Forwarded from БЕСЕДЫ О РУССКИХ СЕРИАЛАХ
Собрали в карточках интересные мысли Егора Сенникова, которыми он поделился в первом выпуске специального подкаста «Бесед о русских сериалов».
Тут и о противопоставлении «СТС» и «ТНТ», и о взрослении героев «Бригады», и о том, чему научилась наша индустрия. Слушайте подкаст целиком, там столько всего, что даже и в десять карточек не влезет!
В описании к подкасту добавили удобные таймкоды, чтобы точно не упустить момент, когда Егор вспоминает «Дальнобойщиков», «Школу» и «Слово пацана».
До встречи завтра в Ровеснике!!
🤩 🤩 🤩 🤩 🤩
Тут и о противопоставлении «СТС» и «ТНТ», и о взрослении героев «Бригады», и о том, чему научилась наша индустрия. Слушайте подкаст целиком, там столько всего, что даже и в десять карточек не влезет!
В описании к подкасту добавили удобные таймкоды, чтобы точно не упустить момент, когда Егор вспоминает «Дальнобойщиков», «Школу» и «Слово пацана».
До встречи завтра в Ровеснике!!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥5❤3👌2
Forwarded from Кенотаф
Зима 1999/2000: Февральская жижа и белый лист
В Петербурге Нева выходит из берегов, в Грозном продолжается война, подростки кормят тамагочи и мучаются из-за первой любви, пенсионеры выбирают между книгами и конфетами, компьютеры отказываются запускать Caesar III, а в Химках открывается первая российская IKEA. Где-то рядом меняется власть и начинается новая политическая эпоха — но внутри самой жизни всё устроено гораздо сложнее. В последнем тексте цикла «Времена года» Егор Сенников добирается до зимы 1999/2000 года — времени, когда все почему-то ждали от круглой цифры начала новой жизни.
Не нашлось своего Евгения в Санкт-Петербурге 30 ноября 1999 года.
Никто не сидел на статуе льва у дома Лобановых-Ростовских, не следил за тем, как Нева, вроде бы надежно удерживаемая гранитными берегами, вдруг вырвалась за эти границы и начала отвоевывать пространство у людей. Никто не тряс кулаком в сторону памятника основателя города, вздыбившего своего коня на Сенатской площади. Никто не следил за тем, как поднятый водой сор вплывает в окна первых этажей зданий, стоящих ближе к берегу.
А жаль.
Ведь то петербургское наводнение было одним из сильнейших в истории города — и природа решила, что этим аккордом можно здорово попрощаться с веком. Приближался миллениум, в газетах и по телевидению говорили о «проблеме-2000» и все уже выучили, что XX век вообще-то еще не заканчивается, но сама магия чисел была настолько сильной, что всех скорее занимало то, что теперь годы будут начинаться с цифры «2».
Петербургскую школьницу Анастасию утром того дня выписали из больницы. Мама забирает ее и везет в «Макдональдс». Награда!
«У меня — Happy Meal + молочно-шоколадный коктейль. В Happy Meal — игрушка Lego. Милый такой вампирчик из 13 деталей».
И тут же следом:
«А в Питере — наводнение. Ночью вода поднялась на 2,6 метра. Затопило метро (но далеко не всюду). Говорили, в 14 ч будет еще одно, но мы уже из города выехали. Кое-где даже электричество повырубали, по городу падают деревья. Ветер 10-и балльный».
Стихия заберет жизни двух рыбаков, вышедших в Финский залив в тот день. Тело одного из них в тот же день выбросило на берег. Сильным ветром сорвало с якоря стоявшую на Неве копию старинного корабля и выбросило на набережную. Подтопило четыре станции метро. Вода проникла в подвалы Эрмитажа и Русского музея.
И всё же это наводнение, хоть и сильное, но не чета тем, что оставили свой вечный след в русской литературе. Дело не только в том, что не нашлось Евгения (или Пушкина), но и в том, что природу человек смог себе подчинить гораздо сильнее, чем когда-нибудь раньше. И потому вместо практически божественного вмешательства в жизнь человека — скучные строчки из официальной прессы да заявления политиков: выделим средства, починим, откачаем, наладим. XX век — эпоха технологий и войн, невиданного бытового комфорта и массового насилия, удивительной радости и страшного горя. Он подходит к концу.
