Forwarded from Кенотаф
В поисках неудачника: биограф-экспериментатор идет по следам католического барона
Стопка пожелтевших писем. Старые фотоснимки. Картины. Рассеянные по библиотекам романы, рассказы, рукописи. Заметки в региональной прессе. И странный образ, оставшийся в памяти у очень разных людей — тень чудака, который искал многое, теряя по пути то малое, что имел.
«В поисках Корво: опыт биографии» А. Дж. А. Симонса и сегодня кажется удивительно современной книгой. А уж в 1934 году, когда она впервые увидела свет, эффект должен был и вовсе будоражить умы. Документальная биография уже умершего человека построена как рассказ о том, как автор ищет обрывки исчезнувшей жизни, разбросанные в самых разных точках Англии и Италии, проходит теми путями, что давно заросли бурьяном да травой, скользит по глади венецианской лагуны. И что за жизнь это была!
Да, а правда, что за жизнь?
Симонс начинает свой поиск (почти как начало пути к Граалю) с того, что читает роман, посоветованный ему приятелем. Симонс никогда не слышал ни о названии — «Адриан VII», ни об авторе. На обложке красуется имя — Барон Корво. А под обложкой — странная история, искусно написанная довольно цветастым языком: рассказ о том, как англичанин-католик, живущий в Лондоне на рубеже XIX и XX веков, немало в жизни пострадавший от козней множества врагов, вдруг получает приглашение отправиться в Рим, где его, ко всеобщему удивлению, избирают папой римским. О, тут-то он и получает возможность развернуться. Избрав себе имя в честь единственного папы-англичанина, он начинает бешеную активность, стремясь реформировать церковь, а также наказать недругов и вознаградить друзей. Но все обрывается так же внезапно, как и начинается: папу убивают, а весь Рим и мир могут вздохнуть спокойно.
Завороженный стилем и изобретательностью рассказа, Симонс решает разузнать все, что только можно об авторе этой странной и удивительной книги. Он пишет множество писем по самым разным адресам и понемногу начинает понимать, что к чему.
Вагнер в свое время писал о своих отношениях с деньгами: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы „заработать“ в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен». О, как понимал бы его барон Корво — он же Фредерик Рольф. Выходец из семьи среднего достатка, он питал к женщинам отвращение и страх, зато всей душой любил мужчин — и в юности решил связать свою судьбу с Католической церковью. Англичанин-католик — уже случай особый, но Рольф всю жизнь был человеком, который шел своим путем.
Главная черта Корво — не столько в неуловимости (хотя название и метод книги на это отчаянно намекают), сколько в умении воспроизводить в жизни одну и ту же схему. Обладая недюжинным талантом, Корво раз за разом находил сторонников, патронов, друзей и любовников — но затем собственными руками разрушал даже тот неглубокий фундамент, который ему удалось построить на зыбком песке.
Полагая, что мир серьезно недодает ему славы, денег и свободы, он раз за разом обрушивался с яростью на очередного благодетеля, считая, что именно он-то и виноват в том, что все идет не так. Изгнанный и пристыженный, он уходил куда-то, начиная все с начала.
Раздражающий и своенравный человек, внутренне отводящий себе очень высокое место в мире, но постоянно сталкивающийся с тем, что мир этого места за ним не признает, — ох, как много в этом образе знакомого и понятного. Мечущийся, параноидальный, постоянно пишущий человек, во всем видящий угрозу — и склонный встречать ее с открытым забралом.
Но в этом и сила книги Симонса: постепенно она перестает быть только историей одного невыносимого чудака. От него остаются пожелтевшие письма, старые снимки, чужие обиды и ревность, несколько книг на полках.
Симонс собирает из этих обломков барона Корво — и заставляет думать: а из какого сора когда-нибудь будут собирать нас?
#сенников #рецензии_на_кенотафе
Стопка пожелтевших писем. Старые фотоснимки. Картины. Рассеянные по библиотекам романы, рассказы, рукописи. Заметки в региональной прессе. И странный образ, оставшийся в памяти у очень разных людей — тень чудака, который искал многое, теряя по пути то малое, что имел.
«В поисках Корво: опыт биографии» А. Дж. А. Симонса и сегодня кажется удивительно современной книгой. А уж в 1934 году, когда она впервые увидела свет, эффект должен был и вовсе будоражить умы. Документальная биография уже умершего человека построена как рассказ о том, как автор ищет обрывки исчезнувшей жизни, разбросанные в самых разных точках Англии и Италии, проходит теми путями, что давно заросли бурьяном да травой, скользит по глади венецианской лагуны. И что за жизнь это была!
Да, а правда, что за жизнь?
Симонс начинает свой поиск (почти как начало пути к Граалю) с того, что читает роман, посоветованный ему приятелем. Симонс никогда не слышал ни о названии — «Адриан VII», ни об авторе. На обложке красуется имя — Барон Корво. А под обложкой — странная история, искусно написанная довольно цветастым языком: рассказ о том, как англичанин-католик, живущий в Лондоне на рубеже XIX и XX веков, немало в жизни пострадавший от козней множества врагов, вдруг получает приглашение отправиться в Рим, где его, ко всеобщему удивлению, избирают папой римским. О, тут-то он и получает возможность развернуться. Избрав себе имя в честь единственного папы-англичанина, он начинает бешеную активность, стремясь реформировать церковь, а также наказать недругов и вознаградить друзей. Но все обрывается так же внезапно, как и начинается: папу убивают, а весь Рим и мир могут вздохнуть спокойно.
