Forwarded from Кенотаф
В феврале 1781 года весь Париж гудел. Поводом для бесконечных пересудов на улицах, рынках и в кафе стал финансовый отчет — как будто бы не самый очевидный предмет для очень широкого обсуждения. Но для парижан того времени это была настоящая информационная бомба — министр финансов Жак Неккер выпустил Compte rendu au roi («Отчёт королю») в котором раскрыл один из самых больших секретов французской монархии.
Финансы, конечно же.
По сути это опубликованный публично бюджет; доклад о расходах и доходах старого режима. Веками эта тайна строго охранялась — так что и сам монарх мог не очень представлять сколько у него есть денег, откуда они берутся и куда уходят. Здесь же был непросто проведен расчет, но и представлен публике. Финансовый отчет разлетелся тиражом в 20 тысяч экземпляров; публика судачила о размерах пенсий любовницам короля, о том, как церковь получает большие доходы, не облагаемые налогом и о том как широко живут некоторые французские дворяне. Впрочем, в этом разоблачении тайны было немало белых пятен - отчет, конечно, был неполным и многие расходы в нем намеренно не были учтены.
Такое, конечно, при дворе Неккеру многие были не готовы простить. Против него сложилась коалиция, ему пришлось подать в отставку. Но семена раскола были посеяны на благодатную почву. Неккер завоевал репутацию честного народного политика — и в конце того же десятилетия монарху придется его вновь назначить министром; второе увольнение Неккера в 1789 станет одним из поводов для штурма Бастилии.
Тайны и власть — вещи тесно связанные. Власть любит оперировать в тишине, без лишней огласки — даже если речь идет о самом демократическом режиме, какой только можно представить. И в этом смысле демократические президенты не так уж далеко ушли от монархов старого образца, как многим из нас сегодня кажется.
Я смотрю на фотографию Пола Ватиса, сделанную 22 апреля 1961 года. И у меня от нее двойственные чувства.
Двое мужчин — постарше и помоложе, — идут по мощенной дорожке в лысом лесу. Кто они? О чем они говорят? Это отец и сын? А почему мы не видим их лиц? Что происходит? Тайна.
Но за ее завесу можно проникнуть. Фотография сделана в Кэмп-Дэвиде, одной из резиденций президента США. Собственно, на фотографии их два — слева молодой Джон Кеннеди, только избравшийся на этот пост, а справа — Эйзенхауэр, его предшественник, чей вице-президент Никсон проиграл сражение молодому демократу. Они встретились в тот момент, когда США терпели острое и неприятное для них поражение на внешнеполитической арене — вторжение в заливе Свиней, планировавшееся еще при Эйзенхауэре, и затеянное для свержения Фиделя Кастро, пошло не по плану. Операция провалилась — и молодой президент захотел посоветоваться со старым. А фотограф Пол Ватис, снимавший встречу, успел сделать этот снимок, когда репортеров уже попросили убрать камеры — он присел вниз и снял президентов между ног охранника.
Фото вошло в историю под названием «Серьезные шаги» — а Ватиса за него наградили Пулитцером.
И когда смотришь на фото, то понимаешь и то, что Ватис хотел показать — и что показал, кажется, помимо желания. Перед нами довольно сентиментальная сцена: фото действительно заставляет думать о почти семейных отношениях между лидерами, чувствовать вес и ответственность решений, лежащих на их плечах, а голый лес и кривая дорожка добавляет мрачности и напряженности атмосфере. Но это на первый взгляд. А на второй…
Мы знаем, кто эти люди. Знаем, почему они встретились. Можем прочитать отчёты, воспоминания и документы. Но ни один из них не объяснит нам, что именно чувствовали эти двое, пока шли по дорожке. И если мы после документов решим, что понимаем и знаем все, что тогда обсуждалось, то ошибемся.
Нет, мы не знаем. И никогда не узнаем. Как не узнаем и окончательного ответа на вопрос о причинах убийства Кеннеди. И о заговорах, которые обсуждаются в тихих загородных резиденциях. И о том, как можно остановившись на такой дорожке, прислушаться к пению птицы — и понять, что нужно делать.
Перед нами тайна власти — и никакому Неккеру не удастся ее разоблачить полностью.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Финансы, конечно же.
По сути это опубликованный публично бюджет; доклад о расходах и доходах старого режима. Веками эта тайна строго охранялась — так что и сам монарх мог не очень представлять сколько у него есть денег, откуда они берутся и куда уходят. Здесь же был непросто проведен расчет, но и представлен публике. Финансовый отчет разлетелся тиражом в 20 тысяч экземпляров; публика судачила о размерах пенсий любовницам короля, о том, как церковь получает большие доходы, не облагаемые налогом и о том как широко живут некоторые французские дворяне. Впрочем, в этом разоблачении тайны было немало белых пятен - отчет, конечно, был неполным и многие расходы в нем намеренно не были учтены.
Такое, конечно, при дворе Неккеру многие были не готовы простить. Против него сложилась коалиция, ему пришлось подать в отставку. Но семена раскола были посеяны на благодатную почву. Неккер завоевал репутацию честного народного политика — и в конце того же десятилетия монарху придется его вновь назначить министром; второе увольнение Неккера в 1789 станет одним из поводов для штурма Бастилии.
Тайны и власть — вещи тесно связанные. Власть любит оперировать в тишине, без лишней огласки — даже если речь идет о самом демократическом режиме, какой только можно представить. И в этом смысле демократические президенты не так уж далеко ушли от монархов старого образца, как многим из нас сегодня кажется.
Я смотрю на фотографию Пола Ватиса, сделанную 22 апреля 1961 года. И у меня от нее двойственные чувства.
Двое мужчин — постарше и помоложе, — идут по мощенной дорожке в лысом лесу. Кто они? О чем они говорят? Это отец и сын? А почему мы не видим их лиц? Что происходит? Тайна.
