Forwarded from Кенотаф
«Октябрьская идиллия»: революция в каждый дом или не ждите ничего хорошего от будущего
Зеленые русалки с рыбьими хвостами держат герб Петербурга. Черные штабеля дров присыпаны снегом. Глухой брандмауэр покрыт пятнами сырости и облупившейся штукатуркой. Рабочие тащат тяжелые грузы к провиантским складам. Маленький деревянный дом зажат между каменными громадами — и кажется от этого особенно одиноким и обреченным.
«Меня уколола изнанка города».
Петербург для Мстислава Добужинского состоял прежде всего из материальных деталей: крыш, стен, труб, заборов, вывесок, дворов, складов. Он любил перепад масштабов — маленький дом перед огромным брандмауэром, человеческую фигурку среди архитектуры.
«Мне чувствовалось всё сильнее, что именно тут и только тут, в этом в высшей степени строгом и серьезном городе, под этим серым и грустным небом, может и должно рождаться и совершаться нечто очень значительное».
В январе 1905 года старый Петербург закончился, треснул — и по городским мостовым потекла кровь.
Когда представляем себе каноническое изображение первой русской революции, неизбежно вспомним картина Репина «17 октября 1905 года». Ликующее человеческое море на Дворцовой площади, красные пятна платков, гимназисты и интеллигенты. Но это поздняя ретроспекция; зритель впервые видит картину в 1912 году. И обнаруживает романтичную попытку найти идеальную точку в недавнем прошлом, которое стало обрастать своими мифами и легендами.
Но когда смотришь на революцию не через мутноватую призму воспоминаний, а через окно, то она выглядит совсем по-другому. И для современника ее первыми художественными образами были графические работы — журнальные иллюстрации и карикатуры.
По заснеженной петербургской улице едет извозчик — небольшая темная фигурка на фоне черно-белой двойственности улицы. Добужинский едет от одного императорского дворца к другому, выполняя порученную ему Дягилевым задачу. Тот готовит выставку русских портретов в Таврическом дворце и хочет превратить его залы в исторические интерьеры. А для этого нужно много мебели. Художник ездит из дворца во дворец, выбирая павловские кресла, ампирные столы, люстры и декоративные детали, — по кускам собирая материальный мир старой империи в тот момент, когда ее основание подломлено.
В стране революция, идет японская война, которая складывается для России не очень удачно. И тут же — стулья, столы…
Мир Добужинского раздвоен. Вечером он возвращается к себе домой, на улицу 7-й роты Измайловского полка, пролетарское место, стоящее на границе двух миров: военного, парадного города — и рабочего, извозчичьего, складского. По соседству с его домом возводят на баррикады, здесь проходят обыски и аресты. Он дышит с этими людьми одним воздухом — и здесь же, на его квартире, с видом на так пугающую Добужинского глухую стену брандмаэура с одним маленьким окошком, он замышляет вместе с коллегами создать сатирический журнал «Жупел».
Первый номер «Жупела» выйдет в декабре 1905 года. Вроде бы революция уже победила — но в те же дни ощетинится баррикадами Москва. В номере Добужинский помещает свою работу «Октябрьская идиллия».
Пятно крови на стене и мостовой. Брошенная кукла. Галоша. Очки. Пулевое отверстие. На стене — царский манифест. Ни демонстрантов, ни казаков, ни даже тел. Глаз переходит от одной детали к другой; зритель восстанавливает случившееся. Добужинский и раньше заставлял стены и вещи рассказывать о людях; здесь отсутствие человека становится политическим высказыванием.
Через тридцать лет Эйзенштейн будет разбирать «Октябрьскую идиллию» как пример монтажа: кровь — кукла — очки — пуля — пустая улица. Из частей зритель сам собирает не показанное событие. И сразу после этого переходит к своему главному примеру — расстрелу на Одесской лестнице в «Броненосце „Потёмкине“».
Когда-то Добужинского пугала глухая стена за окном. Он нарисовал ее — и, по его словам, она перестала его угнетать. В «Октябрьской идиллии» он снова смотрит на стену. Только теперь на ней — обещание свободы, а под ним кровь.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Зеленые русалки с рыбьими хвостами держат герб Петербурга. Черные штабеля дров присыпаны снегом. Глухой брандмауэр покрыт пятнами сырости и облупившейся штукатуркой. Рабочие тащат тяжелые грузы к провиантским складам. Маленький деревянный дом зажат между каменными громадами — и кажется от этого особенно одиноким и обреченным.
«Меня уколола изнанка города».
Петербург для Мстислава Добужинского состоял прежде всего из материальных деталей: крыш, стен, труб, заборов, вывесок, дворов, складов. Он любил перепад масштабов — маленький дом перед огромным брандмауэром, человеческую фигурку среди архитектуры.
«Мне чувствовалось всё сильнее, что именно тут и только тут, в этом в высшей степени строгом и серьезном городе, под этим серым и грустным небом, может и должно рождаться и совершаться нечто очень значительное».