Завороженный стилем и изобретательностью рассказа, Симонс решает разузнать все, что только можно об авторе этой странной и удивительной книги. Он пишет множество писем по самым разным адресам и понемногу начинает понимать, что к чему.
Вагнер в свое время писал о своих отношениях с деньгами: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы „заработать“ в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен». О, как понимал бы его барон Корво — он же Фредерик Рольф. Выходец из семьи среднего достатка, он питал к женщинам отвращение и страх, зато всей душой любил мужчин — и в юности решил связать свою судьбу с Католической церковью. Англичанин-католик — уже случай особый, но Рольф всю жизнь был человеком, который шел своим путем.
Главная черта Корво — не столько в неуловимости (хотя название и метод книги на это отчаянно намекают), сколько в умении воспроизводить в жизни одну и ту же схему. Обладая недюжинным талантом, Корво раз за разом находил сторонников, патронов, друзей и любовников — но затем собственными руками разрушал даже тот неглубокий фундамент, который ему удалось построить на зыбком песке.
Полагая, что мир серьезно недодает ему славы, денег и свободы, он раз за разом обрушивался с яростью на очередного благодетеля, считая, что именно он-то и виноват в том, что все идет не так. Изгнанный и пристыженный, он уходил куда-то, начиная все с начала.
Раздражающий и своенравный человек, внутренне отводящий себе очень высокое место в мире, но постоянно сталкивающийся с тем, что мир этого места за ним не признает, — ох, как много в этом образе знакомого и понятного. Мечущийся, параноидальный, постоянно пишущий человек, во всем видящий угрозу — и склонный встречать ее с открытым забралом.
Но в этом и сила книги Симонса: постепенно она перестает быть только историей одного невыносимого чудака. От него остаются пожелтевшие письма, старые снимки, чужие обиды и ревность, несколько книг на полках.
Симонс собирает из этих обломков барона Корво — и заставляет думать: а из какого сора когда-нибудь будут собирать нас?
#сенников #рецензии_на_кенотафе
❤12🔥2👏2🤯1
Forwarded from Кенотаф
Сегодня делимся с вами цитатой из необычного источника — деревенской хроники, написанной Гартихом Зирком, крестьянином из общины Вром. Эти слова он записал в 1628 году — через 10 лет после начала Тридцатилетней войны.
Он начал вести свой дневник на Рождество 1615 года — и продолжал, с перерывами, вести эту летопись до 1664 года. Почти вся эта хроника велась на фоне Тридцатилетней войны; для него лицом того многолетнего конфликта были мародерствующие солдаты, фуражиры и военные комиссары.
Он набожен — как и положену человеку его времени и происхождения. Свою запись о наводнении, случившимся в ночь с 11 на 12 октября 1634 года, он начинает словами «разгорелся гнев Божий».
Внимателен к слухам. Например, таким мрачным:
И очень хорошо примечает знамения свыше:
Хроника не оборвалась с его смертью — ее продолжали писать его соседи, их дети и внуки. Впрочем, важнее то, что Зирку довелось увидеть исполнение своих желаний еще при жизни.
#цитаты_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Он начал вести свой дневник на Рождество 1615 года — и продолжал, с перерывами, вести эту летопись до 1664 года. Почти вся эта хроника велась на фоне Тридцатилетней войны; для него лицом того многолетнего конфликта были мародерствующие солдаты, фуражиры и военные комиссары.
Он набожен — как и положену человеку его времени и происхождения. Свою запись о наводнении, случившимся в ночь с 11 на 12 октября 1634 года, он начинает словами «разгорелся гнев Божий».
Внимателен к слухам. Например, таким мрачным:
«30 мая 1619 года в Теллингштедте стреляли в попугая, но в тот день так и не смогли его сбить. Мартен зарядил и взвёл своё ружьё и поставил его перед собой на землю. Замок сорвался, и он выстрелил себе в нижнюю челюсть и в голову».
И очень хорошо примечает знамения свыше:
«Зимой 1612 года к востоку от Рендсбурга, в Баверайде, подо льдом в воде было видно великое чудесное знамение, такое, что едва ли можно рассказать или описать его. Коротко говоря, оно было почти кроваво-красным и сложилось во множество образов: лошадей и всадников, женщин, коров, овец и волов».
Хроника не оборвалась с его смертью — ее продолжали писать его соседи, их дети и внуки. Впрочем, важнее то, что Зирку довелось увидеть исполнение своих желаний еще при жизни.
#цитаты_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤13🔥5
Forwarded from Город и Сны
Друзья, очень зову вас в субботу прогуляться по Семенцам, бывшей слободе Семеновского полка, бывшему квази Латинскоому кварталу, району мелких ремесленников и крупных промышленников, разночинцев и поэтов.
Суббота, 15 августа, 13-00. Район Семенцов, с которым связано известное мнемоническое правило Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины? Большой и очень герметичный район, куда обычно не ступает нога туриста, да и местные не все знают про маленькие сокровища микрорайона.
А тут ведь жили не только бунтующие студенты Технологического института и солдаты Семеновского полка. Тут в разное время жили Достоевский и Гиппиус с Мережковским, Агриппина Ваганова и Белинский, Федор Сологуб и Дельвиг с Баратынским, Мандельштам и Лидия Клемент, снимал меблированные комнаты Блок для встреч с Любовью Менделеевой, бывали Пушкин и Добужинский, Ахматова и Есенин, здесь делали бомбы эсеры и убили Леньку Пантелеева, тут есть изумительные дома в стиле модерн, и тут особая атмосфера, абсолютно особая, это я вам как бывший житель этого района вам гарантирую.