Но за ее завесу можно проникнуть. Фотография сделана в Кэмп-Дэвиде, одной из резиденций президента США. Собственно, на фотографии их два — слева молодой Джон Кеннеди, только избравшийся на этот пост, а справа — Эйзенхауэр, его предшественник, чей вице-президент Никсон проиграл сражение молодому демократу. Они встретились в тот момент, когда США терпели острое и неприятное для них поражение на внешнеполитической арене — вторжение в заливе Свиней, планировавшееся еще при Эйзенхауэре, и затеянное для свержения Фиделя Кастро, пошло не по плану. Операция провалилась — и молодой президент захотел посоветоваться со старым. А фотограф Пол Ватис, снимавший встречу, успел сделать этот снимок, когда репортеров уже попросили убрать камеры — он присел вниз и снял президентов между ног охранника.
Фото вошло в историю под названием «Серьезные шаги» — а Ватиса за него наградили Пулитцером.
И когда смотришь на фото, то понимаешь и то, что Ватис хотел показать — и что показал, кажется, помимо желания. Перед нами довольно сентиментальная сцена: фото действительно заставляет думать о почти семейных отношениях между лидерами, чувствовать вес и ответственность решений, лежащих на их плечах, а голый лес и кривая дорожка добавляет мрачности и напряженности атмосфере. Но это на первый взгляд. А на второй…
Мы знаем, кто эти люди. Знаем, почему они встретились. Можем прочитать отчёты, воспоминания и документы. Но ни один из них не объяснит нам, что именно чувствовали эти двое, пока шли по дорожке. И если мы после документов решим, что понимаем и знаем все, что тогда обсуждалось, то ошибемся.
Нет, мы не знаем. И никогда не узнаем. Как не узнаем и окончательного ответа на вопрос о причинах убийства Кеннеди. И о заговорах, которые обсуждаются в тихих загородных резиденциях. И о том, как можно остановившись на такой дорожке, прислушаться к пению птицы — и понять, что нужно делать.
Перед нами тайна власти — и никакому Неккеру не удастся ее разоблачить полностью.
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤8🔥3👌1
Forwarded from Документальное прошлое: ГА РФ
Пустота валютных киосков. Жалоба «Интуриста» 1934г.
Ф.Р3316. Оп.27. Д.90. Л.6-7.
Записка организации «Интурист», направленная в ЦИК СССР 31 января 1934 г. и касающаяся организации валютной торговли в специализированных киосках.
«Интурист» сообщает, что для выполнения валютного плана нуждается в товарах «экспортного качества», чтобы реализовывать их в киосках при гостиницах и посещаемых иностранцами в ресторанах, Эти точки необходимо обеспечить «изделиями антиквариата, шерстяными платками, куклами, кружевами и пр.» При этом «Интурист». не может достать необходимый ассортимент, т. к.такие товары либо зарезервированы для экспорта, либо направляются в систему Торгсин, хотя по уверению «Интуриста» «эффективность валютной выручки через от реализации этих товаров через нашу киосочную торголвлю гораздо больше». Организация просит решить воопрос и заодно сообщает о планах «извлечь из Киево-Печерской лавры кое-какие предметы культа» на продажу и просит правительственной санкции.
Ф.Р3316. Оп.27. Д.90. Л.6-7.
Записка организации «Интурист», направленная в ЦИК СССР 31 января 1934 г. и касающаяся организации валютной торговли в специализированных киосках.
«Интурист» сообщает, что для выполнения валютного плана нуждается в товарах «экспортного качества», чтобы реализовывать их в киосках при гостиницах и посещаемых иностранцами в ресторанах, Эти точки необходимо обеспечить «изделиями антиквариата, шерстяными платками, куклами, кружевами и пр.» При этом «Интурист». не может достать необходимый ассортимент, т. к.такие товары либо зарезервированы для экспорта, либо направляются в систему Торгсин, хотя по уверению «Интуриста» «эффективность валютной выручки через от реализации этих товаров через нашу киосочную торголвлю гораздо больше». Организация просит решить воопрос и заодно сообщает о планах «извлечь из Киево-Печерской лавры кое-какие предметы культа» на продажу и просит правительственной санкции.
🔥5
Forwarded from Кенотаф
Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман.
Одни сипели: «Скидки! Скидки! Скидки!» Другие погромыхивали: «Мир дверей! Канал Грибоедова. Бриллианты». Третьи шуршали: «шубы, шоколад, шапки». Они манили яркими названиями ночных клубов и техническими новинками, дурацкими слоганами и яркими цветами, названиями и цифрами. Рекламные растяжки на Невском висели поперек улицы, перекрывая перспективу; каждые 10 метров пространство разбивалось слоганом, адресом или логотипом. Стоя на площади Восстания было не разглядеть иглу Адмиралтейства; она терялась в этом вавилонском многообразии рекламы, доминируя над городом.
Зато стоя там же, на Восстания, можно было увидеть рекламу столь грандиозную, что ее образ отпечатался в моей памяти навсегда.
«Дарите любимым тепло».
Нет, правда, почему я помню такую чепуху? Я не вспомню имя своей первой учительницы. Не назову по именам всех одноклассников из пятого класса. А вот поскрипывание снега под ботинками в январе на проспекте Просвещения я помню замечательно.
Или вот эту гигантскую рекламу растворимого кофе «Нескафе», которая висела на углу Невского и Восстания годами — на рубеже 1990-х и нулевых. Иногда она является ко мне во снах: почему-то в них я всегда сначала долго и скучно поднимаюсь на эскалаторе из подземных чертогов на Восстания, выхожу на Невский… И первое что вижу — гигантскую красную чашку в женских руках. «Nescafe».
« — Вот вы, Роман, вы вряд ли знаете Невский другим. А знаете, как было красиво — дома без всяких этих реклам, строгие такие, открытые. Идешь и видишь не „Мальборо“, „Нескафе“, „Обмен валюты“, а саму архитектуру».
Это не я страдаю по былому, а один из персонажей Романа Сенчина в рассказе «Нубук» сетует на то, что в старом Ленинграде была красота, которую в переходном Петербурге спрятали за растяжками, грязью и плакатами, указывающую верную дорогу к построению рыночного капитализма. Но этого ленинградца — не важно, реального или настоящего — я понимаю: как он скучал по прозрачному воздуху Невского, так и мне вспоминается мимолетный, едва мною удерживаемый в памяти город детства.