В январе 1905 года старый Петербург закончился, треснул — и по городским мостовым потекла кровь.
Когда представляем себе каноническое изображение первой русской революции, неизбежно вспомним картина Репина «17 октября 1905 года». Ликующее человеческое море на Дворцовой площади, красные пятна платков, гимназисты и интеллигенты. Но это поздняя ретроспекция; зритель впервые видит картину в 1912 году. И обнаруживает романтичную попытку найти идеальную точку в недавнем прошлом, которое стало обрастать своими мифами и легендами.
Но когда смотришь на революцию не через мутноватую призму воспоминаний, а через окно, то она выглядит совсем по-другому. И для современника ее первыми художественными образами были графические работы — журнальные иллюстрации и карикатуры.
По заснеженной петербургской улице едет извозчик — небольшая темная фигурка на фоне черно-белой двойственности улицы. Добужинский едет от одного императорского дворца к другому, выполняя порученную ему Дягилевым задачу. Тот готовит выставку русских портретов в Таврическом дворце и хочет превратить его залы в исторические интерьеры. А для этого нужно много мебели. Художник ездит из дворца во дворец, выбирая павловские кресла, ампирные столы, люстры и декоративные детали, — по кускам собирая материальный мир старой империи в тот момент, когда ее основание подломлено.
В стране революция, идет японская война, которая складывается для России не очень удачно. И тут же — стулья, столы…
Мир Добужинского раздвоен. Вечером он возвращается к себе домой, на улицу 7-й роты Измайловского полка, пролетарское место, стоящее на границе двух миров: военного, парадного города — и рабочего, извозчичьего, складского. По соседству с его домом возводят на баррикады, здесь проходят обыски и аресты. Он дышит с этими людьми одним воздухом — и здесь же, на его квартире, с видом на так пугающую Добужинского глухую стену брандмаэура с одним маленьким окошком, он замышляет вместе с коллегами создать сатирический журнал «Жупел».
Первый номер «Жупела» выйдет в декабре 1905 года. Вроде бы революция уже победила — но в те же дни ощетинится баррикадами Москва. В номере Добужинский помещает свою работу «Октябрьская идиллия».
Пятно крови на стене и мостовой. Брошенная кукла. Галоша. Очки. Пулевое отверстие. На стене — царский манифест. Ни демонстрантов, ни казаков, ни даже тел. Глаз переходит от одной детали к другой; зритель восстанавливает случившееся. Добужинский и раньше заставлял стены и вещи рассказывать о людях; здесь отсутствие человека становится политическим высказыванием.
Через тридцать лет Эйзенштейн будет разбирать «Октябрьскую идиллию» как пример монтажа: кровь — кукла — очки — пуля — пустая улица. Из частей зритель сам собирает не показанное событие. И сразу после этого переходит к своему главному примеру — расстрелу на Одесской лестнице в «Броненосце „Потёмкине“».
Когда-то Добужинского пугала глухая стена за окном. Он нарисовал ее — и, по его словам, она перестала его угнетать. В «Октябрьской идиллии» он снова смотрит на стену. Только теперь на ней — обещание свободы, а под ним кровь.
#сенников #коврик_у_кенотафа
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
🔥6❤4👌3
Forwarded from Сапрыкин - ст.
Как писали раньше в молодежных изданиях, "ультимативный гид" по "Лету в Бадене"
Кинопоиск
Реквием по мечте: что нужно знать о романе «Лето в Бадене» и фильме на его основе — Статьи на Кинопоиске
Вышел трейлер фильма «Лето в Бадене», созданного на основе романа Леонида Цыпкина. Картина Антона Желнова по сценарию Юрия Сапрыкина выйдет в прокат 5 ноября.
❤1🤬1
Красные линии
В 1965 году корейский режиссер Ли Ман Хи снял фильм «Семь женщин-военнопленных». И даже короткое описание фильма дает понять, что режиссер, снимая его в Южной Корее тех времен, шел на серьезный риск.
Сюжет таков: Во время Корейской войны группа женщин оказывается в плену у северокорейцев. Три женщины — гражданские (одна из них проститутка, целенаправленно работающая только с американскими военными), другие — военные. Северокорейский разведывательный отряд конвоирует их. По дороге они встречают китайских солдат, которые пытаются изнасиловать пленниц. Северокорейский офицер и его солдаты вступают с китайцами в бой и убивает их, чтобы защитить южнокорейских женщин. После этого северяне понимают, что возвращение к своим почти наверняка означает наказание, и решают вместе с пленницами перейти на Юг.
Ну вроде ничего такого, да? Как бы не так. В Южной Корее действовал (как действует и сегодня) Акт о национальной безопасности, согласно которому любому грозило наказание до семи лет тюрьмы за восхваление, пропаганду или поддержку деятельности «антигосударственной организации» (чаще всего имелась в виду Северная Корея и ее идеология). А в дополнение к этому закону существовали отдельные нормы о борьбе с коммунистической пропагандой и о том, как должна работать киноиндустрия.