Встречаемся в 13-00 перед выходом из метро Технологический институт и гуляем три часа по пустынным, но полным истории Семенцам.
Стоимость 1600 рублей, оплата на Т-банк по тлф 89052059994 с пометкой экскурсия (ну или наличными при встрече).
Запись в комментариях и личных сообщениях.
Суббота, 15 августа, 13-00. Район Семенцов, с которым связано известное мнемоническое правило Разве Можно Верить Пустым Словам Балерины? Большой и очень герметичный район, куда обычно не ступает нога туриста, да и местные не все знают про маленькие сокровища микрорайона.
А тут ведь жили не только бунтующие студенты Технологического института и солдаты Семеновского полка. Тут в разное время жили Достоевский и Гиппиус с Мережковским, Агриппина Ваганова и Белинский, Федор Сологуб и Дельвиг с Баратынским, Мандельштам и Лидия Клемент, снимал меблированные комнаты Блок для встреч с Любовью Менделеевой, бывали Пушкин и Добужинский, Ахматова и Есенин, здесь делали бомбы эсеры и убили Леньку Пантелеева, тут есть изумительные дома в стиле модерн, и тут особая атмосфера, абсолютно особая, это я вам как бывший житель этого района вам гарантирую.
Встречаемся в 13-00 перед выходом из метро Технологический институт и гуляем три часа по пустынным, но полным истории Семенцам.
Стоимость 1600 рублей, оплата на Т-банк по тлф 89052059994 с пометкой экскурсия (ну или наличными при встрече).
Запись в комментариях и личных сообщениях.
🔥2❤1
Forwarded from Кенотаф
— Вы на следующей выходите?
Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово».
— Да, простите. Выхожу.
«Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…»
Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал.
А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться.
Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого.
С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать.
Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин.
Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще.
Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт.
В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией.
Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой.
Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне.
А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга.
«Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война».
#коврик_у_кенотафа #сенников
Я отвлекаюсь от книжной страницы; секунду-другую пытаюсь припомнить, где вообще нахожусь. Вагон метро, подъезжаем к «Обухово».
— Да, простите. Выхожу.
«Дождь льет без остановки, вонючая грязь становится все более зловеще-желтой… черные умирающие деревья истекают соком. Я больше не художник, интересующийся и любопытный, я — посланник…»
Я уже писал в «Кенотафе» о книге именно с этой обложкой: «Totes Meer» Пола Нэша украшала небольшое карманное издание великого романа Эриха Марии Ремарка. Первый раз дочитав его, я закрыл книгу — и заплакал.
А затем начал читать снова. Настолько мне не хотелось с этим миром расставаться.
Ремарка я прочитал очень вовремя. Мне было 13–14 лет, и мучительная, медленная, с мрачным юмором сага идеально легла на мое взросление. То, что позже станет привычным набором военных сюжетов, я встречал почти впервые: злобный офицер из учебки, солдатское братство, которое по мере войны все больше перемещается в царство Аида; крысы, вши, голод, жадность, героизм. И смерть, очищенная от пошлого пафоса и героизация пережитого.
С тех пор книгу я не перечитывал — и вряд ли стану. Она слишком цельно врезалась в память подростковым образом, превратилась в core memory. Такие вещи лучше без большой нужды не трогать.
Но вместе с текстом в память проник и визуальный образ — груда обломков немецких самолетов на обложке. Спасибо дизайнеру Александру Кудрявцеву, оформлявшему ту серию АСТ: благодаря ему было удобно знакомиться с мировой живописью — у Кафки там был плакат Этьена Делессера, у Воннегута Фрида Кало, на других обложках появлялись О’Киф, Милле, Кандинский, Сутин.
Что это Нэш, я узнал годы спустя. Тогда передо мной было просто зловещее, магнетическое полотно: неполный диск Луны над кладбищем машин, безмолвие, ни одного человека. Так для меня сложился мощный визуальный образ войны. Не только Первой мировой — Войны вообще.
Тем смешнее, что антивоенным высказыванием картина не замышлялась. Нэш еще до Первой мировой писал странные, тревожные английские пейзажи, словно подернутые пленкой потусторонности. На фронте этот язык оказался страшно уместен: вместо людей — изуродованные деревья, вместо тел — взрытый артиллерией грунт.
В 1940 году Нэша вновь сделали официальным военным художником, теперь при министерстве авиации. С чиновниками он не сработался: его образы казались им слишком абстрактными. На свалке разбитых самолетов под Оксфордом Нэш увидел море мертвого металла и написал «Totes Meer». Там лежали и британские машины, но на картине он оставил немецкие: замысел был вполне боевой, даже пропагандистский. Нэш хотел печатать изображение на листовках и сбрасывать их над Германией — вот, мол, смотрите, что стало с вашей авиацией.
Затея не состоялась. И, пожалуй, к счастью. Нэш хотел сделать агитку о поражении врага, а создал картину, в которой победителей вообще не видно. Немецкие кресты растворились в мертвом пейзаже, самолеты стали тушами, льдинами, мусором; конкретная война — образом войны как таковой.
Как же мало автор властен над дальнейшей жизнью собственного опыта. Нэш вложил в полотно одно сообщение, история услышала другое. А десятилетия спустя дизайнер поставил его на обложку романа о другой мировой войне, и тринадцатилетний мальчик в петербургском метро увидел уже третье — один из образов, на которых потом будет держаться его собственное представление о войне.
А в книге Пауль смотрит на военнопленных и понимает, что ему их жалко, но отчетливо знает: при иных обстоятельствах и он, и они снова стали бы стрелять друг в друга.
