой поясняет. А их президента, возможно, всю ночь мучала изжога, вот он и озверел. Всё, если поразмыслить и сложить цепь событий, можно умом понять и логикой прояснить без всякого колдовства!

Автомобиль высадил их у облезлой гостиницы, где им дали ключи от обшарпанного номера с двумя промятыми кроватями.

– Тогда, будь добр, – достав из чемодана полосатую пижаму и прищурив глаз, предложил Брюхвинский, – логически, без бесовщины объясни-ка, что на Ближнем Востоке делается?

Всю ночь, вооружившись бумагой и ручкой, Пилюлин при тусклой лампе расписывал коллеге хитросплетения ближневосточной политики, доказывая, что в этом хаосе всё логично и предсказуемо. Брюхвинский только успевал кивать и таращить глаза. Когда же лекция закончилась, Пилюлин лёг в кровать и уснул, а Брюхвинский в пижаме в тревоге покинул номер.
На утро Пилюлин проснулся в номере один и, позавтракав, вышел на улицу.

– Вот он – колдун! – закричал Брюхвинский, указывая толпе на Пилюлина. – Всю ночь, подлец, рассказывал мне про бесовские планы! Лично знается! Сжечь его!
– С его приездом и молоко в погребе скисло, – пропищала сухая старуха.

На скотном дворе в догоревшем костре ещё долго дымились останки падшей скотины и заезжего колдуна...

Трое друзей решают отметить самый важный день человечества.

Хочу напомнить, что следует подписаться и на канал в нашем любимом MAXе, пока Телегу не накрыли.

ПРОЩАЛЬНЫЙ УЖИН

– Я позвал вас на этот прощальный ужин не потому, что смертельно болен! – торжественно заговорил Тюльпанов, глядя на тревожные лица двух приятелей. – И уж точно не потому, что решил жениться. Я пригласил вас в этот восхитительный ресторан, чтобы мы разделили последнюю трапезу, ибо грядёт Конец света!

Тюльпанов сел за стол и залпом осушил бокал вина. Ресторан был дорогой, с приличной публикой и обслуживанием. Финютин и Дорогомилов – друзья Тюльпанова, которые отродясь не посещали подобных мест, сидели с растерянными физиономиями и прикидывали, во сколько обойдётся им здесь пирушка.

– Да ты уже нализался, – пробасил Дорогомилов, складывая руки на округлом животе.
– А я с таким трудом вырвался из дома на твой «последний ужин»! – обиделся долговязый Финютин. – Анечка не отпускала, а я ей: «Родная, пойми, это же Гриша Тюльпанов. Тот самый, что на нашей свадьбе напился как свинья и скормил собакам праздничный торт». И всё это ради шутки?
– Заказывайте, друзья, не стесняйтесь, – ничуть не смутился Тюльпанов. – Перед Армагеддоном надо подкрепиться!

Финютин и Дорогомилов проявили скромность, ограничившись салатом и пивом, зато Тюльпанов попросил почти половину меню, восхитив официанта.

– Я, как и многие в наше время, – заговорил Тюльпанов, приканчивая крылышки по-милански и наливая новую порцию вина ценой тридцать тысяч рублей за бутылку, – ударился в мистику.
– Началось! – прогудел Дорогомилов.
– Сейчас всё принято сводить к мистике, – продолжал Тюльпанов. – Пророчества, знамения и религиозный мистицизм. В войнах видят происки дьявола, кругом бегают сатанисты, и всё в таком роде. А вот у меня, например, в квартире два дня нет горячей воды. Скажете, что не чёрт шалит? То-то и оно, что других объяснений нет. Поэтому я решил узнать, когда нашим мукам придёт конец.
– Позвонил в жилинспекцию? – спросил Финютин.
– Я изучил сорок три тысячи восемьсот тридцать девять пророчеств, начиная от Нострадамуса и заканчивая знахаркой Степанидой из Чугунных Котлов, и математически вывел, что именно на сегодняшний вечер сошлось наибольшее количество пророчеств о конце человечества! Взгляните!

И Тюльпанов протянул друзьям толстые папки. Дорогомилов отложил свою, а Финютин ударился в чтение.

