Образы Тридцатилетней войны на гравюрах Жака Калло серии "Большие Бедствия Войны" — повешение мародеров, солдаты грабят ферму (а также гостиницу, монастырь и деревню), вербовка новых солдат, фермеры мстят солдатам, битва, военные казнят провинившихся путем сожжения на костре (а также расстреливают и вешают). Такая война.
🔥17❤7👏3
Forwarded from Кенотаф
«Прошу Вас решить, как со мною быть»
В очередном тексте нашего нерегулярного, но постоянного цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников немного забегает вперёд — к моменту, когда великий писатель впервые оказался в настоящей опале. Позднее мы расскажем об этой истории подробно, а пока — небольшое размышление о том, что никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь.
Дверь кремлёвского кабинета раскрылась — и в комнату влетел Никита Хрущёв. Бурный, весёлый, в отличном настроении, он бросил мимоходом: «Ну, китайцам мы отписали…» — и тут же обнял посетителя.
Однако беседа им предстояла не из простых.
В дебютном романе Эренбурга авантюрист Хулио Хуренито отправляется в Кремль к «Великому Инквизитору», за которым без труда угадывается Ленин. Трикстер восхищается его неумолимостью и стремлением уничтожить старый мир, целует его в высокий лоб; в победу не верит, но идейную жестокость ценит. Спрятавшийся в том же кабинете авторский двойник писателя — тоже Илья Эренбург — слушает разговор и внутренне содрогается.
3 августа 1963 года он сам идет в самый главный кабинет в стране — пообщаться с человеком, который всего полгода назад громил его с трибуны, называл предателем и рабом буржуазной идеологии. К этой встрече Эренбург пришел раздерганным и раздавленным.
Чтобы ты не проснулась, когда разразится звонок,
Я готова на каторге стыть и стонать необъятные сроки.
Только б глаз не открыла ты. Спи, повернись на бочок.
Только б шею мою не обвили любимые руки.
Как странно поворачивается судьба! Бывают вещи, которых мы очень боимся; времена, в который один стук в дверь, один нежданный звонок нас электризует и заставляет обратиться в слух. Мы идем через эти годы, опасаясь многого — доноса от соседа по купе, атаки завистника, случайного упоминания в газете. В темноте густого леса много есть чего бояться. Фар стремительно выпрыгнувшего из-за угла грузовика, фразы, брошенной вождем, атаки критика в газете. Мы боимся — и тут есть чего бояться.
Для Эренбурга позднесталинский период был, конечно, не абсолютной идиллией, но временем его высокого статуса и значения. Три Сталинские премии, постоянная работа в Совете мира, поездки на Запад и Восток. Это не значит, что он не боялся звонка: уверен не мог быть никто. Но в настоящей опале Эренбург не оказывался. Даже когда в конце войны Сталин лично остановил его военную публицистику, это не стало сигналом к уничтожению. Вождю он был нужен и, кажется, по-своему нравился.
А потом наступило время, когда прежний страх начал отступать, — эпоха, которой Эренбург дал имя. Но именно Оттепель, одним из живых символов которой он стал, принесла ему самые тяжёлые открытые столкновения с властью.
Ведь он посягнул на право формировать канон, начав публиковать «Люди, годы, жизнь». Дело было не в том, что он высоко оценил Мандельштама и Цветаеву, а о соцреалистическом Серове не написал ни строчки. А в том, что свой канон прошлого страны он выстраивал сам, а не получив одобренный список в ЦК.
Весной 1963 года он впервые в жизни оказывается под прицельным ударом первого лица. Хрущев громит его, называет «дегтемазом» и ставит ему в пример писательницу Галину Серебрякову, которая после 20 лет ссылок и лагерей, осталась верной коммунисткой, защищающей образ прошлого от посягательств «писак».
Два последних хрущевских года стали для Эренбурга самым политически тяжелым временем; он постоянно боролся за право быть собой. Из этого сражения он вышел не проигравшим, но надломленным.
Было в моей жизни много дурного,
Частенько били — за перегибы,
За недогибы, за изгибы,
Говорили, что меня нет — «выбыл»,
Но никогда я не был священной коровой,
И на том спасибо.