«Мне становится страшно; мне нельзя додумывать эту мысль до конца. Этот путь ведет в бездну. Для таких размышлений еще не пришло время. Но я не забуду, о чем я сегодня думал, я сохраню эту мысль, запру ее в своем мозгу, пока не кончится война».
#коврик_у_кенотафа #сенников
❤10🔥2😢2
Forwarded from | MK ULTRA KULTURA |
Товарищи!
Очень надеюсь, что вы любите энергетики, нейрослоп, а также сможете предложить мне подработку. По крайней мере, кому-то из вас я с подработками когда-то точно помогал, а добро, как поговаривают, возвращается бумерангом. Но это не точно.
Итак!
Меня зовут Паша Никулин,
Я пишу и редактирую последние 18 лет. По сложности — от короткой подписи к фото до академического текста. Придумывал с нуля книги, форматы, доводил до ума чужие тексты и написал кучу своих.
Делаю печатный альманах moloko plus, преподаю в РГГУ, веду свой собственный курс и консультирую начинающих журналистов.
Выпускал книги в directio libera, репортёрил для кучи российских и зарубежных СМИ, балловался SMM, писал и читал лекции, вел семинары.
Короче занимался всем, что связано с буквами, словами и предложениями.
Резюме пришлю по запросу.
Журналист и культуролог в поиске подработки.
Так что если хотите дать мне подработку, то пишите на @lxtkhr
Лайк, шер, репост, а также передай другому.
Всех обнял!
Очень надеюсь, что вы любите энергетики, нейрослоп, а также сможете предложить мне подработку. По крайней мере, кому-то из вас я с подработками когда-то точно помогал, а добро, как поговаривают, возвращается бумерангом. Но это не точно.
Итак!
Меня зовут Паша Никулин,
Я пишу и редактирую последние 18 лет. По сложности — от короткой подписи к фото до академического текста. Придумывал с нуля книги, форматы, доводил до ума чужие тексты и написал кучу своих.
Делаю печатный альманах moloko plus, преподаю в РГГУ, веду свой собственный курс и консультирую начинающих журналистов.
Выпускал книги в directio libera, репортёрил для кучи российских и зарубежных СМИ, балловался SMM, писал и читал лекции, вел семинары.
Короче занимался всем, что связано с буквами, словами и предложениями.
Резюме пришлю по запросу.
Журналист и культуролог в поиске подработки.
Так что если хотите дать мне подработку, то пишите на @lxtkhr
Лайк, шер, репост, а также передай другому.
Всех обнял!
❤3
Forwarded from Парнасский пересмешник (Александр Радаев)
Москва - город сплошной грамотности
Фотоколлаж 1934 года
Фотоколлаж 1934 года
❤8
Из парижского журнала Vu, март 1935 года
Две эксклюзивные фотографии «VU». На первой: войска Рейхсвера, собравшиеся на Дворцовой площади, в конце Унтер-ден-Линден, ожидают прибытия Гитлера. Канцлер собирается провести смотр войск в сопровождении всего германского Генерального штаба.
На второй: энтузиазм немцев в прошлую субботу после провозглашения возвращения обязательной воинской повинности. Берлинцы поют национал-социалистический гимн под окнами рейхсканцелярии и требуют появления фюрера.
❤5👏3🔥2
Forwarded from Кенотаф
Открытие Испании: печаль с чеховскими мотивами
Откуда у парня испанская грусть? По версии Ильи Эренбурга, испанцу есть о чем печалиться, ведь его жизнь — постоянная борьба с природой, землей и социальным устройством. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» резидент «Кенотафа» Егор Сенников размышляет о том, что первое странствие писателя по Испании говорит о стране, об авторе и о России.
«Бог и Отечество — непобедимый союз: в угнетении и кровопролитии им нет равных».
Уроженец Арагона, сухого и печального края, где даже случайное облако на небе приносит людям радость, Луис Бунюэль был страстно влюблен в Испанию. Но она же — повод для печали. Родную страну Бунюэль изучает наощупь: для него одинаково важны фактура ткани и гнилые зубы бедняка, колкость монашеской власяницы, аромат цветов и соленый привкус пота обычного кампесино.
В 1931 году в эту страну, край камня, засохшей крови, католицизма и Инквизиции (так ее видел другой великий испанец - Дали) едет Илья Эренбург.
Он бывал уже здесь раньше, но видел совсем немногое - в 1920-е годы пробрался в страну, нелегально перейдя франко-испанскую границу, немного углубился, но вскоре повернул обратно. После того как в 1931 году в Испании избавились от монархии и провозгласили республику, он, наконец, смог вырвать визу из рук испанского консула в Париже - тому не нравился ни Эренбург, ни его книги, но республика провозгласила курс на открытость и ему пришлось впустить нежеланного гостя.
Он уже бывал здесь, но видел немного: в 1920-е нелегально перешел франко-испанскую границу, немного углубился в страну и повернул обратно. После падения монархии и провозглашения республики в 1931-м Эренбург наконец получил визу у испанского консула в Париже, которому не нравились ни писатель, ни его книги.
Чужая страна почти неизбежно заставляет путешественника вспоминать свою. Родина приучает нас не только к языку и пейзажу, но и к способу видеть. Для петербуржца другие города могут казаться слишком хаотическими, изломанными; не городами вовсе. Сердце шотландца может забиться быстрее, стоит ему увидать зеленые холмы и горы Дарджилинга. Голландец, наверное, затоскует в Варшаве, ему будет не хватать воды и каналов.