Но не по растяжкам скучаю, а именно по этой гигантской красной чашке. Она висела там так долго, что совершенно перестала восприниматься как реклама, а превратилась в часть ландшафта. Как ларьки, как нищие на Невском, как осенняя слякоть. Да как и сам квартал домов, на которых она была закреплена. Типичная история того времени: дома расселили еще в начале 1990-х, но потом закончилась страна, в которой их должны были сносить или ремонтировать, затем закончились деньги, а планы на будущее стали коротенькими как зимние дни. Огромный рекламный щит закрыл собой разрушающиеся заброшенные дома — и так как деньги еще долго не появлялись в этом городском сюжете, остался слитым с ними надолго. Фасад капитализма был выстроен на гибнущем остове дореволюционного Петербурга.
Ничего особенного в этой рекламе нет. Кофе так себе. Слоган — банальщина, намекающая на то, что тепло близких друзей и семьи можно заменить разведя гранулы в чашке. И если попытаться понять почему она запомнилась, то на ум придет только банальная мысль о том, что она стала символом этого перехода: когда в декорациях прошлого разыгрывается какая-то новая жизнь, как было десятки раз. Когда по грязной улице несутся будущие короли, князья и придворные дамы. Когда идя по Петербургу Балабанова то и дело сворачиваешь то в Ленинград Шостаковича, то в Петроград Ахматовой. Когда все еще будет, но пока еще на началось.
Ностальгия — пошлое чувство, дело не в ней, а в том, как ты запоминаешь свой путь. Память вообще вещь интимная, близкая к телу и душе — и потому важно полировать в ней вот такие воспоминания о том, что было; о всех тех моментах, что удалось увидеть. Один и тот же город превращается в наслоение памяти — и каждый угол в нем начинает жить одновременно в нескольких эпохах.
Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман.
Пока не скрылись в нем окончательно.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Одни сипели: «Скидки! Скидки! Скидки!» Другие погромыхивали: «Мир дверей! Канал Грибоедова. Бриллианты». Третьи шуршали: «шубы, шоколад, шапки». Они манили яркими названиями ночных клубов и техническими новинками, дурацкими слоганами и яркими цветами, названиями и цифрами. Рекламные растяжки на Невском висели поперек улицы, перекрывая перспективу; каждые 10 метров пространство разбивалось слоганом, адресом или логотипом. Стоя на площади Восстания было не разглядеть иглу Адмиралтейства; она терялась в этом вавилонском многообразии рекламы, доминируя над городом.
Зато стоя там же, на Восстания, можно было увидеть рекламу столь грандиозную, что ее образ отпечатался в моей памяти навсегда.
«Дарите любимым тепло».
Нет, правда, почему я помню такую чепуху? Я не вспомню имя своей первой учительницы. Не назову по именам всех одноклассников из пятого класса. А вот поскрипывание снега под ботинками в январе на проспекте Просвещения я помню замечательно.
Или вот эту гигантскую рекламу растворимого кофе «Нескафе», которая висела на углу Невского и Восстания годами — на рубеже 1990-х и нулевых. Иногда она является ко мне во снах: почему-то в них я всегда сначала долго и скучно поднимаюсь на эскалаторе из подземных чертогов на Восстания, выхожу на Невский… И первое что вижу — гигантскую красную чашку в женских руках. «Nescafe».
« — Вот вы, Роман, вы вряд ли знаете Невский другим. А знаете, как было красиво — дома без всяких этих реклам, строгие такие, открытые. Идешь и видишь не „Мальборо“, „Нескафе“, „Обмен валюты“, а саму архитектуру».
Это не я страдаю по былому, а один из персонажей Романа Сенчина в рассказе «Нубук» сетует на то, что в старом Ленинграде была красота, которую в переходном Петербурге спрятали за растяжками, грязью и плакатами, указывающую верную дорогу к построению рыночного капитализма. Но этого ленинградца — не важно, реального или настоящего — я понимаю: как он скучал по прозрачному воздуху Невского, так и мне вспоминается мимолетный, едва мною удерживаемый в памяти город детства.
Но не по растяжкам скучаю, а именно по этой гигантской красной чашке. Она висела там так долго, что совершенно перестала восприниматься как реклама, а превратилась в часть ландшафта. Как ларьки, как нищие на Невском, как осенняя слякоть. Да как и сам квартал домов, на которых она была закреплена. Типичная история того времени: дома расселили еще в начале 1990-х, но потом закончилась страна, в которой их должны были сносить или ремонтировать, затем закончились деньги, а планы на будущее стали коротенькими как зимние дни. Огромный рекламный щит закрыл собой разрушающиеся заброшенные дома — и так как деньги еще долго не появлялись в этом городском сюжете, остался слитым с ними надолго. Фасад капитализма был выстроен на гибнущем остове дореволюционного Петербурга.
Ничего особенного в этой рекламе нет. Кофе так себе. Слоган — банальщина, намекающая на то, что тепло близких друзей и семьи можно заменить разведя гранулы в чашке. И если попытаться понять почему она запомнилась, то на ум придет только банальная мысль о том, что она стала символом этого перехода: когда в декорациях прошлого разыгрывается какая-то новая жизнь, как было десятки раз. Когда по грязной улице несутся будущие короли, князья и придворные дамы. Когда идя по Петербургу Балабанова то и дело сворачиваешь то в Ленинград Шостаковича, то в Петроград Ахматовой. Когда все еще будет, но пока еще на началось.
Ностальгия — пошлое чувство, дело не в ней, а в том, как ты запоминаешь свой путь. Память вообще вещь интимная, близкая к телу и душе — и потому важно полировать в ней вот такие воспоминания о том, что было; о всех тех моментах, что удалось увидеть. Один и тот же город превращается в наслоение памяти — и каждый угол в нем начинает жить одновременно в нескольких эпохах.
Их было так много: один за другим они уходили вдаль, в перспективу, в туман.