Больше свободы не всегда значит, что жить будет легче. Эренбург вспоминал, что после того погрома Хрущевым, он «спокойно ложился спать, уверенный, что никакой неожиданный звонок его не разбудит».
Звонка и не было.
Было болото. И пройти через него оказалось не легче, чем через тёмный лес.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
В очередном тексте нашего нерегулярного, но постоянного цикла «Улица Ильи Эренбурга» Егор Сенников немного забегает вперёд — к моменту, когда великий писатель впервые оказался в настоящей опале. Позднее мы расскажем об этой истории подробно, а пока — небольшое размышление о том, что никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь.
Дверь кремлёвского кабинета раскрылась — и в комнату влетел Никита Хрущёв. Бурный, весёлый, в отличном настроении, он бросил мимоходом: «Ну, китайцам мы отписали…» — и тут же обнял посетителя.
Однако беседа им предстояла не из простых.
В дебютном романе Эренбурга авантюрист Хулио Хуренито отправляется в Кремль к «Великому Инквизитору», за которым без труда угадывается Ленин. Трикстер восхищается его неумолимостью и стремлением уничтожить старый мир, целует его в высокий лоб; в победу не верит, но идейную жестокость ценит. Спрятавшийся в том же кабинете авторский двойник писателя — тоже Илья Эренбург — слушает разговор и внутренне содрогается.
3 августа 1963 года он сам идет в самый главный кабинет в стране — пообщаться с человеком, который всего полгода назад громил его с трибуны, называл предателем и рабом буржуазной идеологии. К этой встрече Эренбург пришел раздерганным и раздавленным.
Чтобы ты не проснулась, когда разразится звонок,
Я готова на каторге стыть и стонать необъятные сроки.
Только б глаз не открыла ты. Спи, повернись на бочок.
Только б шею мою не обвили любимые руки.
Как странно поворачивается судьба! Бывают вещи, которых мы очень боимся; времена, в который один стук в дверь, один нежданный звонок нас электризует и заставляет обратиться в слух. Мы идем через эти годы, опасаясь многого — доноса от соседа по купе, атаки завистника, случайного упоминания в газете. В темноте густого леса много есть чего бояться. Фар стремительно выпрыгнувшего из-за угла грузовика, фразы, брошенной вождем, атаки критика в газете. Мы боимся — и тут есть чего бояться.
Для Эренбурга позднесталинский период был, конечно, не абсолютной идиллией, но временем его высокого статуса и значения. Три Сталинские премии, постоянная работа в Совете мира, поездки на Запад и Восток. Это не значит, что он не боялся звонка: уверен не мог быть никто. Но в настоящей опале Эренбург не оказывался. Даже когда в конце войны Сталин лично остановил его военную публицистику, это не стало сигналом к уничтожению. Вождю он был нужен и, кажется, по-своему нравился.
А потом наступило время, когда прежний страх начал отступать, — эпоха, которой Эренбург дал имя. Но именно Оттепель, одним из живых символов которой он стал, принесла ему самые тяжёлые открытые столкновения с властью.
Ведь он посягнул на право формировать канон, начав публиковать «Люди, годы, жизнь». Дело было не в том, что он высоко оценил Мандельштама и Цветаеву, а о соцреалистическом Серове не написал ни строчки. А в том, что свой канон прошлого страны он выстраивал сам, а не получив одобренный список в ЦК.
Весной 1963 года он впервые в жизни оказывается под прицельным ударом первого лица. Хрущев громит его, называет «дегтемазом» и ставит ему в пример писательницу Галину Серебрякову, которая после 20 лет ссылок и лагерей, осталась верной коммунисткой, защищающей образ прошлого от посягательств «писак».
Два последних хрущевских года стали для Эренбурга самым политически тяжелым временем; он постоянно боролся за право быть собой. Из этого сражения он вышел не проигравшим, но надломленным.
Было в моей жизни много дурного,
Частенько били — за перегибы,
За недогибы, за изгибы,
Говорили, что меня нет — «выбыл»,
Но никогда я не был священной коровой,
И на том спасибо.
Больше свободы не всегда значит, что жить будет легче. Эренбург вспоминал, что после того погрома Хрущевым, он «спокойно ложился спать, уверенный, что никакой неожиданный звонок его не разбудит».
Звонка и не было.