Негласные правила киноиндустрии в Корее требовали, чтобы северокорейский солдат в фильме не был слишком красивым, а его форма не казалась привлекательной. В целом, северянин в южнокорейском фильме мог либо гибнуть, либо осознавать ущербность своей идеологии и переходить на Юг.
В декабре 1964 фильм Ли Ман Хи почти получил прокатное разрешение. Затем власти остановили процесс, прокуратура добилась изъятия пленки, а затем и ареста режиссера. В тюрьме он провел 40 суток. Ради спасения производства фильм пришлось фактически разрушить — полностью пересобрать и переписать, дав другое название. Новый фильм провалился; Самого Ли Ман Хи приговорили к году тюрьмы, но приговор фактически не стали приводить в исполнение.
Прокуратура утверждала, что фильм Ли проповедует «сентиментальный национализм», предлагая увидеть в северокорейцах прежде всего таких же корейцев, а не только врагов; изображает южнокорейскую армию недостаточно способной защитить собственных граждан; чрезмерно возвышает северокорейских военнослужащих, которые спасают пленниц от насилия со стороны китайских солдат; и подчёркивает унижение и эксплуатацию корейских женщин в отношениях с американскими военными, способствуя антиамериканским настроениям.
В защиту Ли Ман Хи выступил Ю Хён Мок, режиссёр «Бездомной пули» и один из главных классиков корейского кино. Весной 1965 года он публично заявил, что северокорейских солдат необходимо показывать живыми людьми, способными в том числе на сострадание. Прокуратура сочла саму эту формулировку похожей на северокорейскую пропаганду.
Вскоре против Ю возбудили дело уже из-за его собственного экспериментального фильма «Пустой сон». На экране на несколько секунд появлялась обнажённая женщина, показанная со спины — и это стало формальным поводом для обвинения в непристойности, к которому добавили и нарушение антикоммунистического закона.
В 1967 году Ю полностью оправдали по антикоммунистическому обвинению, но признали виновным в непристойности и назначили штраф; впрочем он смог его не платить.
Самого Ли профессионально не уничтожили — он снимал и после этого, но стал одной из известных фигур, пострадавших от цензуры (но далеко не единственной, конечно).
В 1965 году корейский режиссер Ли Ман Хи снял фильм «Семь женщин-военнопленных». И даже короткое описание фильма дает понять, что режиссер, снимая его в Южной Корее тех времен, шел на серьезный риск.
Сюжет таков: Во время Корейской войны группа женщин оказывается в плену у северокорейцев. Три женщины — гражданские (одна из них проститутка, целенаправленно работающая только с американскими военными), другие — военные. Северокорейский разведывательный отряд конвоирует их. По дороге они встречают китайских солдат, которые пытаются изнасиловать пленниц. Северокорейский офицер и его солдаты вступают с китайцами в бой и убивает их, чтобы защитить южнокорейских женщин. После этого северяне понимают, что возвращение к своим почти наверняка означает наказание, и решают вместе с пленницами перейти на Юг.
Ну вроде ничего такого, да? Как бы не так. В Южной Корее действовал (как действует и сегодня) Акт о национальной безопасности, согласно которому любому грозило наказание до семи лет тюрьмы за восхваление, пропаганду или поддержку деятельности «антигосударственной организации» (чаще всего имелась в виду Северная Корея и ее идеология). А в дополнение к этому закону существовали отдельные нормы о борьбе с коммунистической пропагандой и о том, как должна работать киноиндустрия.
Негласные правила киноиндустрии в Корее требовали, чтобы северокорейский солдат в фильме не был слишком красивым, а его форма не казалась привлекательной. В целом, северянин в южнокорейском фильме мог либо гибнуть, либо осознавать ущербность своей идеологии и переходить на Юг.
В декабре 1964 фильм Ли Ман Хи почти получил прокатное разрешение. Затем власти остановили процесс, прокуратура добилась изъятия пленки, а затем и ареста режиссера. В тюрьме он провел 40 суток. Ради спасения производства фильм пришлось фактически разрушить — полностью пересобрать и переписать, дав другое название. Новый фильм провалился; Самого Ли Ман Хи приговорили к году тюрьмы, но приговор фактически не стали приводить в исполнение.
Прокуратура утверждала, что фильм Ли проповедует «сентиментальный национализм», предлагая увидеть в северокорейцах прежде всего таких же корейцев, а не только врагов; изображает южнокорейскую армию недостаточно способной защитить собственных граждан; чрезмерно возвышает северокорейских военнослужащих, которые спасают пленниц от насилия со стороны китайских солдат; и подчёркивает унижение и эксплуатацию корейских женщин в отношениях с американскими военными, способствуя антиамериканским настроениям.