Пока не скрылись в нем окончательно.
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤11
Forwarded from СЕАНС
Дэнни Бойлу — 70 лет.
Он снимал истории о наркоманах, убийцах и зомби, отправлял людей к угасающему Солнцу и превращал открытие Олимпиады в сказку о Британии.
Егор Сенников разбирается в жанровой всеядности Бойла и показывает, что за ней скрывается очень последовательный художник — сказочник и неисправимый оптимист, который даже в самых мрачных историях стремится найти надежду на счастливый конец.
https://seance.ru/articles/denni-bojl-70/
Он снимал истории о наркоманах, убийцах и зомби, отправлял людей к угасающему Солнцу и превращал открытие Олимпиады в сказку о Британии.
Егор Сенников разбирается в жанровой всеядности Бойла и показывает, что за ней скрывается очень последовательный художник — сказочник и неисправимый оптимист, который даже в самых мрачных историях стремится найти надежду на счастливый конец.
https://seance.ru/articles/denni-bojl-70/
❤9🔥4👌2
Все это — декорации: к юбилею Евгения Шварца
Писать дневники — странное, но при этом очень медитативное занятие; оно и успокаивает, и задает какой-то постоянный ритуал в жизни, но и иногда становится формой этакого послушания. Непонятно только перед лицом кого.
Дневники Евгения Шварца — из таких произведений, которые действительно представляют собой и автофикшн, и мемуары, и хронику жизни; читать ее и страшно, и грустно, и весело. Впрочем, со Шварцем все время так — он умел как-то найти такую интонацию, с которой удавалось очень легко вести разговоры на очень серьезные и страшные темы. Будь то «Голый король» или «Дракон», «Золушка» или сценарий «Дон Кихота» Козинцева — у него всегда получалось поговорить о страшном так, чтобы не напугать, но заставить задуматься.
К его юбилею (сегодня — 130 лет со дня его рождения) написал для «Кинопоиска» текст о жизни великого сказочника, человека умеющего посмеяться и погрустить, дававшего надежду, наблюдавшего бесконечные перемены вокруг себя и сумевшего уцелеть в самых страшных ситуациях. Спешите читать!
Писать дневники — странное, но при этом очень медитативное занятие; оно и успокаивает, и задает какой-то постоянный ритуал в жизни, но и иногда становится формой этакого послушания. Непонятно только перед лицом кого.
Дневники Евгения Шварца — из таких произведений, которые действительно представляют собой и автофикшн, и мемуары, и хронику жизни; читать ее и страшно, и грустно, и весело. Впрочем, со Шварцем все время так — он умел как-то найти такую интонацию, с которой удавалось очень легко вести разговоры на очень серьезные и страшные темы. Будь то «Голый король» или «Дракон», «Золушка» или сценарий «Дон Кихота» Козинцева — у него всегда получалось поговорить о страшном так, чтобы не напугать, но заставить задуматься.
К его юбилею (сегодня — 130 лет со дня его рождения) написал для «Кинопоиска» текст о жизни великого сказочника, человека умеющего посмеяться и погрустить, дававшего надежду, наблюдавшего бесконечные перемены вокруг себя и сумевшего уцелеть в самых страшных ситуациях. Спешите читать!
В марте 1956 года ленинградских писателей созвали на чрезвычайное собрание. В зале Дома писателя, за председательским столом, висит серый занавес — здесь готовятся играть капустник «Давайте не будем». Но вместо спектакля писателям читают секретный доклад Хрущёва о культе личности Сталина.
Одни бледнеют, другие изображают изумление, третьи искренне потрясены. В перерыве писатели говорят о чем угодно, кроме только что услышанного. У гардероба молчат. Шварц тоже ошеломлен, хотя почти все рассказанное ему давно известно. Вечером он запишет, что чувствует себя так, будто в душе что-то переделано и сильно пахнет краской.
Кинопоиск
«Хорошие люди побеждают, но некоторые погибают, не дождавшись»: 130 лет Евгению Шварцу — Статьи на Кинопоиске
130 лет автору «Снежной королевы», «Тени» и «Дракона» Евгению Шварцу.
❤6👏3🔥2
Давно я не брал в руки шашек — и вот, наконец, пришло время для нового стрима!
После небольшого перерыва в вещании, возвращаюсь к вам с новой серией стримов — первый из которых пройдет уже в эту субботу, 24 октября в 18:00 по Москве. Он даст старт целой серии разговоров, которые я буду неспешно вести с разными уважаемыми и замечательными гостями на своем нишевом ютуб-канале.
Первым гостем станет уважаемый Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
Можно ли написать музыку к фильму, который никогда не был снят? И можно ли изучать историю культуры по произведениям, которых не существует?
В советские шестидесятые было немало фильмов, которые начали снимать, но так и не закончили, сценариев, оставшихся на бумаге, проектов, которые обещали изменить кинематограф, но исчезли прежде, чем публика смогла их увидеть. Некоторые погубила цензура, другие — обстоятельства, третьи просто растворились в бесконечной череде случайностей. Но следы остались: сценарии, архивы, воспоминания и даже музыка.
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
Попробуем представить советскую культуру, которой не случилось. И, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
После небольшого перерыва в вещании, возвращаюсь к вам с новой серией стримов — первый из которых пройдет уже в эту субботу, 24 октября в 18:00 по Москве. Он даст старт целой серии разговоров, которые я буду неспешно вести с разными уважаемыми и замечательными гостями на своем нишевом ютуб-канале.
Первым гостем станет уважаемый Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
Можно ли написать музыку к фильму, который никогда не был снят? И можно ли изучать историю культуры по произведениям, которых не существует?
В советские шестидесятые было немало фильмов, которые начали снимать, но так и не закончили, сценариев, оставшихся на бумаге, проектов, которые обещали изменить кинематограф, но исчезли прежде, чем публика смогла их увидеть. Некоторые погубила цензура, другие — обстоятельства, третьи просто растворились в бесконечной череде случайностей. Но следы остались: сценарии, архивы, воспоминания и даже музыка.