«Мы, испанцы: утром — месса, днем — коррида, вечером — бордель. А во что всё это сливается? В печаль». Это уже Пикассо, многолетний друг Эренбурга, также смотревший на Испанию со смесью грусти и любви.
Испания Эренбурга - это страна крайностей, почти по Дали. Здесь разодетые кабальеро пьют свой кофе на Гран-Виа в Мадриде, а вечером ведут молоденькую проститутку в гостиничный номер. Здесь нищие крестьяне возделывают злую, сухую землю, но даже последний бедняк исполнен достоинства и не будет унижаться за деньги; лучше умрет, с голоду, но не даст и намека на слабость. Кажется, это же потрясло историка Аппиана, описывавшего осаду Нумансии - и как защитники крепости предпочли умереть, но не сдаваться Риму.
И он видит здесь многое из России своего детства и юности. Родина мерцает через столоначальников и жандармов, карикатурных богачей и содержанок, транспортную разъединенность страны, где роскошные поезда соседствуют с развалюхами, способными ползти сто километров весь день. Местные помещики поражены какой-то «чеховской» печалью: во всем сквозит желание застрелиться, но никто не совершает последнего шага — не из страха, а из той же апатии.
Как у Трофимова в «Вишневом саде»:
«…у нас нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку».
Или, даже, пострашнее:
«Тоска громадная, не знающая границ… так она бы, кажется, весь свет залила, но ее не видно».
Эренбург едет по стране, где горе смешано с песком, беспощадно глядит на нее и мечтает о том, что здесь когда-нибудь всё изменится.
Он вернется через несколько лет — когда сухие поля, на которых копошатся бедняки, будут залиты кровью.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Откуда у парня испанская грусть? По версии Ильи Эренбурга, испанцу есть о чем печалиться, ведь его жизнь — постоянная борьба с природой, землей и социальным устройством. В новом тексте из цикла «Улица Ильи Эренбурга» резидент «Кенотафа» Егор Сенников размышляет о том, что первое странствие писателя по Испании говорит о стране, об авторе и о России.
«Бог и Отечество — непобедимый союз: в угнетении и кровопролитии им нет равных».
Уроженец Арагона, сухого и печального края, где даже случайное облако на небе приносит людям радость, Луис Бунюэль был страстно влюблен в Испанию. Но она же — повод для печали. Родную страну Бунюэль изучает наощупь: для него одинаково важны фактура ткани и гнилые зубы бедняка, колкость монашеской власяницы, аромат цветов и соленый привкус пота обычного кампесино.
В 1931 году в эту страну, край камня, засохшей крови, католицизма и Инквизиции (так ее видел другой великий испанец - Дали) едет Илья Эренбург.
Он бывал уже здесь раньше, но видел совсем немногое - в 1920-е годы пробрался в страну, нелегально перейдя франко-испанскую границу, немного углубился, но вскоре повернул обратно. После того как в 1931 году в Испании избавились от монархии и провозгласили республику, он, наконец, смог вырвать визу из рук испанского консула в Париже - тому не нравился ни Эренбург, ни его книги, но республика провозгласила курс на открытость и ему пришлось впустить нежеланного гостя.
Он уже бывал здесь, но видел немного: в 1920-е нелегально перешел франко-испанскую границу, немного углубился в страну и повернул обратно. После падения монархии и провозглашения республики в 1931-м Эренбург наконец получил визу у испанского консула в Париже, которому не нравились ни писатель, ни его книги.
Чужая страна почти неизбежно заставляет путешественника вспоминать свою. Родина приучает нас не только к языку и пейзажу, но и к способу видеть. Для петербуржца другие города могут казаться слишком хаотическими, изломанными; не городами вовсе. Сердце шотландца может забиться быстрее, стоит ему увидать зеленые холмы и горы Дарджилинга. Голландец, наверное, затоскует в Варшаве, ему будет не хватать воды и каналов.
«Мы, испанцы: утром — месса, днем — коррида, вечером — бордель. А во что всё это сливается? В печаль». Это уже Пикассо, многолетний друг Эренбурга, также смотревший на Испанию со смесью грусти и любви.
Испания Эренбурга - это страна крайностей, почти по Дали. Здесь разодетые кабальеро пьют свой кофе на Гран-Виа в Мадриде, а вечером ведут молоденькую проститутку в гостиничный номер. Здесь нищие крестьяне возделывают злую, сухую землю, но даже последний бедняк исполнен достоинства и не будет унижаться за деньги; лучше умрет, с голоду, но не даст и намека на слабость. Кажется, это же потрясло историка Аппиана, описывавшего осаду Нумансии - и как защитники крепости предпочли умереть, но не сдаваться Риму.
И он видит здесь многое из России своего детства и юности. Родина мерцает через столоначальников и жандармов, карикатурных богачей и содержанок, транспортную разъединенность страны, где роскошные поезда соседствуют с развалюхами, способными ползти сто километров весь день. Местные помещики поражены какой-то «чеховской» печалью: во всем сквозит желание застрелиться, но никто не совершает последнего шага — не из страха, а из той же апатии.
Как у Трофимова в «Вишневом саде»:
«…у нас нет определенного отношения к прошлому, мы только философствуем, жалуемся на тоску или пьем водку».
Или, даже, пострашнее:
«Тоска громадная, не знающая границ… так она бы, кажется, весь свет залила, но ее не видно».
Эренбург едет по стране, где горе смешано с песком, беспощадно глядит на нее и мечтает о том, что здесь когда-нибудь всё изменится.