В защиту Ли Ман Хи выступил Ю Хён Мок, режиссёр «Бездомной пули» и один из главных классиков корейского кино. Весной 1965 года он публично заявил, что северокорейских солдат необходимо показывать живыми людьми, способными в том числе на сострадание. Прокуратура сочла саму эту формулировку похожей на северокорейскую пропаганду.
Вскоре против Ю возбудили дело уже из-за его собственного экспериментального фильма «Пустой сон». На экране на несколько секунд появлялась обнажённая женщина, показанная со спины — и это стало формальным поводом для обвинения в непристойности, к которому добавили и нарушение антикоммунистического закона.
В 1967 году Ю полностью оправдали по антикоммунистическому обвинению, но признали виновным в непристойности и назначили штраф; впрочем он смог его не платить.
Самого Ли профессионально не уничтожили — он снимал и после этого, но стал одной из известных фигур, пострадавших от цензуры (но далеко не единственной, конечно).
🔥12❤7👌4🕊3
Forwarded from Кенотаф
«Между вчера и завтра»: У меня еще есть адреса
Все разбомбленные города похожи друг на друга.
От города остается один лишь остов, скелет; в уцелевших руинах копошатся люди, которые надеются под грудами щебня отрыть свое (или чужое) добро; о стоявшем тут кинотеатре, церкви или магазине напоминают только опаленные пламенем уличные указатели.
По одной такой улице, лишившейся любых уникальных черт, идет хорошо одетый мужчина. Он прибыл в Мюнхен из Швейцарии; впрочем, даже без этого уточнения легко понять, что этот господин Вторую мировую войну провел в каком-то благополучном месте. Как-то удалось ему сохранить и сытый вид, и добротное пальто. Он идет по городу, который значил для него так много, — и не может понять: действительно ли он вернулся на родные улицы или ему это все чудится?
Фильм Харальда Брауна «Между вчера и завтра» (1947 год) — удивительный и редкий образец даже внутри недолго прожившего жанра Trümmerfilm («Фильма о руинах»), фильмы которого снимались прямо посреди полууничтоженных немецких городов. Дело тут вовсе не в том, что главный герой ходит по руинам, а вокруг него закручивается то ли детектив, то ли триллер. Мало ли руин? Твист заключается именно в возвращении — о таком сюжете снимали мало. О новом начале, которое рождается в крови, дерьме и пыли? Пожалуйста. О том, что призраки мрачного прошлого еще не растворились в тумане? Конечно. А что, если в этом прошлом были люди, которым пришлось бежать, — и теперь они стучат в наши уцелевшие немецкие двери?
Об этом говорить не хотелось никому.
В картине Брауна встреча тех, кто уехал из нацистской Германии, с теми, кто прожил под немецким небом все годы диктатуры, задрапирована детективным сюжетом с еврейским мотивом. Михаэль Ротт, некогда популярный карикатурист, сбежал из Мюнхена в 1938-м: после слишком острой карикатуры на нацистского бонзу за ним должно было прийти Гестапо. В тот же день в любимом им отеле погибает его подруга — еврейская актриса, а следом исчезают ее драгоценности. Про политическое преследование никто не знает, потому все решают, что Ротт украл украшения и донес на женщину.
Но зритель в этом разбирается не сразу, а потому видит, что приехавшего на руины Ротта все обливают презрением. Он идет к старому профессору, надеясь найти в нем мудрого друга; тот лишь кричит на него, что он «понятия не имеет, как мы жили тут», и начинает патетически зачитывать имена своих студентов, писавших диссертации под его руководством: «Убит под Сталинградом… потерял ногу в Италии… арестован… погибла в бомбардировке». Бывшая возлюбленная давно выбрала другого. Ресторан некогда роскошного отеля теперь располагается в бывшем бассейне. В районе Одеонсплац прохожий может с печалью смотреть на руины Театинеркирхе. У памятника химику Либиху отбита голова.
Самое странное в картине Брауна — это та интонация, та форма, в которой он сделан. Антинацистская по духу история выполнена средствами, характерными для немецкой мелодрамы времен Геббельса, — актеры играют так, будто сейчас в кадр влетит Марика Рёкк и запоет:
Und was dann noch kommt,
Mach dir nichts daraus.
В этом, впрочем, нет ничего удивительного. И сам Браун, и все актеры этого фильма — вовсе не эмигранты, концертировавшие по частям Союзников, а популярные и легальные артисты Нацистской Германии; имена большинства из них можно найти в Gottbegnadeten-Liste, подписанном Геббельсом, где перечислялись «одобренные» режимом работники индустрии.
Сменились декорации, режим и обстоятельства, но никак не избавиться от старого способа играть, да и показывать конфликты. В кадр влезают руины, инвалиды, хохочут щербатые дома, черные от копоти; но режиссер пытается набросить на все это кружевную салфеточку детективной мелодрамы.