Было болото. И пройти через него оказалось не легче, чем через тёмный лес.
#улица_эренбурга #сенников
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤8🔥3👏3
Кратко выскажусь несколько против тренда, но не могу сказать чего-то другого, при всем желании: «Одиссея» Нолана — плохое кино с несколькими сильными эпизодами; картина, в которой монтажных склеек больше, чем в клипах Трэвиса Скотта (как удобно, что он здесь за Гомера), и каждая из них потихоньку вытесняет любые намеки на связность. Все рассыпается, но Нолан навязчиво повторяет ту мысль, вокруг которой в этой версии выстроен весь рассказ. Что не отменяет нескольких удачных эпизодов (да и в целом похожего на кино последнего часа), но лишь подчеркивает разницу между амбициями и возможностями.
Подробнее напишу позже.
Подробнее напишу позже.
❤21🔥7👏6🤬2😢1
Корабль не плывет и врут календари: несколько мыслей про «Одиссею» Кристофера Нолана
Я обещал рассказать немного подробнее о том, почему мне не понравилась «Одиссея» Нолана — и вот, выполняю обещанное. Полноценную рецензию писать мне не хочется, но поделиться некоторыми соображениями все же стоит. Впереди есть некоторое количество спойлеров — в том смысле, что я рассуждаю о конкретных ходах, использованных режиссером, которые могут расходиться в своем значении с оригиналом, поэтому если вы этого опасаетесь, дальше читать не стоит.
Моя общая формула остается прежней: «Одиссея» — плохое кино с несколькими хорошими и сильными эпизодами.
1. Ключевая проблема фильма вообще типична для Нолана, особенно в последние годы — это монтаж. Из-за которого фильм превращается в дерганое полотно, в котором разваливается сюжет и любой намек на цельность высказывания и видения. Режем, режем, режем — и в итоге любой эпичный кадр превращается в небольшую заставочку перед очередной склейкой. Стоило ли заморачиваться с тем, чтобы снимать корабль на фоне бесконечного моря — чтобы не дать этому широкому кадру хоть немножко подышать? Стоило ли постоянно скакать между камерностью (а фильм, на деле, очень камерный, хотя трейлеры его продавали как нечто эпически масштабное) и масштабом, если масштаб ты откровенно не хочешь ну хоть на секундочку задержать? Это не вкусовщина, а именно четкое ощущение, что с визуальным высказыванием здесь справится не удалось — как Одиссей взял на борт итакцев, надеясь их всех привести домой, но это оказалось слишком большой ношей, так и у Нолана есть желание взять из великой поэмы все по максимуму — и в итоге он нарезает все это в какие-то ошметки, которые мелькают перед глазами, но дают ощущение, что ты проматываешь фильм на скорости 2x.
Собственно, примерно по этой причине я вообще не смог досмотреть «Оппенгеймер» — первые 20 минут там были устроены примерно так же, с бесконечными вспышками событий, нарезанных в бешеном темпе и заполненные откровенными кривляниями.
2. Что касается самого взгляда Нолана на историю «Одиссеи» — он очевиден, я не могу сказать, что этот подход мне кажется невозможным или неудачным; нет, он вполне легитимен, другое дело, что сам режиссер ничем не смог доказать, что его версия стоит на каком-то серьезном фундаменте — будь он драматургический или символический, визуальный. Да, его «Одиссея» — это рассказ о том, что с войны вернуться нельзя, потому что и тебя этот опыт меняет донельзя, и то место, которое ты называешь домом, уже давно им быть перестало, да и путь домой кажется невозможным. На этом пути человека с ПТСР встречаются самые разные препятствия, которые мешают ему ясно мыслить и постоянно сбивают с пути, так что он, поневоле, задумывается о том, стоит ли дорога всех этих страданий. Одиссей здесь не столько хитроумный, сколько жестокий, очевидно из-за того, что обожжен войной — особенно наглядно это показано в микроэпизоде, когда люди Одиссея жгут прибрежные деревеньки в поисках пропитания, а также в истории с циклопом Полифемом. История, которая вообще-то с самого начала показана двояко, чтобы мы посочувствовали и ослепленному гиганту, которого Одиссей не просто лишил зрения, но над которым еще и злобно поиздевался, представившись как «Никто», сведена к тупой жестокости Одиссея — он не только бьет ему горящей палкой в глаз, но потом в него же еще стреляет из лука, когда этого вовсе не требовалось.