– Минутку! – уставился на часы Тюльпанов. – Ещё минутку… Вот…
– Что «вот»? – раздражился Дорогомилов.
– Эх! – расстроился Тюльпанов, видя, что пол не провалился. – Значит пророчество старца Альберауса из Саксонии неточно. Но пусть! Впереди ещё десять самых точных. Следующее от шаманов с островов Занзибара сбудется через десять минут. А пока, выпьем, друзья! Двум концам света не бывать, а одного не миновать!

И все трое крепко выпили.

– Как ты оплатишь банкет? – поинтересовался Дорогомилов, наливая водку из графинчика, возникшего из ниоткуда.
– Всё предрешено! – отмахнулся Тюльпанов, закусывая икрой. – К утру мы станем прахом. Человек – тля, если древние силы добра и зла задумали сразиться.
– Мракобесие! – буркнул Дорогомилов и подлил водку Финютину.

Приятели вновь и не раз выпили.

– Выходит, – заметил Финютин, – никаких последствий не ждать?
– Конечно! – разошёлся Тюльпанов. – Хотите, я сейчас тарелку грохну – Конец света всё спишет! Р-р-раз!
– Толково, – глядя на осколки, икнул Дорогомилов.

Успокоив официанта и заказав ещё водки, приятели подняли тост за Конец света.

– А будет изменой, если я перед Армагеддоном познакомлюсь с барышней вон за тем столиком? – едва держа голову, спросил Финютин.
– Дерзай, друг! – прокричал Тюльпанов. – Тем более, что если шаман нас обманул, то японской ведьме Кимото можно верить.

Друзья выпили.

– Душно жить, Гриша, душно! – обливаясь пьяными слезами жаловался Дорогомилов, усаживая рядом неизвестно откуда явившегося Финютина с красной пятернёй на щеке.
– Спокойно, — покачиваясь и пытаясь закурить, несмотря на протесты официанта, поднялся Тюльпанов. — Сейчас будет по-ро-ве-трива-ние-ние… Р-р-раз!

Стул взмыл и брызги оконного стекла разлетелись по ресторану.

В полицейском участке было тихо. Только из-за решётки донёсся грустный голос:

– А ведь Анечка пророчествовала мне не иметь дел с Тюльпановым.

Как двое незадачливых приятелей решили приобщиться к прекрасному.

Напоминаю, что в нашем любимом MAXе тоже есть канал с миниатюрами, на который следует подписаться, если что. Ведь MAX ловит даже на парковке.

БЛОКНОТ С МЕДВЕДЯМИ

– Совсем мы с тобой, Вася, опустились до невозможности. Люди чем-то занимаются, к чему-то стремятся, – двигая тяжёлым подбородком, говорил Кожемяко.
– Хобби у них ещё есть, – ворчливо поддакнул в ответ Вася Сыркин и икнул.
– Вот-вот, хобби! А мы с тобой что? Из людей неизвестно во что превратились, – Кожемяко тоскливо посмотрел в свою пивную кружку, но увидел на дне лишь жидкую пенку.

В баре «Синий окорочок», где, как казалось, сам воздух состоял из пережжёного масла и ревущих звуков футбольных трансляций, угасал пятничный вечер. В то время, как на экранах люди в трусах без устали куда-то бежали, двое трудяг уже давно не двигались: ни от барной стойки, ни по судьбе.

– С этим надо кончать! – провозгласил Кожемяко, с досадой понимая, что сделал из кружки последний глоток. – С понедельника, Вася! Слышишь, с понедельника, начнём новую жизнь. Приобщимся к прекрасному. Будем читать книги, ходить в кино… Знаешь, я сто лет в кино не был! Всё с тобой по проклятым кабакам кочую. Тебе тоже надо за ум взяться. Что ты в последний раз читал?

Сыркин задумчиво потрогал небритую щёку.

– Своё заявление. На отгул.
– У тебя только отгулы на уме! – фыркнул Кожемяко. – Завтра же ступай в книжный и купи себе две-три книжки. Да не с картинками, а умных. И начни читать хотя бы по… хотя бы по странице в день. Хватит уже дурака валять!

На том приятели и порешили. Ровно через неделю Сыркин, по внешнему виду бывший явно не в настроении, зашёл в «Синий окорочок» и с удивлением обнаружил в нём грустного Кожемяко.