Через несколько недель та же школьница будет сидеть в санатории в Сестрорецке — вместе с такими же подростками и учителем Сан Санычем. Тот погасит свет, зажжет свечи и в этом полумраке будет говорить о том, что уходящий век был жесток, полон революций и войн, отмечен расщеплением атома и созданием ядерного оружия… И всё же:
«Мы входим в новую эру. Может быть новый век будет добрее…».
Котенок плачет под дверью. Но у меня еще есть адреса, по которым… Сверкнет над русскими снегами богами расщепленный атом. Полюбил я кирпичный завод. Хоп-хей, хоп-хей. Так получилось теперь мы враги, лучше подруга в глаза мне не лги. Мы не приемлем рецепты так называемых объективных критиков России. Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. В 15 лет я думала, что стану звездой в 17.
Этой зимой уходящего в прошлое века и тысячелетия все ждут чего-то, что принесет с собой цифра «2». Кажется, надеются, что она означает что-то новое, а не повтор того, что уже было.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ
#сенников #времена_года_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
В Петербурге Нева выходит из берегов, в Грозном продолжается война, подростки кормят тамагочи и мучаются из-за первой любви, пенсионеры выбирают между книгами и конфетами, компьютеры отказываются запускать Caesar III, а в Химках открывается первая российская IKEA. Где-то рядом меняется власть и начинается новая политическая эпоха — но внутри самой жизни всё устроено гораздо сложнее. В последнем тексте цикла «Времена года» Егор Сенников добирается до зимы 1999/2000 года — времени, когда все почему-то ждали от круглой цифры начала новой жизни.
Не нашлось своего Евгения в Санкт-Петербурге 30 ноября 1999 года.
Никто не сидел на статуе льва у дома Лобановых-Ростовских, не следил за тем, как Нева, вроде бы надежно удерживаемая гранитными берегами, вдруг вырвалась за эти границы и начала отвоевывать пространство у людей. Никто не тряс кулаком в сторону памятника основателя города, вздыбившего своего коня на Сенатской площади. Никто не следил за тем, как поднятый водой сор вплывает в окна первых этажей зданий, стоящих ближе к берегу.
А жаль.
Ведь то петербургское наводнение было одним из сильнейших в истории города — и природа решила, что этим аккордом можно здорово попрощаться с веком. Приближался миллениум, в газетах и по телевидению говорили о «проблеме-2000» и все уже выучили, что XX век вообще-то еще не заканчивается, но сама магия чисел была настолько сильной, что всех скорее занимало то, что теперь годы будут начинаться с цифры «2».
Петербургскую школьницу Анастасию утром того дня выписали из больницы. Мама забирает ее и везет в «Макдональдс». Награда!
«У меня — Happy Meal + молочно-шоколадный коктейль. В Happy Meal — игрушка Lego. Милый такой вампирчик из 13 деталей».
И тут же следом:
«А в Питере — наводнение. Ночью вода поднялась на 2,6 метра. Затопило метро (но далеко не всюду). Говорили, в 14 ч будет еще одно, но мы уже из города выехали. Кое-где даже электричество повырубали, по городу падают деревья. Ветер 10-и балльный».
Стихия заберет жизни двух рыбаков, вышедших в Финский залив в тот день. Тело одного из них в тот же день выбросило на берег. Сильным ветром сорвало с якоря стоявшую на Неве копию старинного корабля и выбросило на набережную. Подтопило четыре станции метро. Вода проникла в подвалы Эрмитажа и Русского музея.
И всё же это наводнение, хоть и сильное, но не чета тем, что оставили свой вечный след в русской литературе. Дело не только в том, что не нашлось Евгения (или Пушкина), но и в том, что природу человек смог себе подчинить гораздо сильнее, чем когда-нибудь раньше. И потому вместо практически божественного вмешательства в жизнь человека — скучные строчки из официальной прессы да заявления политиков: выделим средства, починим, откачаем, наладим. XX век — эпоха технологий и войн, невиданного бытового комфорта и массового насилия, удивительной радости и страшного горя. Он подходит к концу.