3. Проблема не в авторской интерпретации; ее я могу только и приветствовать (хотя она мне и кажется слишком уж лобовой). А в том, что ее не получилось убедительно показать. В итоге вместо того, чтобы показывать, нам прямолинейно проговаривают: Менелай одной фразой, брошенной на пиру, описывает, что война шла не из-за красоты Елены, а из-за торгового значения Трои (что, конечно, довольно правдиво, но весь вопрос в том, сколь убедительно произнесен аргумент - в таком виде он кажется пьяным трепом ветерана, завидующего брату; история Агамемнона и Клитемнестры, которая вроде бы должна напомнить, что проблемы с возвращением из Трои были не только у Одиссеи, показана в стремительной клиповой нарезке, которая должна зрителя, незнакомого с историей персонажа оставить в некотором недоумении - откуда ему должно узнать, что вот эти три секунды, когда нам показывают как у женщины забирают ребенка - это история Ифигении и ее почти казни отцом? Ниоткуда, совершенно. В итоге эта сцена превращается в какую-то мутную иллюстрацию, причем еще показанную так, что уловить суть можно, понять в целом и глубоко - нет.
4. Если суммировать, то проблема в итоге в том, что выбрав свою оптику, Нолан почему-то не особо постарался ее как-то драматургически и визуально доказать. Ведь с такой птсрной трактовкой, ему бы надо было и как-то остальной сюжет переиначить, чтобы он складывался именно в такое высказывание. Абсолютно нормальная история - с “Одиссей” чего только не делали и в античности, и в средневековье, и в современности. Может быть в такой трактовке и не нужны прямо все приключения Одиссея? Может быть им должен быть придан другой вес? Может быть они должны показаны быть иначе, чтобы у нас появилось ощущение, что все было не совсем так или вообще не так. У Нолана есть лишь намеки на такие размышления: например, Кирка у него вместо опасной колдуньи, в разговоре с которой должно царить сексуальное напряжение и ощущение угрозы, превращаются в испуганную жертву другой травмы; Кирка боится мужчин, которые могут ее травмировать, а потому превращает случайных путников-мужчин в животных (да, сцена их превращения - неприятный и изматывающий боди-хоррор, но что в нем толку, если ее значение обнуляется через пару минут?). Допустим, но от своей травмы она отказывается после того как ей немного угрожает Одиссей. Да, богов здесь нет, а являющуяся время от времени Афина обладает внешностью невинной девушки, убитой при взятии Трои. Но это буквальное, навязчивое проговаривание сделано настолько неловко, что о нем хочется поскорее забыть - в нем нет и намека на какое-то живое ощущение.
5. При этом, как я уже сказал, в этом фильме есть несколько сильных эпизодов. Показательно, что все они как раз таки и относятся к тем моментам, где Нолан как раз таки и решается на то, чтобы подчинить миф себе и своей оптике, отходя от канонического текста. Прежде всего, это эпизод где Одиссей и его спутники отправляются в Аид и там встречают не только слепого певца Тиресия, но и Синона — в нолановской версии превращённого из сознательного соучастника обмана в человека, которого обманул сам Одиссей. Синон погибает, убитый троянцами - и его смерть была нужна Одиссею; он не хотел, чтобы Синон искусно врал, а чтобы он искренне верил, что преподносит дар, а не угрозу. И вот в Аду Синон высказывает свое недовольство Одиссеем - и показывает на самых разных мертвецов, погибших из-за воли или ошибок хитроумного царя Итаки. Все они требуют помнить о себе и воздать себе посмертные почести. В таком виде - это чистое нолановское переосмысление, как раз и ложащееся в ту мысль, которую он хочет показать и доказать. Но это так и остается сильным эпизодом, тут же теряющимся в море других эпизодов.
А второй сильный эпизод - это взятие и сожжение Трои, которое, опять же, показано и сделано как хроника военного преступления - то есть перед нами опять авторский взгляд и переосмысление, которое работает очень удачно и пугающе. Это показано очень телесно, кроваво, жестоко - и как будто бы по Нолану именно здесь точка начала злоключений Одиссея (а не в нанесенной им обиде Посейдону - ведь циклоп Полифем был его сыном). И опять - нам показывают то, чего в самой “Одиссее” не было (и в “Илиаде”, кстати, тоже).