– Ты же решил бросить кабаки, – подсаживаясь к барной стойке, лукаво поинтересовался Сыркин. – Или что, кино нужного эффекта не даёт?
– Да какое там кино?! Одно название! – возмутился Кожемяко. – Постой, ты тоже собирался в книжный ходить, а я тебя снова тут вижу. Не сдержал уговор?
– Сдержал, – ответил Сыркин и помрачнел сильнее прежнего.
– Так что же?

Сыркин какое-то время молчал, точно не желая освежать страшное воспоминание, а затем, освежив, задрожал.

– Ты знаешь, брат, – заговорил он, – я всякого в жизни повидал, но то, что увидел в Доме книги… До сих пор бледнею, как вспомню.
– Цены?

Сыркин покачал головой.

– Качество литератур? – допытывался Кожемяко.
– Нет, – ответил Сыркин и зачастил. – Такого ужаса, как там, я нигде не испытывал. Куда только власти смотрят? Как разрешают средь бела дня эти товары продавать? Прихожу в книжный, беру первый попавшийся томик и вижу на обложке предупреждающую наклейку – мол, в книге про наркотики написано, а наркотики – зло. Я это адское чтиво, конечно, отбросил. Тебе известно, я ни-ни и дело это осуждаю. Взял другую. А там не лучше. На обложке предупреждение об убийстве! И про то ещё, что в книге персонажи курят, а это вредно. Я и её откинул. Представь, выйду я с такой срамной книгой на улицу – что люди обо мне подумают? Что я убийца какой? Курильщик и наркоман? Начал выбирать, что поприличнее: один, второй, третий томик хватаю, а на обложках наклейки: убийства, насилие, алкоголь, моральное разложение и присутствие отрицательных персонажей! А имена-то у авторов с виду такие пристойные! От этих предостережений у меня аж в глазах зарябило и сердце ухнуло! Не Дом книги, а вместилище зла и порока! Еле вырвался…
– Купил что? – равнодушно спросил Кожемяко, которого рассказ приятеля почему-то не впечатлил.

Сыркин застеснялся и полез в карман.

– Вот… Блокнот. С медведями на обложке… Единственное, что в книжном из приличного нашёл.
– А я в кино был,– буркнул Кожемяко и отвернулся. – Тыща рублей за билет. Экранизация этого… Как его… Достоевского!
– Интересная?
– Да не знаю! – рассердился Кожемяко. – Сперва нам лекцию о вреде курения прочли, потом про проституцию рассказали, после раздали Уголовный кодекс, а затем про топор… Поздно было, я не выдержал и домой пошёл.
– Дела, – отозвался Сыркин.
– Знаешь, Вась! – от пришедшей мысли оживился Кожемяко. – Пошло к чёрту это искусство! Судя по тому, сколько в нём гадости, ничего хорошего оно нам не даст! На подрыв общества искусство работает — вот! Давай лучше по пиву.

И, обращаясь к бармену, добавил: «Пару тёмного, приятель!».

Друзья! Я немного прихворнул, поэтому сегодня — ранее публиковавшаяся миниатюра «Иностранец». Надеюсь, ко вторнику поправлюсь окончательно.

Также напоминаю, что в нашем любимом мессенджере MAX тоже существует тайный, приватный канал с художественными миниатюрами. Весьма достойными. Тем удивительнее совпадение, что автором того канала являюсь тоже я. Поэтому, в связи со множеством ограничений в интернете, не забудьте подписаться!

ИНОСТРАНЕЦ

– Дедуктивный метод Шерлока Холмса, позволяющий с первого взгляда определить профессию, привычки и увлечения человека, не является исключительным. Более того, метод легко освоить, а подчас и усовершенствовать, если развить в себе навыки наблюдательности и построения логических выводов, – рассуждал мой приятель, когда мы сидели с ним в парке на скамейке, радуясь весеннему солнышку.

Он пил кофе из стаканчика и жмурился от удовольствия. Это был молодой человек с востроносым лицом и внимательными, чуть насмешливыми глазами. Говорил он иронично и свысока. Он был одним из тех праздных обывателей, увлечённо следящих за политикой и выдающих в интернет незамысловатые шутки на эту тему.

– Взгляд, осанка, порядок или беспорядок в одежде при должной наблюдательности могут рассказать даже о политических предпочтениях человека.
– Чепуха! – воскликнул я.
– Ну, для примера, взгляни на тех двоих. Что про них скажешь? – приятель слегка кивнул в сторону лавочки напротив. – Только не смотри в упор, напугаешь.