Через несколько недель та же школьница будет сидеть в санатории в Сестрорецке — вместе с такими же подростками и учителем Сан Санычем. Тот погасит свет, зажжет свечи и в этом полумраке будет говорить о том, что уходящий век был жесток, полон революций и войн, отмечен расщеплением атома и созданием ядерного оружия… И всё же:
«Мы входим в новую эру. Может быть новый век будет добрее…».
Котенок плачет под дверью. Но у меня еще есть адреса, по которым… Сверкнет над русскими снегами богами расщепленный атом. Полюбил я кирпичный завод. Хоп-хей, хоп-хей. Так получилось теперь мы враги, лучше подруга в глаза мне не лги. Мы не приемлем рецепты так называемых объективных критиков России. Короче, базар такой, что была когда-то одна древняя богиня. В 15 лет я думала, что стану звездой в 17.
Этой зимой уходящего в прошлое века и тысячелетия все ждут чего-то, что принесет с собой цифра «2». Кажется, надеются, что она означает что-то новое, а не повтор того, что уже было.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ
#сенников #времена_года_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤10🔥2👌2
Forwarded from PONTVS
Волчонок-1905: итоги
На протяжении четырёх месяцев, с 13 июня по 27 сентября, каждые выходные мы погружались в атмосферу 1905 года.
По субботам пять авторов – @stahlhelm, @SlovaConflicti, @sibwarnsk, @moya_rodina_primorsky_cry и @roytermotele, рассказывали о событиях Первой русской революции и вокруг неё: Петербург и Казань, Сибирь и Владивосток, палуба крейсера «Очаков» и «рабочие биржи» черты оседлости, международное обозрение и погромы в токийском парке Хибия.
По воскресеньям же вслед за новостными сводками из революционного 1905-го наши читатели, прямо как подписчики журнала «Нива», знакомились с беллетристикой того же года. После единственной публикации в легендарном издании повесть Петра Гнедича «Волчонок» на протяжении 121 года ждала возвращения к читателю – и вот, дождалась на страницах нашего сайта.
Цикл, длившийся 16 недель, завершён. Сайт – его архив.
До встречи в новых приключениях!
https://1905.pontvs.ru
На протяжении четырёх месяцев, с 13 июня по 27 сентября, каждые выходные мы погружались в атмосферу 1905 года.
По субботам пять авторов – @stahlhelm, @SlovaConflicti, @sibwarnsk, @moya_rodina_primorsky_cry и @roytermotele, рассказывали о событиях Первой русской революции и вокруг неё: Петербург и Казань, Сибирь и Владивосток, палуба крейсера «Очаков» и «рабочие биржи» черты оседлости, международное обозрение и погромы в токийском парке Хибия.
По воскресеньям же вслед за новостными сводками из революционного 1905-го наши читатели, прямо как подписчики журнала «Нива», знакомились с беллетристикой того же года. После единственной публикации в легендарном издании повесть Петра Гнедича «Волчонок» на протяжении 121 года ждала возвращения к читателю – и вот, дождалась на страницах нашего сайта.
Цикл, длившийся 16 недель, завершён. Сайт – его архив.
До встречи в новых приключениях!
https://1905.pontvs.ru
PONTVS
PONTVS 1905
Шестнадцать суббот о Первой русской революции — от Севастополя до Владивостока. И повесть «Волчонок» из «Нивы» 1905 года.
Forwarded from Кенотаф
Прим. 21
Читаю шаргуновского «Катаева», и там жутковатый и неуютный лейтмотив судьбы героя, который меня поражал и в прилепинском «Есенине».
Мы с вами, чего уж там, пережили за эти годы какое-то число событий, обернувшееся для нас человеческими потерями. Из нашей жизни друзья и знакомые либо сгинули, либо расстояние сделало невозможным или даже невыносимым общение — и физическое, и духовное.
И в этом контексте меня поражает в судьбах катаевых и есениных, людей их поколения, что их знакомых просто убивали большевики. Были и те, кто уезжал да. Но какой-то заметный пласт людей в их жизни закончил свою жизнь в подвалах. В «Катаеве» ещё есть фрагмент как девушку-аристократку, в которую будущий писатель был влюблён, расстреляла одесская ЧК. И Катаев удивлялся: неужели она такая недоступная в прежней жизни просто раздевалась перед расстрелом при всех?