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
Попробуем представить советскую культуру, которой не случилось. И, конечно, ответим на вопросы зрителей!
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
❤9🔥5👌2
Forwarded from Кенотаф
Второй звонок: иногда надо определяться
Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить.
Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда.
Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету.
Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен.
Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет.
В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы.
Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии.
Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего».
Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным.
#улица_эренбурга #сенников
Они мужали во времена, когда все прошлые идеалы рухнули. Они писали стихи и эссе, проносясь на быстрых автомобилях и стремительных поездах через польские провинции или шведские леса. Они блестяще танцевали американский танец блэк-боттом. Даже изнывая от безденежья, они знали, что ветер истории рано или поздно подует в их паруса. Они жили в мире без взрослых — ведь все взрослые оказались банкротами, поставившими в 1914 году все на зеро. Перелетая на самолетах и дирижаблях через полмира, они привыкли к тому, что достижения прогресса будут сопровождать их на каждом шагу. Пережив крушение государств, многосотлетних монархий, финансовых династий, сословий, иерархий, они освоили азбуку цинизма — и им казалось, что их ироничную броню ничто не сможет пробить.
Молодые интеллектуалы — американцы, русские, немцы, французы, евреи, англичане, поляки — они провели 1920-е как серфингисты, балансируя на доске внутри огромной волны. Кто-то падал в пучину, поддавался соблазнам, но остальных по-прежнему несло вперед — но никто не знал куда.
Первый звонок прозвенел в 1929 году, когда с Запада на Восток начали расходиться круги финансового кризиса. Пока банкиры прыгали из окон на Уолл-стрит отдельные циники еще могли посмеиваться — богачи, буржуи, кому их жалко. Но потом без работы остались миллионы людей — от английских шахтеров до югославских крестьян. Перед всеми встал вопрос — что делать дальше? Попытка вообразить новый мир после Первой мировой закончилась пшиком; кредитную линию закрыли скучные банкиры и предложили всем потерпеть, пока начальство разбирается — что можно сделать с отрицательным балансом на счету.
Второй звонок прозвенел в 1933 году, когда к власти в Германии пришел Гитлер. Во главе одного из мощнейших индустриальных государств мира встал нацист — и сразу стал показывать, что шутить не намерен.
Илья Эренбург о победе Гитлера узнает в Париже — и сразу решает, что нацисты — это серьезно. Той же зимой нацисты громят берлинское издательство в котором издавался Эренбург, книги его сразу же попадают в черные списки — и в мае их, в числе многих прочих, сжигают нацисты на площадях. Для Эренбурга это не только политическое событие, но и личное — доходы от продажи книг в Германии составляли основную часть его бюджета. Теперь этого не будет.
В мокром пепле копаются люди, пришедшие посмотреть на это диковинное аутодафе. Кто-то находит опаленный рекламный плакат «На западном фронте без перемен», кто-то — брошюру Международной лиги сексуальных реформ; в следующие несколько дней такими сувенирами обмениваются некоторые берлинцы.
Распознать в Гитлере экзистенциальную угрозу лучше всего удалось не философам и эссеистам, а журналистам — к цеху которых принадлежал и Эренбург. В прошлом году кризис его заставил сделать выбор — и он становится настоящим советским писателем, создавая свой роман о Кузбассе «День второй» — он заканчивает его в Париже. В марте 1933 шлет в «Известия» ядовитую статью о новоиспеченном нацистском святом Хорсте Весселе, где рассказывает советскому читателю о том как из сутенера с Александер-Плац вылепили культового героя. В сентябре Эренбург описывает свои разговоры на датско-немецкой границе с беженцами из Германии.
Интеллектуалы пристально смотрят на Германию. Бернард Шоу одобряет политическую ловкость Гитлера, Мартин Хайдеггер вступает в НСДАП в мае (пока за окном еще носится пепел от сожженных книг), а вот Эрнст Юнгер наоборот — старается от нацистов дистанцироваться и занимает свою особую позицию справа. Томас Манн уезжает из страны, но пока с ней не порывает, выжидая, что будет дальше. Мальро пишет о неизбежной войне с Германией, ему вторят Роллан, Жид и Рот. Эренбург думает о создании писательского антифашистского союза, хотя и сам не понимает — признают ли в нем в СССР «своего».
Когда-то их спасала ирония и беззаботный цинизм. Когда-то им помогало отсутствие веры и идеалов. Когда-то они печатались в одной стране, жили в другой, а путешествовали по третьей. И вдруг оказалось, что пора делать выбор, который будет окончательным.
#улица_эренбурга #сенников
❤9
Стрим с Олегом Нестеровым — уже сегодня!
Напоминаю, что в 18:00 Мск встречаемся на моем ютуб-канале — моим гостем станет Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
Напоминаю, что в 18:00 Мск встречаемся на моем ютуб-канале — моим гостем станет Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», музыкант, поэт, писатель, композитор и автор проекта «Из жизни планет».
В новом стриме вместе с Олегом Нестеровым поговорим о неснятых фильмах, потерянных возможностях оттепели, музыкальных экспериментах и людях, которые мечтали об одном будущем, а оказались совсем в другом.
И подписываемся на канал, чтобы не пропустить новые стримы (и просто для того, чтобы приятно было всем).
❤10
Media is too big
VIEW IN TELEGRAM
В субботу поговорили на стриме с Олегом Нестеровым — музыкантом, лидером «Мегаполиса», писателем, продюсером и исследователем советской музыки и кино.
Получился большой разговор о творчестве, истории и наших отношениях с прошлым. О том, почему «Мегаполис» почти четырнадцать лет не выпускал новых альбомов и каково это — однажды вернуться к собственной музыке. О советской оттепели, шестидесятых и девяностых, ностальгии по собственному детству и попытках разобраться в том, что от него осталось. О Шпаликове, неснятых советских фильмах и замечательном проекте Нестерова «Из жизни планет», который посвящён кинематографу, так и не появившемуся на свет.
А ещё — о Шнитке, Каравайчуке и Кнайфеле, удивительных историях их работы в советском кино, звуковых экспериментах, музыкальных архивах и о том, почему иногда произведение, написанное для фильма, оказывается гораздо интереснее самого фильма.