Я скосил взгляд на двух мужчин, один из них был упитанный, в тёплой куртке, а второй худощавый, в коричневом пальто.

– Ничего о них сказать не могу, – ответил я. – Как и мы, пришли в парк подышать воздухом
– Ошибаешься, – возразил приятель. – Это – либералы.
– Брось.
– Жизнь либерала в России — это череда трагедий и испытаний. С детства его травят сверстники, во взрослом возрасте преследуют спецслужбы, в трамвае пассажиры специально отдавливают ему ноги. Кассиры в магазинах обсчитывают, а как только он выходит из дома, власти напускают на него дождь и холод. И при всём этом он свято верит в безграничную народную поддержку себя любимого.

Я усмехнулся.

– И как ты догадался?
– Посмотри на эти унылые лица с пугливо бегающими глазками. Одеты не по погоде. При этом, сидят вроде бы вместе, но держатся друг от друга на расстоянии. Это для того, что, если одного из них скрутят, второй тут же открестится от соседа.

В это время сидящие напротив, заметив наше внимание, опасливо поднялись и заговорщически разошлись в разные стороны, бросая на нас недобрые взгляды.

– Допустим, – согласился я, втягиваясь в эту игру. – А что скажешь о том иностранце? Можешь угадать его политические взгляды?
– Это который? – переспросил приятель.
– Да вон тот, что крутит головой по сторонам.

Я указал на молодого парня со стаканчиком кофе в руке и в явно санкционной одежде. Шагающий по парку, с изумлением и восхищением разглядывал всё вокруг.

– А он не иностранец, – лениво ответил мой собеседник, кинув быстрый взгляд и тут же потеряв всякий интерес.
– Но как же…
– Подумай сам, – перебил приятель, – что здесь рассматривать? Деревья? Дорожки? Какие тут достопримечательности? А у него глаза как пятаки, и всей грудью дышит. Человек восхищён чистотой, воздухом, порядком и безопасностью. И, разумеется, вкусом хорошего кофе. Это релокант, вернувшийся из Тбилиси.

Я было открыл рот, чтобы возразить, как релокант, поравнявшись с нами, заговорил по телефону на чистом русском языке.

– Вон тот – иностранец, – между тем толкнул меня в бок приятель. – Настоящий иностранец!

Я обернулся и не сдержал улыбки.

– Какой же это иностранец? – воскликнул я.
– Точно тебе говорю, он! – заверил приятель.

По дорожке, чуть пошатываясь, плёлся нетрезвый мужчина с щетиной на впалых щеках, в мешковатых штанах и грязных поношенных ботинках.

– Да наш это! – спорил я.
– Злой взгляд, недовольная физиономия, неряшливая одежда, алкоголь, скверная жизнь… Нет, он не из России. В России таких уже нет, – заверил приятель.

Ошибка была налицо. Решив проучить излишне самоуверенного детектива, я подошёл к выпивохе. Тот, явно будучи не в себе, принял меня за представителя власти и, выругавшись, сунул мне в руку засаленную красную книжечку российского паспорта. Я торжествовал. Но, увидев паспорт, приятель ничуть не растерялся.

– А из какой вы страны, уважаемый? – спросил он с ноткой ехидства.

Прохожий какое-то время соображал, а затем каркающим криком оповестил:

– Из какой? Из рашки я, из рашки!!
– Вот, видишь. Это иностранец! – победно заключил детектив.

28.03.25

Сегодня миниатюра о власти.

Заодно напоминаю, что в мессенджере MAX есть очень похожий канал с миниатюрами, на который непременно следует подписаться. В отличие от формата Телеграма, там есть форматирование текста — Заголовок

ПОЛОВИНА КОРОНЫ

Дубовая дверь в темницу отворилась, и внутрь вошёл человек в чёрном плаще. Капюшон надёжно укрывал его лицо своей тенью, но прикованный к стене Моргеймор сразу узнал своего давнего друга и воскликнул:

– Фелон! Как долго я ждал тебя!

Моргеймор шагнул навстречу, но тяжёлые цепи звякнули и не пустили его дальше. Он с досадой посмотрел на ржавые кандалы на своих запястьях и тряхнул руками.