К сожалению, на такие отходы Нолан решается всего несколько раз, в остальное время занимаясь иллюстрацией, а не постановкой (проблема, кстати, отчасти та же, что в “Наполеоне” Ридли Скотта, кадры из которого интересно наблюдать как иллюстрации к известным событиям, но драматургически и художественно фильм получился совершенно пустым). Вместо людей здесь узнаваемые маски, образы, которые почти не обладают глубиной - за редкими исключениями. Материал просто есть - потому что он и в “Одиссее”, а значит надо его показать на экране.
Я обещал рассказать немного подробнее о том, почему мне не понравилась «Одиссея» Нолана — и вот, выполняю обещанное. Полноценную рецензию писать мне не хочется, но поделиться некоторыми соображениями все же стоит. Впереди есть некоторое количество спойлеров — в том смысле, что я рассуждаю о конкретных ходах, использованных режиссером, которые могут расходиться в своем значении с оригиналом, поэтому если вы этого опасаетесь, дальше читать не стоит.
Моя общая формула остается прежней: «Одиссея» — плохое кино с несколькими хорошими и сильными эпизодами.
1. Ключевая проблема фильма вообще типична для Нолана, особенно в последние годы — это монтаж. Из-за которого фильм превращается в дерганое полотно, в котором разваливается сюжет и любой намек на цельность высказывания и видения. Режем, режем, режем — и в итоге любой эпичный кадр превращается в небольшую заставочку перед очередной склейкой. Стоило ли заморачиваться с тем, чтобы снимать корабль на фоне бесконечного моря — чтобы не дать этому широкому кадру хоть немножко подышать? Стоило ли постоянно скакать между камерностью (а фильм, на деле, очень камерный, хотя трейлеры его продавали как нечто эпически масштабное) и масштабом, если масштаб ты откровенно не хочешь ну хоть на секундочку задержать? Это не вкусовщина, а именно четкое ощущение, что с визуальным высказыванием здесь справится не удалось — как Одиссей взял на борт итакцев, надеясь их всех привести домой, но это оказалось слишком большой ношей, так и у Нолана есть желание взять из великой поэмы все по максимуму — и в итоге он нарезает все это в какие-то ошметки, которые мелькают перед глазами, но дают ощущение, что ты проматываешь фильм на скорости 2x.
Собственно, примерно по этой причине я вообще не смог досмотреть «Оппенгеймер» — первые 20 минут там были устроены примерно так же, с бесконечными вспышками событий, нарезанных в бешеном темпе и заполненные откровенными кривляниями.
2. Что касается самого взгляда Нолана на историю «Одиссеи» — он очевиден, я не могу сказать, что этот подход мне кажется невозможным или неудачным; нет, он вполне легитимен, другое дело, что сам режиссер ничем не смог доказать, что его версия стоит на каком-то серьезном фундаменте — будь он драматургический или символический, визуальный. Да, его «Одиссея» — это рассказ о том, что с войны вернуться нельзя, потому что и тебя этот опыт меняет донельзя, и то место, которое ты называешь домом, уже давно им быть перестало, да и путь домой кажется невозможным. На этом пути человека с ПТСР встречаются самые разные препятствия, которые мешают ему ясно мыслить и постоянно сбивают с пути, так что он, поневоле, задумывается о том, стоит ли дорога всех этих страданий. Одиссей здесь не столько хитроумный, сколько жестокий, очевидно из-за того, что обожжен войной — особенно наглядно это показано в микроэпизоде, когда люди Одиссея жгут прибрежные деревеньки в поисках пропитания, а также в истории с циклопом Полифемом. История, которая вообще-то с самого начала показана двояко, чтобы мы посочувствовали и ослепленному гиганту, которого Одиссей не просто лишил зрения, но над которым еще и злобно поиздевался, представившись как «Никто», сведена к тупой жестокости Одиссея — он не только бьет ему горящей палкой в глаз, но потом в него же еще стреляет из лука, когда этого вовсе не требовалось.