Главным неприятным персонажем в итоге и вовсе оказывается не нацист и уж тем более не люди, которые под нацистами жили, а какой-то доходяга из Цюриха, который уехал туда Бог знает почему — и черт знает отчего решил вернуться.
Так выглядит беседа мертвецов.
#сенников #рецензии_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Все разбомбленные города похожи друг на друга.
От города остается один лишь остов, скелет; в уцелевших руинах копошатся люди, которые надеются под грудами щебня отрыть свое (или чужое) добро; о стоявшем тут кинотеатре, церкви или магазине напоминают только опаленные пламенем уличные указатели.
По одной такой улице, лишившейся любых уникальных черт, идет хорошо одетый мужчина. Он прибыл в Мюнхен из Швейцарии; впрочем, даже без этого уточнения легко понять, что этот господин Вторую мировую войну провел в каком-то благополучном месте. Как-то удалось ему сохранить и сытый вид, и добротное пальто. Он идет по городу, который значил для него так много, — и не может понять: действительно ли он вернулся на родные улицы или ему это все чудится?
Фильм Харальда Брауна «Между вчера и завтра» (1947 год) — удивительный и редкий образец даже внутри недолго прожившего жанра Trümmerfilm («Фильма о руинах»), фильмы которого снимались прямо посреди полууничтоженных немецких городов. Дело тут вовсе не в том, что главный герой ходит по руинам, а вокруг него закручивается то ли детектив, то ли триллер. Мало ли руин? Твист заключается именно в возвращении — о таком сюжете снимали мало. О новом начале, которое рождается в крови, дерьме и пыли? Пожалуйста. О том, что призраки мрачного прошлого еще не растворились в тумане? Конечно. А что, если в этом прошлом были люди, которым пришлось бежать, — и теперь они стучат в наши уцелевшие немецкие двери?
Об этом говорить не хотелось никому.
В картине Брауна встреча тех, кто уехал из нацистской Германии, с теми, кто прожил под немецким небом все годы диктатуры, задрапирована детективным сюжетом с еврейским мотивом. Михаэль Ротт, некогда популярный карикатурист, сбежал из Мюнхена в 1938-м: после слишком острой карикатуры на нацистского бонзу за ним должно было прийти Гестапо. В тот же день в любимом им отеле погибает его подруга — еврейская актриса, а следом исчезают ее драгоценности. Про политическое преследование никто не знает, потому все решают, что Ротт украл украшения и донес на женщину.
Но зритель в этом разбирается не сразу, а потому видит, что приехавшего на руины Ротта все обливают презрением. Он идет к старому профессору, надеясь найти в нем мудрого друга; тот лишь кричит на него, что он «понятия не имеет, как мы жили тут», и начинает патетически зачитывать имена своих студентов, писавших диссертации под его руководством: «Убит под Сталинградом… потерял ногу в Италии… арестован… погибла в бомбардировке». Бывшая возлюбленная давно выбрала другого. Ресторан некогда роскошного отеля теперь располагается в бывшем бассейне. В районе Одеонсплац прохожий может с печалью смотреть на руины Театинеркирхе. У памятника химику Либиху отбита голова.
Самое странное в картине Брауна — это та интонация, та форма, в которой он сделан. Антинацистская по духу история выполнена средствами, характерными для немецкой мелодрамы времен Геббельса, — актеры играют так, будто сейчас в кадр влетит Марика Рёкк и запоет:
Und was dann noch kommt,
Mach dir nichts daraus.
В этом, впрочем, нет ничего удивительного. И сам Браун, и все актеры этого фильма — вовсе не эмигранты, концертировавшие по частям Союзников, а популярные и легальные артисты Нацистской Германии; имена большинства из них можно найти в Gottbegnadeten-Liste, подписанном Геббельсом, где перечислялись «одобренные» режимом работники индустрии.
Сменились декорации, режим и обстоятельства, но никак не избавиться от старого способа играть, да и показывать конфликты. В кадр влезают руины, инвалиды, хохочут щербатые дома, черные от копоти; но режиссер пытается набросить на все это кружевную салфеточку детективной мелодрамы.
Главным неприятным персонажем в итоге и вовсе оказывается не нацист и уж тем более не люди, которые под нацистами жили, а какой-то доходяга из Цюриха, который уехал туда Бог знает почему — и черт знает отчего решил вернуться.
Так выглядит беседа мертвецов.
#сенников #рецензии_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
🔥6❤5👏4👌1
Forwarded from Кенотаф
2010-е: Пена дней
Цикл Андрея Останина о десятых годах продолжается. И в новом тексте он подходит к теме важной, но недостаточно обсуждаемой — к пивной революции, которая свершилась у нас на глазах. Что можно разглядеть через дно пивного стакана? И зачем в него смотреть?