Этот опыт пока в мою голову не вмещается. Или мне удаётся держать с ним дистанцию. Как, например, раньше не вмещалось, как вообще возможно было продолжать жить и дышать человеку, сложившемуся до 1914 года, в 1924-м, не говоря о дальнейших десятилетиях. Теперь вмещается, и с избытком — через край лезет.
#простаков #примечания_на_кенотафе
Читаю шаргуновского «Катаева», и там жутковатый и неуютный лейтмотив судьбы героя, который меня поражал и в прилепинском «Есенине».
Мы с вами, чего уж там, пережили за эти годы какое-то число событий, обернувшееся для нас человеческими потерями. Из нашей жизни друзья и знакомые либо сгинули, либо расстояние сделало невозможным или даже невыносимым общение — и физическое, и духовное.
И в этом контексте меня поражает в судьбах катаевых и есениных, людей их поколения, что их знакомых просто убивали большевики. Были и те, кто уезжал да. Но какой-то заметный пласт людей в их жизни закончил свою жизнь в подвалах. В «Катаеве» ещё есть фрагмент как девушку-аристократку, в которую будущий писатель был влюблён, расстреляла одесская ЧК. И Катаев удивлялся: неужели она такая недоступная в прежней жизни просто раздевалась перед расстрелом при всех?
Этот опыт пока в мою голову не вмещается. Или мне удаётся держать с ним дистанцию. Как, например, раньше не вмещалось, как вообще возможно было продолжать жить и дышать человеку, сложившемуся до 1914 года, в 1924-м, не говоря о дальнейших десятилетиях. Теперь вмещается, и с избытком — через край лезет.
#простаков #примечания_на_кенотафе
😢9🔥3
Не знал раньше этого и в очередной раз впечатлен тем, из какого сора (и далее по тексту): оказывается, в XIX веке в США американские издатели могли публиковать романы британских авторов не выплачивая им роялти и отчисления за авторские права (так было устроена система копирайта в Штатах в тот момент), в то время как американским авторам надо было платить. Эта юридическая ситуация подталкивала американских издателей массово переиздавать британские романы — ведь права им ничего не стоили. Диккенс и Джордж Элиот, Теккерей и Элизабет Гаскелл, Остин и Троллоп, писатели попроще — всем этим американский рынок был завален (причем сами писатели постоянно протестовали против этого, сетуя, что американцы зарабатывают много денег на их произведениях, не выплачивая им ни копейки).
Британские романы полностью закрывали целые жанровые и сюжетные ниши: мелодрамы, любовные истории, семейные драмы, произведения о том как живет средний класс и аристократия в загородных домах. Американскому автору было мало смысла писать на эти темы — не потому что в США не было своего среднего класса или любовных трагедий, а потому что ему пришлось бы конкурировать с бесплатной для издателя высококачественной литературой.
В результате многие американские авторы стали искать другие ниши, не охваченные британцами. И одним из этих направлений оказалась литература, посвященная освоению фронтира, столкновению человека и природы, одинокому человеку вне общества. Произведения Германа Мелвилла (не только "Моби Дик", но и "Тайпи" и "Ому"), Фенимора Купера ("Последний из могикан"), Марка Твена ("Приключения Гекльберри Финна",) Эдгара Алана По ("Гордон Пим"), Генри Дэвида Торо и так далее - включая бесконечные dime novels о Диком Западе и фронтире. Это все очень разные вещи — и далеко не всё из этого романы — но у них есть общие черты, которые сложно не заметить. Автономия, выживание, одиночество в большом мире, Финн несется по великой реке, Ишмаил гонится за китом (или мечте о нем), мир начинается там, где заканчивается цивилизация.
Эта традиция, которая теперь воспринимается как одна из несущих конструкций американского взгляда на реальность, рождается не только под влиянием самой истории Штатов, но и из-за особенностей копирайта. Интересно, что после перемены правил в 1891 году ниши, ранее закрепленные за британцами, стали более интенсивно осваиваться американцами - и вот в итоге появились и романы Эдит Уортон, и "Великолепные Эмберсоны" Таркингтона и много кто еще.