Заодно собрали довольно большой список книг и фильмов, которые упоминали или рекомендовали друг другу. Оставлю его здесь — вдруг кому-нибудь пригодится.
Книги
Эуклидес да Кунья — «Сертаны. Война в Канудусе»
«Герман» — сборник издательства «Сеанс»
Олег Нестеров — «Юбка»
Олег Нестеров — «Небесный Стокгольм»
Сергей Чупринин — «Оттепель. События. Март 1953 — август 1968 года»
Алексей Юрчак — «Это было навсегда, пока не кончилось»
Владимир Мотыль — «В неведомой стране моего Я» (дневники, письма и другие материалы, собранные Аркадием Насоновым)
Василий Аксёнов — «Таинственная страсть»
Фильмы и сериалы
«Друзья и годы» — Виктор Соколов, 1965
«Листопад» — Отар Иоселиани, 1966
«Жил певчий дрозд» — Отар Иоселиани, 1970
«О любви» — Михаил Богин, 1970
«История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» — Андрей Кончаловский, 1967
«Ты и я» — Лариса Шепитько, 1971
«Ошибки юности» — Борис Фрумин, 1978
«Женя, Женечка и „катюша“» — Владимир Мотыль, 1967
«Солярис» — Андрей Тарковский, 1972
«Мама вышла замуж» — Виталий Мельников, 1969
«Стеклянная гармоника» — Андрей Хржановский, 1968
«Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» — Александр Митта, 1976
«Два капитана» — Владимир Венгеров, 1955
«Поднятая целина» — Александр Иванов, 1959–1961
«След росомахи» — Георгий Кропачёв, 1979
«Солдаты» — Александр Иванов, 1956
«Комитет девятнадцати» — Савва Кулиш, 1971
«Долгие проводы» — Кира Муратова, 1971
«Два дня» — Авдотья Смирнова, 2011
«Оттепель» — Валерий Тодоровский, 2013, сериал
«Таинственная страсть» — Влад Фурман, 2016, сериал
Получился большой разговор о творчестве, истории и наших отношениях с прошлым. О том, почему «Мегаполис» почти четырнадцать лет не выпускал новых альбомов и каково это — однажды вернуться к собственной музыке. О советской оттепели, шестидесятых и девяностых, ностальгии по собственному детству и попытках разобраться в том, что от него осталось. О Шпаликове, неснятых советских фильмах и замечательном проекте Нестерова «Из жизни планет», который посвящён кинематографу, так и не появившемуся на свет.
А ещё — о Шнитке, Каравайчуке и Кнайфеле, удивительных историях их работы в советском кино, звуковых экспериментах, музыкальных архивах и о том, почему иногда произведение, написанное для фильма, оказывается гораздо интереснее самого фильма.
Заодно собрали довольно большой список книг и фильмов, которые упоминали или рекомендовали друг другу. Оставлю его здесь — вдруг кому-нибудь пригодится.
Книги
Эуклидес да Кунья — «Сертаны. Война в Канудусе»
«Герман» — сборник издательства «Сеанс»
Олег Нестеров — «Юбка»
Олег Нестеров — «Небесный Стокгольм»
Сергей Чупринин — «Оттепель. События. Март 1953 — август 1968 года»
Алексей Юрчак — «Это было навсегда, пока не кончилось»
Владимир Мотыль — «В неведомой стране моего Я» (дневники, письма и другие материалы, собранные Аркадием Насоновым)
Василий Аксёнов — «Таинственная страсть»
Фильмы и сериалы
«Друзья и годы» — Виктор Соколов, 1965
«Листопад» — Отар Иоселиани, 1966
«Жил певчий дрозд» — Отар Иоселиани, 1970
«О любви» — Михаил Богин, 1970
«История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» — Андрей Кончаловский, 1967
«Ты и я» — Лариса Шепитько, 1971
«Ошибки юности» — Борис Фрумин, 1978
«Женя, Женечка и „катюша“» — Владимир Мотыль, 1967
«Солярис» — Андрей Тарковский, 1972
«Мама вышла замуж» — Виталий Мельников, 1969
«Стеклянная гармоника» — Андрей Хржановский, 1968
«Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» — Александр Митта, 1976
«Два капитана» — Владимир Венгеров, 1955
«Поднятая целина» — Александр Иванов, 1959–1961
«След росомахи» — Георгий Кропачёв, 1979
«Солдаты» — Александр Иванов, 1956
«Комитет девятнадцати» — Савва Кулиш, 1971
«Долгие проводы» — Кира Муратова, 1971
«Два дня» — Авдотья Смирнова, 2011
«Оттепель» — Валерий Тодоровский, 2013, сериал
«Таинственная страсть» — Влад Фурман, 2016, сериал
❤7🔥7👌1
Forwarded from Кенотаф
Есть покой и воля?
Эх, мой миленький сынок,
Не водись с ворами,
В каторгу-Сибирь пойдешь,
Скуют кандалами.
Тобольская каторжная песня
«Русский, из крестьян, беспартийный, два курса художественного училища, иностранными языками не владею». В учетной карточке хабаровского художника Григория Зорина все просто и ясно. И даже то о чем прямо не говорится, заставляет делать определенные выводы — как же оказался в Хабаровске сын зажиточных крестьян с Урала, родившийся в 1919 году? Что же случилось такое в 1929 году, что закинуло семью в другой конец страны?
Точный ответ не приводится, но выводы сделать легко. Даже не копаясь в документах.
Ссылка и каторга — одни из тех терминов российской жизни XIX–XX веков, которые можно назвать осевыми. И хотя нынче оба слова как-то исчезли из лексикона, помнить о них стоит. Хотя бы потому, что отпечаток этого явления еще совсем не изгладился.