3. Проблема не в авторской интерпретации; ее я могу только и приветствовать (хотя она мне и кажется слишком уж лобовой). А в том, что ее не получилось убедительно показать. В итоге вместо того, чтобы показывать, нам прямолинейно проговаривают: Менелай одной фразой, брошенной на пиру, описывает, что война шла не из-за красоты Елены, а из-за торгового значения Трои (что, конечно, довольно правдиво, но весь вопрос в том, сколь убедительно произнесен аргумент - в таком виде он кажется пьяным трепом ветерана, завидующего брату; история Агамемнона и Клитемнестры, которая вроде бы должна напомнить, что проблемы с возвращением из Трои были не только у Одиссеи, показана в стремительной клиповой нарезке, которая должна зрителя, незнакомого с историей персонажа оставить в некотором недоумении - откуда ему должно узнать, что вот эти три секунды, когда нам показывают как у женщины забирают ребенка - это история Ифигении и ее почти казни отцом? Ниоткуда, совершенно. В итоге эта сцена превращается в какую-то мутную иллюстрацию, причем еще показанную так, что уловить суть можно, понять в целом и глубоко - нет.
4. Если суммировать, то проблема в итоге в том, что выбрав свою оптику, Нолан почему-то не особо постарался ее как-то драматургически и визуально доказать. Ведь с такой птсрной трактовкой, ему бы надо было и как-то остальной сюжет переиначить, чтобы он складывался именно в такое высказывание. Абсолютно нормальная история - с “Одиссей” чего только не делали и в античности, и в средневековье, и в современности. Может быть в такой трактовке и не нужны прямо все приключения Одиссея? Может быть им должен быть придан другой вес? Может быть они должны показаны быть иначе, чтобы у нас появилось ощущение, что все было не совсем так или вообще не так. У Нолана есть лишь намеки на такие размышления: например, Кирка у него вместо опасной колдуньи, в разговоре с которой должно царить сексуальное напряжение и ощущение угрозы, превращаются в испуганную жертву другой травмы; Кирка боится мужчин, которые могут ее травмировать, а потому превращает случайных путников-мужчин в животных (да, сцена их превращения - неприятный и изматывающий боди-хоррор, но что в нем толку, если ее значение обнуляется через пару минут?). Допустим, но от своей травмы она отказывается после того как ей немного угрожает Одиссей. Да, богов здесь нет, а являющуяся время от времени Афина обладает внешностью невинной девушки, убитой при взятии Трои. Но это буквальное, навязчивое проговаривание сделано настолько неловко, что о нем хочется поскорее забыть - в нем нет и намека на какое-то живое ощущение.
5. При этом, как я уже сказал, в этом фильме есть несколько сильных эпизодов. Показательно, что все они как раз таки и относятся к тем моментам, где Нолан как раз таки и решается на то, чтобы подчинить миф себе и своей оптике, отходя от канонического текста. Прежде всего, это эпизод где Одиссей и его спутники отправляются в Аид и там встречают не только слепого певца Тиресия, но и Синона — в нолановской версии превращённого из сознательного соучастника обмана в человека, которого обманул сам Одиссей. Синон погибает, убитый троянцами - и его смерть была нужна Одиссею; он не хотел, чтобы Синон искусно врал, а чтобы он искренне верил, что преподносит дар, а не угрозу. И вот в Аду Синон высказывает свое недовольство Одиссеем - и показывает на самых разных мертвецов, погибших из-за воли или ошибок хитроумного царя Итаки. Все они требуют помнить о себе и воздать себе посмертные почести. В таком виде - это чистое нолановское переосмысление, как раз и ложащееся в ту мысль, которую он хочет показать и доказать. Но это так и остается сильным эпизодом, тут же теряющимся в море других эпизодов.
А второй сильный эпизод - это взятие и сожжение Трои, которое, опять же, показано и сделано как хроника военного преступления - то есть перед нами опять авторский взгляд и переосмысление, которое работает очень удачно и пугающе. Это показано очень телесно, кроваво, жестоко - и как будто бы по Нолану именно здесь точка начала злоключений Одиссея (а не в нанесенной им обиде Посейдону - ведь циклоп Полифем был его сыном). И опять - нам показывают то, чего в самой “Одиссее” не было (и в “Илиаде”, кстати, тоже).