Но традиция фронтира в Америке остается — и вот ты запускаешь Red Dead Redemption 2 или читаешь "Дорогу" Маккарти — и в каком-то смысле за них надо благодарить и своеобразное копирайтное законодательство и расчетливых издателей и писателей XIX века.
Британские романы полностью закрывали целые жанровые и сюжетные ниши: мелодрамы, любовные истории, семейные драмы, произведения о том как живет средний класс и аристократия в загородных домах. Американскому автору было мало смысла писать на эти темы — не потому что в США не было своего среднего класса или любовных трагедий, а потому что ему пришлось бы конкурировать с бесплатной для издателя высококачественной литературой.
В результате многие американские авторы стали искать другие ниши, не охваченные британцами. И одним из этих направлений оказалась литература, посвященная освоению фронтира, столкновению человека и природы, одинокому человеку вне общества. Произведения Германа Мелвилла (не только "Моби Дик", но и "Тайпи" и "Ому"), Фенимора Купера ("Последний из могикан"), Марка Твена ("Приключения Гекльберри Финна",) Эдгара Алана По ("Гордон Пим"), Генри Дэвида Торо и так далее - включая бесконечные dime novels о Диком Западе и фронтире. Это все очень разные вещи — и далеко не всё из этого романы — но у них есть общие черты, которые сложно не заметить. Автономия, выживание, одиночество в большом мире, Финн несется по великой реке, Ишмаил гонится за китом (или мечте о нем), мир начинается там, где заканчивается цивилизация.
Эта традиция, которая теперь воспринимается как одна из несущих конструкций американского взгляда на реальность, рождается не только под влиянием самой истории Штатов, но и из-за особенностей копирайта. Интересно, что после перемены правил в 1891 году ниши, ранее закрепленные за британцами, стали более интенсивно осваиваться американцами - и вот в итоге появились и романы Эдит Уортон, и "Великолепные Эмберсоны" Таркингтона и много кто еще.
Но традиция фронтира в Америке остается — и вот ты запускаешь Red Dead Redemption 2 или читаешь "Дорогу" Маккарти — и в каком-то смысле за них надо благодарить и своеобразное копирайтное законодательство и расчетливых издателей и писателей XIX века.
❤11🔥8🤯1
Уже завтра в петербургском Музее ОБЭРИУ начнется научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения» — и прелесть ситуации в том, что послушать выступления можно будет онлайн. А там есть кого послушать! От великой Корнелии Ичин и Ильдара Галеева до Екатерины Андреевой и Глеба Ершова. И много кого еще.
В общем, всем очень рекомендую — такое пропускать нельзя!
https://t.me/oberiu_museum/1883?single
В общем, всем очень рекомендую — такое пропускать нельзя!
https://t.me/oberiu_museum/1883?single
❤2🔥1👌1
Forwarded from Музей ОБЭРИУ
У музея есть видимая сторона — выставки, экскурсии, события и книжки, которые мы издаем. И есть научная работа, не так заметная со стороны.
С 8 по 10 октября эта часть музейной жизни выйдет на передний план: в Музее ОБЭРИУ пройдет международная научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения».
Чуть больше о том, что ждёт научное сообщество — в прямой речи директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина(листайте карточки!)
Попасть в музей в дни конференции смогут лишь ее участники, но мы позаботились о том, чтобы доклады смогли увидеть и услышать все увлеченные исследователи, ценители и сочувствующие —
в течение трех дней конференции на наших каналах в VKvideo и YouTube будет идти прямая трансляция.
До встреч виртуальных, которые приближают нас к реальным.
_
#обэриу_конференция
#обэриу_событие
С 8 по 10 октября эта часть музейной жизни выйдет на передний план: в Музее ОБЭРИУ пройдет международная научная конференция «ОБЭРИУ I: Круг чтения».
Чуть больше о том, что ждёт научное сообщество — в прямой речи директора по развитию Музея ОБЭРИУ Юрия Сапрыкина
Попасть в музей в дни конференции смогут лишь ее участники, но мы позаботились о том, чтобы доклады смогли увидеть и услышать все увлеченные исследователи, ценители и сочувствующие —
в течение трех дней конференции на наших каналах в VKvideo и YouTube будет идти прямая трансляция.