Он вернется через несколько лет — когда сухие поля, на которых копошатся бедняки, будут залиты кровью.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤10
33
Сегодня у меня день рождения — и, как и всегда, смотришь на очередную цифру со смесью удивления и ожидания. Это я? Это я!
Дней за 10 до него начинается такая легкая хандра; в душе свербит вопрос — много ли сделано, да и хорошо ли оно? Но потом в какой-то момент отпускает. А в сам день уже о таком не думаешь — особенно если проводишь его с близкими и любимыми людьми.
А я именно так и делаю. И пока корабль уносит меня по волнам до желанной точки назначения, хочется закрепить для истории несколько мыслей, которые крутились в голове в последние дни.
Самые амбициозные задачи нашей эпохи — выживать и оставаться людьми. Это точно не так просто, как могло бы кому-нибудь показаться, это постоянная работа над собой — и с этим всегда надо быть осторожным и тщательным. Но с этим, кажется, все получилось.
Другая важная мысль, которую к своим годам вдруг принял как очевидную. Надо быть очень благодарным тем, кто был рядом с тобой и кого ты в этом году встречал, но также надо с хорошим чувством и относиться к тем, с кем поссорился или чья истинная суть проявилась вполне явно. Терять связи с некоторыми людьми — очень полезно. Избавляет от иллюзий и позволяет лучше понять какой путь ты прошел.
10 лет я веду этот телеграм-канал. Периодичность разная, как вы прекрасно знаете, а иногда я с большим энтузиазмом ухожу в другие свои проекты — но всегда, рано или поздно, возвращаюсь и на эту территорию. А это что-то да значит.
Итогов года я подводить не хочу. Но все же хочу сказать, что есть две вещи, которые для меня были в уходящем году очень важны. Прежде всего, это вышедшая в этом году в Individuum моя книга «Расходящиеся тропы». Книга рождалась у вас на глазах в великом издании «Кенотаф» — и я очень рад, что этот текст в итоге превратился в книгу, которой я, чем дальше, тем больше доволен. Если вы хотите меня как-то порадовать или поддержать, то я буду вам страшно благодарен, если вы книгу купите. А уж если прочитаете….
А вторая вещь, которую я был страшно доволен делать и хочу развивать — это мои стримы на ютубе. На лето взял небольшую паузу, но на осень я готовлю кое что интересное и, надеюсь, регулярное. Поэтому буду благодарен тем, кто подпишется на канал и будет следить.
Это, конечно, не все о чем можно было бы сказать. Но все в пост и не поместится, а вы уже наверняка и так утомлены моим многословием. Поэтому хочу от всей души поблагодарить свою маму, свою любимую жену, своих друзей, что терпят мое занудство, приятелей и близких; тех, с кем удалось повстречаться в этом году и тех, с кем судьба пока вновь не свела. Я вас всех ужасно люблю и страшно благодарен судьбе, что вы у меня есть.
А еще — хочу пожелать всем, но, прежде всего, самому себе, поменьше ныть, тосковать и чрезмерно рефлексировать, а постараться получить удовольствие от жизни. Ура!
Сегодня у меня день рождения — и, как и всегда, смотришь на очередную цифру со смесью удивления и ожидания. Это я? Это я!
Дней за 10 до него начинается такая легкая хандра; в душе свербит вопрос — много ли сделано, да и хорошо ли оно? Но потом в какой-то момент отпускает. А в сам день уже о таком не думаешь — особенно если проводишь его с близкими и любимыми людьми.
А я именно так и делаю. И пока корабль уносит меня по волнам до желанной точки назначения, хочется закрепить для истории несколько мыслей, которые крутились в голове в последние дни.
Самые амбициозные задачи нашей эпохи — выживать и оставаться людьми. Это точно не так просто, как могло бы кому-нибудь показаться, это постоянная работа над собой — и с этим всегда надо быть осторожным и тщательным. Но с этим, кажется, все получилось.
Другая важная мысль, которую к своим годам вдруг принял как очевидную. Надо быть очень благодарным тем, кто был рядом с тобой и кого ты в этом году встречал, но также надо с хорошим чувством и относиться к тем, с кем поссорился или чья истинная суть проявилась вполне явно. Терять связи с некоторыми людьми — очень полезно. Избавляет от иллюзий и позволяет лучше понять какой путь ты прошел.
10 лет я веду этот телеграм-канал. Периодичность разная, как вы прекрасно знаете, а иногда я с большим энтузиазмом ухожу в другие свои проекты — но всегда, рано или поздно, возвращаюсь и на эту территорию. А это что-то да значит.
Итогов года я подводить не хочу. Но все же хочу сказать, что есть две вещи, которые для меня были в уходящем году очень важны. Прежде всего, это вышедшая в этом году в Individuum моя книга «Расходящиеся тропы». Книга рождалась у вас на глазах в великом издании «Кенотаф» — и я очень рад, что этот текст в итоге превратился в книгу, которой я, чем дальше, тем больше доволен. Если вы хотите меня как-то порадовать или поддержать, то я буду вам страшно благодарен, если вы книгу купите. А уж если прочитаете….
А вторая вещь, которую я был страшно доволен делать и хочу развивать — это мои стримы на ютубе. На лето взял небольшую паузу, но на осень я готовлю кое что интересное и, надеюсь, регулярное. Поэтому буду благодарен тем, кто подпишется на канал и будет следить.
Это, конечно, не все о чем можно было бы сказать. Но все в пост и не поместится, а вы уже наверняка и так утомлены моим многословием. Поэтому хочу от всей души поблагодарить свою маму, свою любимую жену, своих друзей, что терпят мое занудство, приятелей и близких; тех, с кем удалось повстречаться в этом году и тех, с кем судьба пока вновь не свела. Я вас всех ужасно люблю и страшно благодарен судьбе, что вы у меня есть.