К сожалению, на такие отходы Нолан решается всего несколько раз, в остальное время занимаясь иллюстрацией, а не постановкой (проблема, кстати, отчасти та же, что в “Наполеоне” Ридли Скотта, кадры из которого интересно наблюдать как иллюстрации к известным событиям, но драматургически и художественно фильм получился совершенно пустым). Вместо людей здесь узнаваемые маски, образы, которые почти не обладают глубиной - за редкими исключениями. Материал просто есть - потому что он и в “Одиссее”, а значит надо его показать на экране.
❤22🔥5
6. В русскоязычной сфере перед премьерой фильма большая часть дискуссий была посвящена любимой теме многих - цвету кожи Елены Прекрасной, роли Эллиота Пейджа и “повесточке”. Честно признаюсь, что меня такие темы никогда не увлекали, я не вижу здесь потенциала для спора, потому что я зритель открытый и готов поверить чему угодно, если мне убедительно это покажут. Спор, в общем, меня не занимал; проблема в таланте преподнести историю убедительно. У Нолана с этим проблемы, но, как я показал выше, к повестке они не относятся. У Эллиота Пейджа (он играет Синона) - одна из лучших ролей в фильме, которая действительно украшает картину и дает хоть немножко глубины. У Лупиты Нионго в роли Елены особенно времени на экране нет; то, что актриса она хорошая я и так знал, но играть ей тут нечего - хоть в виде Елены, хоть в виде Клитемнестры.
7. И да, тут многим нечего играть. Помимо Эллиота Пейджа еще очень повезло Паттинсону - он играет Антиноя; он показан жалким злодеем, для хорошего актера тут есть с чем поработать. Тому Холланду тоже вроде бы есть что делать в роли Телемаха, но с ним, как-то, Нолан не особо заморачивается, хотя казалось бы. А вот Деймону откровенно нечего играть, хотя делать он это умеет замечательно. Но так как он по сути превращен в автомат по произнесению фраз, отчасти отсылающих к оригиналу, а отчасти - напоминающих о том видении, которое пытается показать режиссер, его персонаж оказывается удивительно неживым. Деймон честно старается, но никакой жизни с картонным персонажем показать не получается. Джо Бернталу, играющему Менелая, тоже скорее повезло - в его героя веришь, хотя времени на экране у него маловато. Вместо Терон (Каллипсо) можно было взять буквально кого угодно, ничего бы не изменилось - ей тоже играть здесь особо нечего. Драма настолько не получилась, что даже история пса Аргуса здесь совершенно не выжимает слез, хотя уж казалось бы - сюжет с собакой, которая ждет хозяина должен быть абсолютно беспроигрышным.
8. В англоязычной сфере разговор же в основном крутился вокруг того, что “кажется, это последний массовый исторический фильм, снятый с таким количеством настоящих декораций и статистов”. Это здорово звучит, пока не посмотришь фильм - как я уже говорил, с размахом здесь как раз серьезные проблемы, фильм крайне камерный, и, на самом деле, нет ощущения, что перед нами масштабная история. Это ведь и логично вытекает из этого птсрного сюжета, актуализируемого Нолана. Но потом он как-то спохватывается и показывает нам злобных гигантов с мечами в лесу - вот от них стойкое ощущение, что они тут сугубо для трейлера и афиши, никакой драматургической или символической нагрузки у них нет.
9. Есть еще одна вещь, на которую обратил внимание мой друг Никита Смирнов. Пока в русскоязычной сфере все спорили о цвете коже Нионго, никто не написал о реальной проблеме с кастингом. Фильм открывается такой застольной песнью барда, который начинает петь “Илиаду” на пиру; понятный кивок в сторону, собственно, гомеровской традиции. Барда этого играет рэпер Трэвис Скотт - человек, по косвенной вине которого погибло несколько человек на его выступлениях в США; невзирая на давку, в которой погибли и были ранены, и слыша просьбы зрителей остановить выступление, он продолжал петь - в тот момент, пока через толпу продиралась машина скорой помощи. Я об этом факте не знал, пока мне не рассказал Никита и, если честно, к поддержке такого артиста у меня внутри вопросы появились.