До встреч виртуальных, которые приближают нас к реальным.
_
#обэриу_конференция
#обэриу_событие
🔥4🤯2👌1
Forwarded from Кенотаф
Пальцы скользят по гладкой мелованной бумаге. Перелистываю страницы, одну за другой, текст не читаю, а только смотрю на репродукции картин. И еще. И еще.
Когда начинаешь размышлять — а на каком фундаменте вообще возведено твое чувство эстетического, твоя визуальная насмотренность, собственные идеалы — полезно уйти куда-то совсем к началу жизни и там хорошенько покопаться. Понятно, что источник никогда не бывает один — и кто знает, что произвело на меня большее впечатление: совхозные поля, засаженные капустой, которые можно было увидеть, когда едешь на электричке в Колпино, первый раз увиденная по телевизору реклама «Кока-колы» или картины Снейдерса в Эрмитаже? Глупо заниматься здесь иерархией, говорить, что-то из этого «настоящее», а что-то — не очень. Все подлинное, истинное, из всего я отчасти и состою.
Очень странно, но из этого великолепного альбома меня в детстве сильнее всего поразили две картины: «Хлеб» Татьяны Яблонской и «Оборона Севастополя» Дейнеки. Обе, конечно, великие, но почему они? Почему, в конце концов, не «Две девушки» Петрова-Водкина — они красовались на суперобложке альбома «Искусство Советского Союза», изданного ленинградским издательством «Аврора» в 1982 году.
Уже сейчас я нашел электронную копию этой книги (оказывается печатали в Югославии, в Любляне; наверняка там можно было обеспечить какое-то дополнительное качество полиграфии) — и вижу, что там было так много, что меня должно было впечатлить. Я закрываю глаза и мысленно отправляюсь в начало нулевых, когда я впервые листал эту книгу: да, помню портрет маршала Жукова работы Корина, помню Алексея Толстого с рюмкой в руке, «Великий постриг» Нестерова (что эта работа вообще делает в сборнике с таким названием), историко-революционная графика Дмитрия Бисти (самый грозный нуарный Ленин, какого я видел). А вот что-то не помню вообще — ну как я мог не запомнить и не полюбить тогда «Новогоднее гулянье» Татьяны Назаренко? А вот не увидел и не полюбил.
Но все же «Хлеб» и полотно Дейнеки возникают у меня в памяти первыми. Эпическая картина Яблонской: монументальная, но живая, пропагандистская, но искренняя, социалистическая по форме и полная сексуальной энергии по содержанию — тут было за что зацепиться глазом. И когда думаешь о ней, то понимаешь тех, кто строит свой образ сталинского СССР из осколков разных работ той же степени проработанности — в такой небесной стране, подлинной Аркадии, захочется и собирать сено в скирды, и гибнуть, защищая Севастополь — в ослепительно белой матросской робе.
А может быть здесь было для моего детского глаза и кое-что другое — уже знакомое. Вот эта одержимость силой, могуществом, здоровым телом — и постоянная жизнерадостность: где я это уже видел?
И перед внутренним взором появляется увесистый том, изданный «Словом» в 1998 году — в синем коробе лежит книга, на обложке которой лишь одно слово, выведенное золотым тиснением — «ВАТИКАН». Огромный фолиант, за текстовую часть которого отвечал Карло Пьетранджели, генеральный директор Музеев Ватикана, был переполнен изображениями, многие из которых проделали тот же путь, что и картина Яблонской — сначала отпечатались на сетчатке моих глаз, а затем навсегда впечатались в мой мозг.
И тут я точно помню, что меня впечатляло очень сильно — именно с той силой, с которой мы испытываем первые детские впечатления. Это был «Страшный Суд» Микеланджело. Огромный, мускулистый, грозный Иисус — для которого даже рана под ребром, нанесенная копьем Лонгина, была какой-то мелкой царапиной. Грешник, утаскиваемый чертями в Ад. Море могучих тел. Ангелы с крестом. Святой Варфоломей с собственной содранной кожей в руке.
Все это так впечатляло, что невольно заставляло искать то же буйство впечатлений. И так появлялся перед моим взором забойный соцреализм.