В 2010 году в забытом арт-буфете на Пушкинской 10 в Петербурге большого выбора передо мной не стояло: на кране Васька тёмная или Васька светлая. Через десять лет, куда бы я не зашел, холодильник приводил потребительский инстинкт в состояние сходное с СДВГ - разноцветные этикетки невероятного дизайна разжигали детский запал и задвигали на дальний план цветастые фейерверки утреннего похмелья.
Плохо помню, как менялся этот мир, как от «сиськи очка» и «холодного разливного» мы пришли к имперским стаутам и гозе в каждый дом. Ещё в первой половине десятилетия про крафтовую революцию стали писать забытые ныне или несколько раз сменившие свою идентичность хипстерские лайфстайл-медиа. Как пить, куда ходить, зачем платить заметные деньги за небольшие бутылки. Крафт казался частью элитарного потребления, но до чего же быстро всё поменялось.
Пивные «бутики» появились на каждой окраинной станции метро и создали свой тип потребителя: матереющего мужичка, готового провести вечер за стойкой, обсуждая IBU, ABU и разные другие странные характеристики, в которых я слабо разбираюсь.
Исчезнув с государственными запретами из рекламы, пиво будто бы куда прочнее вошло в нашу повседневность, сделав обряды своего потребления в чём-то даже более сложными.
Причина ясна - циклы совпали, появление первых энтузиастов наложилось на 2014 год, падение рубля и рост цен на импорт. Помню, как в Хэратсе (эта сеть, кстати, любопытнейший российский феномен - основанная в Иркутске и названная в честь небольшого села, она разрослась в крупную международную франшизу) бармен за стойкой перерисовывал на доске стоимость пинты, увеличивая все цены в два раза. Капитал стал пересматривать приоритеты на выпавшей доске импортозамещения. Но одно дело просто придумать вместо «Гинесса» «Добрый Стаут», а другое - создать культуру, которая так глубоко пустила свои корни.
Пивоварение кажется мне одним из главных успехов России десятых, о котором стоило бы говорить больше и с самых высоких трибун, но пока никто к этому не готов. Это связано не с абстрактным вредом здоровью - в конце концов, в стране получилось понизить градус, перейти с водки на пиво. Скорее с тем, что распитию пива свойственен некий антиинтеллектуализм. Пиво, в отличие от вина или водки, не располагает к тому, чтобы в момент потребления рефлексировать его процесс. Пиво - это про «попуститься», отключиться от мучительных и сложных процессов в голове, невротизации которая навязывается нашим веком.
Эскапистская практика, вошедшая в нашу жизнь ровно в тот момент, когда в ней больше всего нуждались.
Эпоха не располагает к дополнительному усложнению, жить и так сложно. Вот только пытливый русский ум всегда способен найти себе дополнительное испытание - оттуда и появившаяся повсеместно у сограждан квалификация пивного сомелье. Спасения ждать неоткуда, многообещавшая отечественная винная отрасль вряд ли в ближайшее время выйдет на массовый уровень.
Положение наше тоже вряд ли поменяется. Завершать текст цитатой из одной из песен Харчикова я не хочу.
#аркадия_и_беотия #останин
Цикл Андрея Останина о десятых годах продолжается. И в новом тексте он подходит к теме важной, но недостаточно обсуждаемой — к пивной революции, которая свершилась у нас на глазах. Что можно разглядеть через дно пивного стакана? И зачем в него смотреть?
В 2010 году в забытом арт-буфете на Пушкинской 10 в Петербурге большого выбора передо мной не стояло: на кране Васька тёмная или Васька светлая. Через десять лет, куда бы я не зашел, холодильник приводил потребительский инстинкт в состояние сходное с СДВГ - разноцветные этикетки невероятного дизайна разжигали детский запал и задвигали на дальний план цветастые фейерверки утреннего похмелья.
Плохо помню, как менялся этот мир, как от «сиськи очка» и «холодного разливного» мы пришли к имперским стаутам и гозе в каждый дом. Ещё в первой половине десятилетия про крафтовую революцию стали писать забытые ныне или несколько раз сменившие свою идентичность хипстерские лайфстайл-медиа. Как пить, куда ходить, зачем платить заметные деньги за небольшие бутылки. Крафт казался частью элитарного потребления, но до чего же быстро всё поменялось.
Пивные «бутики» появились на каждой окраинной станции метро и создали свой тип потребителя: матереющего мужичка, готового провести вечер за стойкой, обсуждая IBU, ABU и разные другие странные характеристики, в которых я слабо разбираюсь.
Исчезнув с государственными запретами из рекламы, пиво будто бы куда прочнее вошло в нашу повседневность, сделав обряды своего потребления в чём-то даже более сложными.
Причина ясна - циклы совпали, появление первых энтузиастов наложилось на 2014 год, падение рубля и рост цен на импорт. Помню, как в Хэратсе (эта сеть, кстати, любопытнейший российский феномен - основанная в Иркутске и названная в честь небольшого села, она разрослась в крупную международную франшизу) бармен за стойкой перерисовывал на доске стоимость пинты, увеличивая все цены в два раза. Капитал стал пересматривать приоритеты на выпавшей доске импортозамещения. Но одно дело просто придумать вместо «Гинесса» «Добрый Стаут», а другое - создать культуру, которая так глубоко пустила свои корни.