– Тут, видишь ли, произошла нелепость! – возмущался Моргеймор, вглядываясь в молчаливую фигуру. – Меня зачем-то схватили и бросили сюда, а завтра... Нет, ты только подумай: они сказали, что казнят. Как тебе такое?

В свете луны, льющемся сквозь зарешеченное окно, Фелон оставался недвижим. Но Моргеймор угадал, что его взгляд, по обыкновению очень внимательный и цепкий, изучает темницу: скользит по влажным стенам, отмечая на камнях засечки былых узников, и оглядывает пол и охапку сена, служащую ложем для осуждённых.

– Уверен, – продолжал Моргеймор, – что это козни твоего министра Аттикуса. Этого мерзавца, который боится слово поперёк тебе сказать. Хорошо, что ты пришёл. Когда я выйду, отомщу ему. Зачем ты его терпишь рядом с собой, не понимаю. Почему ты молчишь?
– Помнишь тот дуб, у которого мы клялись в вечном братстве? – наконец произнёс Фелон.

Голос его звучал тяжело и глухо. Моргеймор вздрогнул и ответил:

– Помню, Фелон. В юные годы мы не разлучались с тобой ни на день. А ты помнишь уроки естествознания и наши карикатуры на учителя…– Моргеймор пощёлкал пальцами, вспоминая. – Как же его звали?
– Мы бок о бок прошли сотни сражений, – невозмутимо продолжал Фелон. – Не единожды ты прикрывал мне спину и даже поймал за меня стрелу, выпущенную из засады проклятыми гичча.
– Три месяца за мою жизнь боролись лучшие доктора империи, – усмехнулся Моргеймор.
– И я сполна вознаграждал тебя за твою верность, – говорил Фелон. – Ты получал всё, что желал и на что хватало воображения. Деньги, должности, покровительство. Я даже закрывал глаза на твои мелкие грешки, за которые другим немедленно отрубили бы голову.
– Что ты хочешь этим сказать? – встав в позу, озадачился Моргеймор. – Уж не пришёл ли ты сообщить, что предаёшь меня в этот суровый час? Не может быть, чтобы ты, мой старый друг, явился сюда не с ключами, а с упрёками!
– Ты много сделал для меня и империи. За что имел особые права и мою благосклонность. Но я предупреждал тебя об одном...
– О чём? О чём ты говоришь?! – перебил Моргеймор, шагнув вперёд, насколько позволила цепь. – Это всё Аттикус, твой трусливый пёс! Он подстроил, он...
– ...Проси всё, кроме этого.

Фелон откинул капюшон и снял с головы золотую корону. Лицо Моргеймора искривилось в усмешке, а в глазах забегали огоньки.

– Брось! – воскликнул он и отмахнулся. – Я не желал отбирать у тебя власть. Я лишь сказал, что насколько было бы лучше, если бы ты поделился ею со мной. Я уже обладаю достаточным влиянием в империи, чтобы стать с тобой на равных.

Фелон зашагал по камере.

– Люди научились делить многое, – заговорил он. – Деньги, земли, а в будущем, я уверен, учёным будет под силу разделить даже ядро атома. Но знаешь, что никогда не удастся научиться делить человечеству? Власть. Взгляни.

Фелон протянул вперёд корону, которая сверкнула драгоценными камнями.

– Смогу ли я удержать её на своей голове, если отдам тебе её часть? – продолжал Фелон. – А сможешь ли ты в полной мере властвовать, имея лишь её половину?

Моргеймор оскалил зубы.

– Я всегда знал, что в тебе до поры спал деспот и тиран, – крикнул он. – Я слышал, что власть ослепляет, но не думал, что этой напасти подвергнется мой друг.
– У меня уже есть власть, – спокойно возразил Фелон. – Но пытаясь отобрать её у меня, ты её не получишь, а я её потеряю. А ты знаешь, как рассыпаются империи без власти.
– Ты защищаешь себя, а не империю, – прохрипел Моргеймор.
– Я давно её часть, – ответил Фелон и помрачнел.
– Тогда зачем ты пришёл? – заревел Моргеймор. – Поговорить? Поглумиться?
– Попрощаться, – ответил Фелон.

В ответ на стук дубовая дверь отворилась и выпустила Фелона, а Моргеймор услышал, как за ним громыхнул железный засов.