Или потому, что в истории России было целое поколение людей, прошедших сибирскую ссылку — а затем вставших у руля государства. Троцкий, Сталин, Ленин, Каменев, Молотов — это лишь самые очевидные из имен, а ведь их было много больше. «Ах ты доля, моя доля, до Сибири довела». Акатуевская и Александровские каторги, этапы, конвойные, остроги, кандальный звон, хриплые голоса тянущие каторжную песню на мотив, исполняемый на гребенках — все для них было не абстракцией, а опытом жизни, который определял взгляд на других людей, на интеллигентов, крестьян и уголовников. «Как настанет весна, я окончу свой срок».
Срок свой они, действительно, окончили, а вот от Сибири освободиться не смогли. Память о ней уносили с собой и в эмиграцию, и в российские провинциальные города, и в столицы.
А потом и в Кремль.
В 1960-е годы Зорин пишет картину «Сибирской дальней стороной» — в том нежно любимом мной суровом стиле, который поразил меня, когда я впервые увидел его образцы в Русском музее. Работы Гелия Коржева, Андрея Яковлева и, конечно, «Полярники» братьев Смолиных. Героические фигуры, заброшенные в совершенно обыденные, бытовые обстоятельства. И какая-то тягучая тишина, которая обволакивает, убаюкивает, успокаивает. Счастья в их жизни в этот момент может быть и правда нет. Но есть покой и воля.
Воля есть и у героев картины Зорина. Широкие просторы, сибирские леса, горы и реки — все здесь. И пока один беглый каторжник растянулся на траве, набираясь сил для того, чтобы бежать дальше, другой, еще не сорвавший с себя арестантскую робу, закручинился и задумался. Передышка явно продлится недолго, а дальше что? А Бог его знает. Все может закончиться кроваво и страшно, а может весело и привольно.
Вольному воля, а спасенному рай.
И вот этот короткий миг воли перевесит многое. Когда ты вдруг зависаешь между двумя мирами, каждый из которых более всего пугает своей определенностью: то тяжелой рутиной каторжной жизни, то предопределенностью драматического финала. А за пределами их несется жизнь, там бурлит кровь и волосы развеваются на ветру — и даже если и страшно, то скорее от собственной лихости, нежели чем от опасения за жизнь.
И вот художник, которого ещё ребёнком забросило с Урала на Дальний Восток в годы разрушения крестьянского мира, пишет полотно о беглых каторжанах царского времени. Моделью для него становится другой хабаровский художник — Иван Петухов; еще один крестьянский сын из европейской части России, оказавшийся на другом конце страны, человек нрава крутого и бунтарского.
Воля на несколько часов — может быть, все, что и надо?
С топором
На пролом
Я иду!
Халды!
#сенников #коврик_у_кенотафа
Эх, мой миленький сынок,
Не водись с ворами,
В каторгу-Сибирь пойдешь,
Скуют кандалами.
Тобольская каторжная песня
«Русский, из крестьян, беспартийный, два курса художественного училища, иностранными языками не владею». В учетной карточке хабаровского художника Григория Зорина все просто и ясно. И даже то о чем прямо не говорится, заставляет делать определенные выводы — как же оказался в Хабаровске сын зажиточных крестьян с Урала, родившийся в 1919 году? Что же случилось такое в 1929 году, что закинуло семью в другой конец страны?
Точный ответ не приводится, но выводы сделать легко. Даже не копаясь в документах.
Ссылка и каторга — одни из тех терминов российской жизни XIX–XX веков, которые можно назвать осевыми. И хотя нынче оба слова как-то исчезли из лексикона, помнить о них стоит. Хотя бы потому, что отпечаток этого явления еще совсем не изгладился.
Или потому, что в истории России было целое поколение людей, прошедших сибирскую ссылку — а затем вставших у руля государства. Троцкий, Сталин, Ленин, Каменев, Молотов — это лишь самые очевидные из имен, а ведь их было много больше. «Ах ты доля, моя доля, до Сибири довела». Акатуевская и Александровские каторги, этапы, конвойные, остроги, кандальный звон, хриплые голоса тянущие каторжную песню на мотив, исполняемый на гребенках — все для них было не абстракцией, а опытом жизни, который определял взгляд на других людей, на интеллигентов, крестьян и уголовников. «Как настанет весна, я окончу свой срок».
Срок свой они, действительно, окончили, а вот от Сибири освободиться не смогли. Память о ней уносили с собой и в эмиграцию, и в российские провинциальные города, и в столицы.
А потом и в Кремль.
В 1960-е годы Зорин пишет картину «Сибирской дальней стороной» — в том нежно любимом мной суровом стиле, который поразил меня, когда я впервые увидел его образцы в Русском музее. Работы Гелия Коржева, Андрея Яковлева и, конечно, «Полярники» братьев Смолиных. Героические фигуры, заброшенные в совершенно обыденные, бытовые обстоятельства. И какая-то тягучая тишина, которая обволакивает, убаюкивает, успокаивает. Счастья в их жизни в этот момент может быть и правда нет. Но есть покой и воля.
Воля есть и у героев картины Зорина. Широкие просторы, сибирские леса, горы и реки — все здесь. И пока один беглый каторжник растянулся на траве, набираясь сил для того, чтобы бежать дальше, другой, еще не сорвавший с себя арестантскую робу, закручинился и задумался. Передышка явно продлится недолго, а дальше что? А Бог его знает. Все может закончиться кроваво и страшно, а может весело и привольно.
Вольному воля, а спасенному рай.
И вот этот короткий миг воли перевесит многое. Когда ты вдруг зависаешь между двумя мирами, каждый из которых более всего пугает своей определенностью: то тяжелой рутиной каторжной жизни, то предопределенностью драматического финала. А за пределами их несется жизнь, там бурлит кровь и волосы развеваются на ветру — и даже если и страшно, то скорее от собственной лихости, нежели чем от опасения за жизнь.
И вот художник, которого ещё ребёнком забросило с Урала на Дальний Восток в годы разрушения крестьянского мира, пишет полотно о беглых каторжанах царского времени. Моделью для него становится другой хабаровский художник — Иван Петухов; еще один крестьянский сын из европейской части России, оказавшийся на другом конце страны, человек нрава крутого и бунтарского.
Воля на несколько часов — может быть, все, что и надо?