До прочтения мною книги Паперного «Культура Два», где я столкнусь с мыслью о сознательном сближении сталинского искусства и Ренессанса.
Но на каком-то уровне подсознания я знал это и до того.
Как будто знал это всегда.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Когда начинаешь размышлять — а на каком фундаменте вообще возведено твое чувство эстетического, твоя визуальная насмотренность, собственные идеалы — полезно уйти куда-то совсем к началу жизни и там хорошенько покопаться. Понятно, что источник никогда не бывает один — и кто знает, что произвело на меня большее впечатление: совхозные поля, засаженные капустой, которые можно было увидеть, когда едешь на электричке в Колпино, первый раз увиденная по телевизору реклама «Кока-колы» или картины Снейдерса в Эрмитаже? Глупо заниматься здесь иерархией, говорить, что-то из этого «настоящее», а что-то — не очень. Все подлинное, истинное, из всего я отчасти и состою.
Очень странно, но из этого великолепного альбома меня в детстве сильнее всего поразили две картины: «Хлеб» Татьяны Яблонской и «Оборона Севастополя» Дейнеки. Обе, конечно, великие, но почему они? Почему, в конце концов, не «Две девушки» Петрова-Водкина — они красовались на суперобложке альбома «Искусство Советского Союза», изданного ленинградским издательством «Аврора» в 1982 году.
Уже сейчас я нашел электронную копию этой книги (оказывается печатали в Югославии, в Любляне; наверняка там можно было обеспечить какое-то дополнительное качество полиграфии) — и вижу, что там было так много, что меня должно было впечатлить. Я закрываю глаза и мысленно отправляюсь в начало нулевых, когда я впервые листал эту книгу: да, помню портрет маршала Жукова работы Корина, помню Алексея Толстого с рюмкой в руке, «Великий постриг» Нестерова (что эта работа вообще делает в сборнике с таким названием), историко-революционная графика Дмитрия Бисти (самый грозный нуарный Ленин, какого я видел). А вот что-то не помню вообще — ну как я мог не запомнить и не полюбить тогда «Новогоднее гулянье» Татьяны Назаренко? А вот не увидел и не полюбил.
Но все же «Хлеб» и полотно Дейнеки возникают у меня в памяти первыми. Эпическая картина Яблонской: монументальная, но живая, пропагандистская, но искренняя, социалистическая по форме и полная сексуальной энергии по содержанию — тут было за что зацепиться глазом. И когда думаешь о ней, то понимаешь тех, кто строит свой образ сталинского СССР из осколков разных работ той же степени проработанности — в такой небесной стране, подлинной Аркадии, захочется и собирать сено в скирды, и гибнуть, защищая Севастополь — в ослепительно белой матросской робе.
А может быть здесь было для моего детского глаза и кое-что другое — уже знакомое. Вот эта одержимость силой, могуществом, здоровым телом — и постоянная жизнерадостность: где я это уже видел?
И перед внутренним взором появляется увесистый том, изданный «Словом» в 1998 году — в синем коробе лежит книга, на обложке которой лишь одно слово, выведенное золотым тиснением — «ВАТИКАН». Огромный фолиант, за текстовую часть которого отвечал Карло Пьетранджели, генеральный директор Музеев Ватикана, был переполнен изображениями, многие из которых проделали тот же путь, что и картина Яблонской — сначала отпечатались на сетчатке моих глаз, а затем навсегда впечатались в мой мозг.
И тут я точно помню, что меня впечатляло очень сильно — именно с той силой, с которой мы испытываем первые детские впечатления. Это был «Страшный Суд» Микеланджело. Огромный, мускулистый, грозный Иисус — для которого даже рана под ребром, нанесенная копьем Лонгина, была какой-то мелкой царапиной. Грешник, утаскиваемый чертями в Ад. Море могучих тел. Ангелы с крестом. Святой Варфоломей с собственной содранной кожей в руке.
Все это так впечатляло, что невольно заставляло искать то же буйство впечатлений. И так появлялся перед моим взором забойный соцреализм.
До прочтения мною книги Паперного «Культура Два», где я столкнусь с мыслью о сознательном сближении сталинского искусства и Ренессанса.
Но на каком-то уровне подсознания я знал это и до того.
Как будто знал это всегда.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤5🔥3