А еще — хочу пожелать всем, но, прежде всего, самому себе, поменьше ныть, тосковать и чрезмерно рефлексировать, а постараться получить удовольствие от жизни. Ура!
❤52🔥19👏8
МОСКВА, 27 августа, группа "АукцЫон" в Альфа Кристалле, разыгрываем ДВА БИЛЕТА
ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то?
Чтобы участвовать подпишись на
— Признаки жизни · Николай Грунин
— ЕГОР СЕННИКОВ
— Свидетели и Егоры
Результаты — утром 26го августа.
ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то?
Чтобы участвовать подпишись на
— Признаки жизни · Николай Грунин
— ЕГОР СЕННИКОВ
— Свидетели и Егоры
Результаты — утром 26го августа.
❤11
Forwarded from Свидетели и Егоры
Аукцыон выпустил официальное концертное видео на песню с последнего своего альбома — https://www.youtube.com/watch?v=guoqoAgs0Sk
Также напомню, что 27го они играют в Москве, а у нас проходит розыгрыш билетов на их лайв.
Также напомню, что 27го они играют в Москве, а у нас проходит розыгрыш билетов на их лайв.
YouTube
ТРАМ-ПАМ-ПАМ. Аукцыон
Презентация альбома "Сокровище" в Санкт-Петербурге. Клуб "Aurora Hall". 10/12/2025.
Музыка: ЛеонидФедоров
Текст: Дмитрий Озерский
Запись звука:Леонид Ковин.
Сведение мастеринг: Владимир Матушкин.
Съемка:Ангелина Андреева/ Влад Гришин/ Владимир Маринин/ Денис…
Музыка: ЛеонидФедоров
Текст: Дмитрий Озерский
Запись звука:Леонид Ковин.
Сведение мастеринг: Владимир Матушкин.
Съемка:Ангелина Андреева/ Влад Гришин/ Владимир Маринин/ Денис…
❤9
Forwarded from ЕГОР СЕННИКОВ
МОСКВА, 27 августа, группа "АукцЫон" в Альфа Кристалле, разыгрываем ДВА БИЛЕТА
ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то?
Чтобы участвовать подпишись на
— Признаки жизни · Николай Грунин
— ЕГОР СЕННИКОВ
— Свидетели и Егоры
Результаты — утром 26го августа.
ээээ короче а нашим читателям надо как-то представлять группу "АукцЫон", не ну серьёзно? что мне тут писать-то?
Чтобы участвовать подпишись на
— Признаки жизни · Николай Грунин
— ЕГОР СЕННИКОВ
— Свидетели и Егоры
Результаты — утром 26го августа.
❤4
Forwarded from Кенотаф
Размышление на полях: кристаллизация ясности
Возвращаясь туда, где давно не живете, выбирайте момент с умом. Илья Эренбург, уехавший из России во второй раз в 1921 году, почти всякий раз приезжал в СССР как будто в новую страну — и всякий раз находил в ней место для себя, хотя жить в ней пока не собирался. Об этой способности — очередной текст Егора Сенникова из цикла «Улица Ильи Эренбурга».
Интересно представлять — а как работали советские пограничники в 1920–1930-е годы? Улыбались ли приезжим — советским и иностранным гражданам? Говорили ли «Добро пожаловать на родину»? А какие были штампы — расплывались ли чернила или наоборот, в паспорте после пересечения границы красовался аккуратный квадратный или круглый оттиск?
Об этих особенностях работы Эренбург точно знал — границу в обоих направлениях в межвоенные годы он пересекал не раз. О первом его возвращении — зимой 1924 года — мы уже размышляли в этом цикле. Вернувшись в Москву спустя три года он не только решал свои личные дела, но и оказался свидетелем большой истории — в дни его пребывания в Москве скончался Ленин; у тела вождя первым оказался Бухарин — старинный друг Эренбурга, еще по гимназии. И вот, студеной зимой 1924 года, Эренбург в числе многих прочих замечательных людей (например, Мандельштама и Пастернака) стоит в почетном карауле у тела вождя.
Впрочем, его поражает не только и не столько это, сколько сам быт Москвы — красная столица в угаре НЭПа, частные лавочки соседствуют с комсомольскими учреждениями, а истории времен военного коммунизма, когда Мейерхольд помогал Эренбургу получить по талонам штаны, казались уже фантастикой.
«Пусть дом не отстроен, пусть в нем очень трудно и очень холодно. Но, ведь, стены его растут».
Поезд уносит Эренбурга в Ригу, затем в Берлин. Впереди — Париж, его новый-старый дом.
Через два года он вернулся снова. «Балчуг» оказался дорог, и Эренбурги поселились в Проточном переулке — среди проституток, воров, картежников, мелких бандитов и беспризорников. Из наблюдений за этим московским низом вырос роман «В Проточном переулке» — мрачное размышление о том, как НЭП пожирает фантазии революции. У НЭПа, впрочем, были враги повлиятельнее писателя: в Кремле верх брал Сталин.
В этот раз он уедет из СССР на целых 6 лет. Ему есть о чем подумать в бесконечных поездках о Европе — не только о коварности корпорации «Ситроен» или жестокости новых каучуковых и нефтяных королей мира, но еще и о том, что он и сам, будучи человеком промежуточного времени, выпадает из эпохи великих переломов, индустриализации и окончательного разгрома оппозиции. Да и экономическая модель, созданная им в 1920-е (издаваться в России, а жить на деньги с переводов на иностранные языки) после того как мир погрузился в Великую депрессию, перестала работать.