С топором
На пролом
Я иду!
Халды!
#сенников #коврик_у_кенотафа
❤6🔥3👌2
Forwarded from СЕАНС
Новый номер «Сеанса» вот-вот отправится в печать, а пока почему бы не напомнить о содержании его предшественника. «Сеанс №94» — это:
• таймлайн глобальных событий с 1944 по 1960 гг. от Егора Сенникова. Как строился новый мировой порядок, от Бреттон-Вудской конференции до Кубинской революции, от создания ООН и Нюрнбергского процесса до Варшавского договора и Суэцкого кризиса;
• «На рассвете ядерного лета» — текст Алины Росляковой о пейзаже 1950-х в европейском кино. Ядерный Эдем, отягощенный грехопадением. Прошедшая война как повод к поэзии;
• «За полчаса до оттепели и полчаса после нее» Любови Аркус — о коротких 1950-х в советском кино. Предчувствие перемен еще до оттепели; краткий миг между прошлым и будущим; Самойлова и Баталов, Ромм и Хейфиц, Хуциев и Шукшин;
• «Расколотый мир» Егора Сенникова — послевоенное строительство в США. Зазор между страхом новых катастроф и игривостью защитных ритуалов от них — как ключ к пониманию американских 1950-х;
• «Битвы молчаливого поколения» Станислава Зельвенского — материальный успех и светлое будущее на картинке, а в действительности моральный упадок. «Печать зла» и «Бунтарь без причины», «Внезапно, прошлым летом» и «Трамвай ‘Желание’», «Анатомия убийства» и «12 разгневанных мужчин».
• «Называя имена» Михаила Трофименкова — выдавливание левых из культуры, которое окончилось тысячами испорченных судеб и десятками преждевременных смертей. «Черный списки» и «голливудская десятка»;
• «Киноэкран по разные стороны железного занавеса» Любови Аркус — печать холодной войны на кинематографе 1940-х и 1950-х. «Русский вопрос» Ромма и «Я был коммунистом для ФБР» Дугласа и «Красная угроза» Спрингстина, «Встреча на Эльбе» Александрова и «Мой сын Джон» Маккэри.
• «Геометрия войны» Василия Степанова. О раннем Кубрике и его фильмах о войне, спрятанных самим автором от публики на долгие годы: «Страх и вожделение» и «Тропы славы».
• «Пять пудов любви» Михаила Щукина — литературный контекст американского кино 1950-х. Культовые картины, основанные на культовых текстах. Теннесси Уильямс и Трумен Капоте как главные авторы.
• «Вольный ветер» Алексея Васильева: мюзиклы 1950-х, обживавшие весь предметный мир. Сходство траекторий позднесталинской музыкальной комедии и американских мюзиклов эпохи маккартизма.
• «Мир — кинотеатр... А мы в нем живем» — эссе Юлии Рогачевой о музыке в кино 1950-х. Бернард Херманн, Леонард Бернстайн, Дмитрий Темкин, Джералд Филд и многие другие;
Все это — лишь первый блок «Сеанса №94». Продолжение следует. Номер еще в продаже: https://shop.seance.ru/n-94
Полностью содержание выпуска можно изучить по ссылке.
• таймлайн глобальных событий с 1944 по 1960 гг. от Егора Сенникова. Как строился новый мировой порядок, от Бреттон-Вудской конференции до Кубинской революции, от создания ООН и Нюрнбергского процесса до Варшавского договора и Суэцкого кризиса;
• «На рассвете ядерного лета» — текст Алины Росляковой о пейзаже 1950-х в европейском кино. Ядерный Эдем, отягощенный грехопадением. Прошедшая война как повод к поэзии;
• «За полчаса до оттепели и полчаса после нее» Любови Аркус — о коротких 1950-х в советском кино. Предчувствие перемен еще до оттепели; краткий миг между прошлым и будущим; Самойлова и Баталов, Ромм и Хейфиц, Хуциев и Шукшин;
• «Расколотый мир» Егора Сенникова — послевоенное строительство в США. Зазор между страхом новых катастроф и игривостью защитных ритуалов от них — как ключ к пониманию американских 1950-х;
• «Битвы молчаливого поколения» Станислава Зельвенского — материальный успех и светлое будущее на картинке, а в действительности моральный упадок. «Печать зла» и «Бунтарь без причины», «Внезапно, прошлым летом» и «Трамвай ‘Желание’», «Анатомия убийства» и «12 разгневанных мужчин».
• «Называя имена» Михаила Трофименкова — выдавливание левых из культуры, которое окончилось тысячами испорченных судеб и десятками преждевременных смертей. «Черный списки» и «голливудская десятка»;
• «Киноэкран по разные стороны железного занавеса» Любови Аркус — печать холодной войны на кинематографе 1940-х и 1950-х. «Русский вопрос» Ромма и «Я был коммунистом для ФБР» Дугласа и «Красная угроза» Спрингстина, «Встреча на Эльбе» Александрова и «Мой сын Джон» Маккэри.
• «Геометрия войны» Василия Степанова. О раннем Кубрике и его фильмах о войне, спрятанных самим автором от публики на долгие годы: «Страх и вожделение» и «Тропы славы».
• «Пять пудов любви» Михаила Щукина — литературный контекст американского кино 1950-х. Культовые картины, основанные на культовых текстах. Теннесси Уильямс и Трумен Капоте как главные авторы.
• «Вольный ветер» Алексея Васильева: мюзиклы 1950-х, обживавшие весь предметный мир. Сходство траекторий позднесталинской музыкальной комедии и американских мюзиклов эпохи маккартизма.
• «Мир — кинотеатр... А мы в нем живем» — эссе Юлии Рогачевой о музыке в кино 1950-х. Бернард Херманн, Леонард Бернстайн, Дмитрий Темкин, Джералд Филд и многие другие;
Все это — лишь первый блок «Сеанса №94». Продолжение следует. Номер еще в продаже: https://shop.seance.ru/n-94
Полностью содержание выпуска можно изучить по ссылке.
❤5🔥1👌1