Пивоварение кажется мне одним из главных успехов России десятых, о котором стоило бы говорить больше и с самых высоких трибун, но пока никто к этому не готов. Это связано не с абстрактным вредом здоровью - в конце концов, в стране получилось понизить градус, перейти с водки на пиво. Скорее с тем, что распитию пива свойственен некий антиинтеллектуализм. Пиво, в отличие от вина или водки, не располагает к тому, чтобы в момент потребления рефлексировать его процесс. Пиво - это про «попуститься», отключиться от мучительных и сложных процессов в голове, невротизации которая навязывается нашим веком.
Эскапистская практика, вошедшая в нашу жизнь ровно в тот момент, когда в ней больше всего нуждались.
Эпоха не располагает к дополнительному усложнению, жить и так сложно. Вот только пытливый русский ум всегда способен найти себе дополнительное испытание - оттуда и появившаяся повсеместно у сограждан квалификация пивного сомелье. Спасения ждать неоткуда, многообещавшая отечественная винная отрасль вряд ли в ближайшее время выйдет на массовый уровень.
Положение наше тоже вряд ли поменяется. Завершать текст цитатой из одной из песен Харчикова я не хочу.
#аркадия_и_беотия #останин
🤯4🔥3👏2❤1👌1
Forwarded from БЕСЕДЫ О РУССКИХ СЕРИАЛАХ
ПЕРВЫЙ ФЕСТИВАЛЬ О ГЛАВНОМ ЯВЛЕНИИ ЭКРАННОЙ КУЛЬТУРЫ XXI ВЕКА
За первую четверть XXI века российские сериалы прошли путь от адаптаций западных проектов до хитов, которые обсуждают все. Актеры становятся звездами, саундтреки набирают миллионы прослушиваний, реплики героев уходят в народ. Как это произошло и что сериалы рассказывают о нас? Разберемся с 1 октября по 7 ноября.
Все события фестиваля будут бесплатными по предварительной регистрации. В программе — 8 офлайн-событий в баре «Ровесник» и 4 подкаста на основных платформах.
Побеседуем об истории сериалов, ситкомах, роли кинокритиков и видеоэссе как самостоятельном жанре. А еще проверим знания на викторине «Кинофан» и послушаем стэндап о «Реальных пацанах». Кульминацией станет серия дебатов: о том, где сериалы лучше — у нас или на западе, — а также о главном сериале России. Финалом фестиваля станет вечеринка со специальными гостями.
Среди участников — Егор Сенников, Павле, Николай Чумаков, Даулет Жанайдаров, Федор Папин, Аркадий Романов, Алина Герман, Соня Райзман, Никита Демченко, Иван Ковальчук, Егор Москвитин, Аля Александрова, Артем Ремизов, Ная Гусева, Евгений Ткачев, Николай Редькин, Максим Ершов и Сергей Кулешов.
Программу, ссылки на регистрацию и выпуски подкастов будем публиковать в этом канале. Следите за обновлениями!
Сайт фестиваля: besedyfest.ru
Фестиваль организован артелью «Беседы» при поддержке «Ровесника» и Street Beat.
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤6👏2👌1
Forwarded from Кенотаф
От «Крыма» до «Вены»: Эренбург и Троцкий в 1909 году
Банка клея, обои, газета, газовый автомат. Из сора порой растут не только стихи, но и наша жизнь - и пошлые мелочи могут определить наше движение по ней на годы вперед. В новом тексте цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников рассказывает о двух похожих людях, которых одна венская осень развела в разные стороны, — и о том, как иногда судьбу определяют чужая безапелляционность, скучная работа и внезапное острое желание писать стихи.
Металлический ящик, от чьей размеренной работы зависит жизнь в доме. На белой эмалированной панели — несколько стрелочек, показывающих давление. На самом ящике — золотая эмблема, на которой выведено название фирмы «Danubia». Молодой человек бросает в специальную щель монету — и машина оживает.
Этот ящик — газовый автомат, который открывал подачу газа в квартиру только после оплаты: кинул монетку — можешь разжечь плиту или включить отопление. Такие устройства появились на рубеже XIX и XX веков и довольно быстро получили распространение в дешевых квартирах и рабочих районах Европы. Аппарат — прекрасное проявление духа времени, когда социальный прогресс и агрессивные методы извлечения прибыли шли рука об руку. Они появились вроде бы с благими намерениями — газовые компании не хотели газифицировать небогатые городские районы, не желая давать беднякам и рабочим газ в кредит. Но газ же нужен всем? Так пусть бедные платят сразу — в отличие от богатых, которые платят по договору по итогам месяца. Так появились газовые автоматы, которые поселились на кухнях многих европейских домов — от Лондона и Парижа до Варшавы и Вены.