Надо было делать выбор — а в итоге, как часто бывает, за него его сделала судьба.
В 1920-е в реальности еще оставались прорехи, где мог существовать такой человек: советский, но живущий на Западе; левый, но не вполне свой ни сталинистам, ни троцкистам. В 1930-е, катившиеся к мировой войне, пространства неопределенности быстро исчезали.
За десятилетие он приехал в СССР еще пять раз. В 1932-м — собирать материал для первого по-настоящему «советского» романа «День второй». В 1934-м — на Первый съезд советских писателей, где хвалил Горького, и ругал с первые опыты соцреализма. Осенью того же года — уже по вызову из Москвы после письма Сталину; и снова попал на похороны — на этот раз Кирова. А в конце 1937-го приехал на две недели — и вскоре понял, что вообще не знает, позволят ли ему уехать.
Окончательное возвращение произошло в самых вычурных декорациях. В 1940 году, после падения Франции, Эренбурга эвакуировали вместе с советским посольством. Поезд шел через Германию, над которой реяли нацистские флаги. Эренбург ехал инкогнито.
Мир, в котором он десятилетиями умел жить между странами, идеологиями и ролями, заканчивался. Начиналась эпоха великой и страшной ясности.
Бойтесь ясности — она опасна.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Возвращаясь туда, где давно не живете, выбирайте момент с умом. Илья Эренбург, уехавший из России во второй раз в 1921 году, почти всякий раз приезжал в СССР как будто в новую страну — и всякий раз находил в ней место для себя, хотя жить в ней пока не собирался. Об этой способности — очередной текст Егора Сенникова из цикла «Улица Ильи Эренбурга».
Интересно представлять — а как работали советские пограничники в 1920–1930-е годы? Улыбались ли приезжим — советским и иностранным гражданам? Говорили ли «Добро пожаловать на родину»? А какие были штампы — расплывались ли чернила или наоборот, в паспорте после пересечения границы красовался аккуратный квадратный или круглый оттиск?
Об этих особенностях работы Эренбург точно знал — границу в обоих направлениях в межвоенные годы он пересекал не раз. О первом его возвращении — зимой 1924 года — мы уже размышляли в этом цикле. Вернувшись в Москву спустя три года он не только решал свои личные дела, но и оказался свидетелем большой истории — в дни его пребывания в Москве скончался Ленин; у тела вождя первым оказался Бухарин — старинный друг Эренбурга, еще по гимназии. И вот, студеной зимой 1924 года, Эренбург в числе многих прочих замечательных людей (например, Мандельштама и Пастернака) стоит в почетном карауле у тела вождя.
Впрочем, его поражает не только и не столько это, сколько сам быт Москвы — красная столица в угаре НЭПа, частные лавочки соседствуют с комсомольскими учреждениями, а истории времен военного коммунизма, когда Мейерхольд помогал Эренбургу получить по талонам штаны, казались уже фантастикой.
«Пусть дом не отстроен, пусть в нем очень трудно и очень холодно. Но, ведь, стены его растут».
Поезд уносит Эренбурга в Ригу, затем в Берлин. Впереди — Париж, его новый-старый дом.
Через два года он вернулся снова. «Балчуг» оказался дорог, и Эренбурги поселились в Проточном переулке — среди проституток, воров, картежников, мелких бандитов и беспризорников. Из наблюдений за этим московским низом вырос роман «В Проточном переулке» — мрачное размышление о том, как НЭП пожирает фантазии революции. У НЭПа, впрочем, были враги повлиятельнее писателя: в Кремле верх брал Сталин.
В этот раз он уедет из СССР на целых 6 лет. Ему есть о чем подумать в бесконечных поездках о Европе — не только о коварности корпорации «Ситроен» или жестокости новых каучуковых и нефтяных королей мира, но еще и о том, что он и сам, будучи человеком промежуточного времени, выпадает из эпохи великих переломов, индустриализации и окончательного разгрома оппозиции. Да и экономическая модель, созданная им в 1920-е (издаваться в России, а жить на деньги с переводов на иностранные языки) после того как мир погрузился в Великую депрессию, перестала работать.
Надо было делать выбор — а в итоге, как часто бывает, за него его сделала судьба.
В 1920-е в реальности еще оставались прорехи, где мог существовать такой человек: советский, но живущий на Западе; левый, но не вполне свой ни сталинистам, ни троцкистам. В 1930-е, катившиеся к мировой войне, пространства неопределенности быстро исчезали.
За десятилетие он приехал в СССР еще пять раз. В 1932-м — собирать материал для первого по-настоящему «советского» романа «День второй». В 1934-м — на Первый съезд советских писателей, где хвалил Горького, и ругал с первые опыты соцреализма. Осенью того же года — уже по вызову из Москвы после письма Сталину; и снова попал на похороны — на этот раз Кирова. А в конце 1937-го приехал на две недели — и вскоре понял, что вообще не знает, позволят ли ему уехать.
Окончательное возвращение произошло в самых вычурных декорациях. В 1940 году, после падения Франции, Эренбурга эвакуировали вместе с советским посольством. Поезд шел через Германию, над которой реяли нацистские флаги. Эренбург ехал инкогнито.
Мир, в котором он десятилетиями умел жить между странами, идеологиями и ролями, заканчивался. Начиналась эпоха великой и страшной ясности.
Бойтесь ясности — она опасна.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤9👏4🔥2🤯1