Мы, кстати, в Вене. На кухне в небольшой квартирке собралась целая семья — импозантный, но несколько осунувшийся отец семейства, его жена, двое детей, а также 18-летний взъерошенный молодой мужчина, который живет здесь гостем. Хотелось приготовить ужин и заварить чаю, но денег нет — и всё, что остается, — это с мрачным презрением смотреть на ненасытную щель газового автомата.
Монету находит у себя гость — вытаскивает из кармана шестикрейцеровик. Внутри идет своя работа: монета передвигает специальное денежное колесико, открывается клапан подачи газа. И пока газ идет, счетчик неумолимо движет другое колесико, которое отмеряет объем газа согласно уплаченным деньгам. Когда оплаченный объем газа иссякнет, автомат снова замрет — и нужно будет снова искать монету.
Но прямо сейчас вечер спасен. Обстановка скудная: хозяин дома живет беднее, чем многие рабочие, а единственная роскошь — стопки книг. Все ужинают и пьют горячий чай.
Так проводил осенние вечера 1909 года Илья Эренбург — оказавшийся ненадолго жильцом в семье Льва Троцкого. Молодой партийный активист едет из Парижа в Вену с большими надеждами и смутным представлением о собственном будущем. Когда через несколько месяцев он двинется из столицы империи Габсбургов в Париж, то многое поймет — и про себя, и про тот активистский круг, в котором крутилась его жизнь с подросткового возраста. Тот самый круг, из-за которого он оказался в эмиграции — и будет взрослеть в Париже.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Банка клея, обои, газета, газовый автомат. Из сора порой растут не только стихи, но и наша жизнь - и пошлые мелочи могут определить наше движение по ней на годы вперед. В новом тексте цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников рассказывает о двух похожих людях, которых одна венская осень развела в разные стороны, — и о том, как иногда судьбу определяют чужая безапелляционность, скучная работа и внезапное острое желание писать стихи.
Металлический ящик, от чьей размеренной работы зависит жизнь в доме. На белой эмалированной панели — несколько стрелочек, показывающих давление. На самом ящике — золотая эмблема, на которой выведено название фирмы «Danubia». Молодой человек бросает в специальную щель монету — и машина оживает.
Этот ящик — газовый автомат, который открывал подачу газа в квартиру только после оплаты: кинул монетку — можешь разжечь плиту или включить отопление. Такие устройства появились на рубеже XIX и XX веков и довольно быстро получили распространение в дешевых квартирах и рабочих районах Европы. Аппарат — прекрасное проявление духа времени, когда социальный прогресс и агрессивные методы извлечения прибыли шли рука об руку. Они появились вроде бы с благими намерениями — газовые компании не хотели газифицировать небогатые городские районы, не желая давать беднякам и рабочим газ в кредит. Но газ же нужен всем? Так пусть бедные платят сразу — в отличие от богатых, которые платят по договору по итогам месяца. Так появились газовые автоматы, которые поселились на кухнях многих европейских домов — от Лондона и Парижа до Варшавы и Вены.
Мы, кстати, в Вене. На кухне в небольшой квартирке собралась целая семья — импозантный, но несколько осунувшийся отец семейства, его жена, двое детей, а также 18-летний взъерошенный молодой мужчина, который живет здесь гостем. Хотелось приготовить ужин и заварить чаю, но денег нет — и всё, что остается, — это с мрачным презрением смотреть на ненасытную щель газового автомата.
Монету находит у себя гость — вытаскивает из кармана шестикрейцеровик. Внутри идет своя работа: монета передвигает специальное денежное колесико, открывается клапан подачи газа. И пока газ идет, счетчик неумолимо движет другое колесико, которое отмеряет объем газа согласно уплаченным деньгам. Когда оплаченный объем газа иссякнет, автомат снова замрет — и нужно будет снова искать монету.
Но прямо сейчас вечер спасен. Обстановка скудная: хозяин дома живет беднее, чем многие рабочие, а единственная роскошь — стопки книг. Все ужинают и пьют горячий чай.
Так проводил осенние вечера 1909 года Илья Эренбург — оказавшийся ненадолго жильцом в семье Льва Троцкого. Молодой партийный активист едет из Парижа в Вену с большими надеждами и смутным представлением о собственном будущем. Когда через несколько месяцев он двинется из столицы империи Габсбургов в Париж, то многое поймет — и про себя, и про тот активистский круг, в котором крутилась его жизнь с подросткового возраста. Тот самый круг, из-за которого он оказался в эмиграции — и будет взрослеть в Париже.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
🔥2👏2❤1👌1
Forwarded from DEMO Архив (1996-2002)
В день рождения Тимура Новикова публикуем выпуск 2001 года, посвященный обширной коллекции собственных портретов художника, написанных друзьями и коллегами, которые он собирал всю жизнь.
❤4👏1