10. Подытоживая эти размышления, хочу сказать, что последний час фильма в целом как раз был наиболее цельным и связным; вероятно, потому что здесь началась очень жанровая и понятная история - перед нами боевик с элементами юмора. Одиссей, сбросив лохмотья бродяги, в одиночку рубит врагов на пиру, как заправский Джон Уик, Паттинсон комично командует людьми из-за угла, а Пенелопа в итоге признает в седом бородаче своего мужа. Здесь все было более-менее собранно. В остальном же, фильм оставил ощущение недоделанной работы, где режиссер не смог себе подчинить материал.
Мне это отдельно было грустно увидеть, потому что я и сам за собой часто вижу ту же проблему с большим нарративом, который я пытаюсь собрать - мне очень тяжело дается отбор и редактура материалов, потому что хочется оставить все, а это в итоге превращает часто мои тексты в очень тяжелые конструкции. Добиваться легкости - трудно; у Нолана материал в итоге раздавил все попытки выбраться за его пределы и найти свое звучание. В итоге тяжеловесная картина, рассыпается на эпизоды, большинство из которых смонтированы и нарезаны так, что тебе начинает казаться, что у создателей СДВГ, настолько стремительно они прыгают от одного плана к другому, от одной истории к другой.
Понятно, что Нолан, которого так занимает тема времени, не мог не быть заинтригован тем, что основные события самой Одиссеи занимают около месяца, хотя внутри идет рассказ о 10 годах; но и типичных нолановских штучек со временем здесь нет, что уж совсем странно. Когда Одиссей узнает, что провел у Каллипсо 7 лет, в этом нет ни намека на откровение, просто потому что у нас, как у зрителя, нет никаких оснований этому удивляться - это могла быть неделя, месяц, год - все едино, потому что нам никак не показали вообще то, что там у него с Каллипсо вообще происходит.
P.S. Напоследок - мысль на полях. Интересно, что вообще в экранизациях Гомера очень любят уклоняться от того, чтобы показывать деятельность богов - их сторону сюжета. Нолан тоже обходится почти без них (это нормально ложится, впрочем, в его основной подход); но вообще интересно - это у нас, воспитанных в монотеистической культуре, есть какие-то проблемы с показом политеистических сюжетов - или дело сугубо в производственных ограничениях?
7. И да, тут многим нечего играть. Помимо Эллиота Пейджа еще очень повезло Паттинсону - он играет Антиноя; он показан жалким злодеем, для хорошего актера тут есть с чем поработать. Тому Холланду тоже вроде бы есть что делать в роли Телемаха, но с ним, как-то, Нолан не особо заморачивается, хотя казалось бы. А вот Деймону откровенно нечего играть, хотя делать он это умеет замечательно. Но так как он по сути превращен в автомат по произнесению фраз, отчасти отсылающих к оригиналу, а отчасти - напоминающих о том видении, которое пытается показать режиссер, его персонаж оказывается удивительно неживым. Деймон честно старается, но никакой жизни с картонным персонажем показать не получается. Джо Бернталу, играющему Менелая, тоже скорее повезло - в его героя веришь, хотя времени на экране у него маловато. Вместо Терон (Каллипсо) можно было взять буквально кого угодно, ничего бы не изменилось - ей тоже играть здесь особо нечего. Драма настолько не получилась, что даже история пса Аргуса здесь совершенно не выжимает слез, хотя уж казалось бы - сюжет с собакой, которая ждет хозяина должен быть абсолютно беспроигрышным.
8. В англоязычной сфере разговор же в основном крутился вокруг того, что “кажется, это последний массовый исторический фильм, снятый с таким количеством настоящих декораций и статистов”. Это здорово звучит, пока не посмотришь фильм - как я уже говорил, с размахом здесь как раз серьезные проблемы, фильм крайне камерный, и, на самом деле, нет ощущения, что перед нами масштабная история. Это ведь и логично вытекает из этого птсрного сюжета, актуализируемого Нолана. Но потом он как-то спохватывается и показывает нам злобных гигантов с мечами в лесу - вот от них стойкое ощущение, что они тут сугубо для трейлера и афиши, никакой драматургической или символической нагрузки у них нет.
9. Есть еще одна вещь, на которую обратил внимание мой друг Никита Смирнов. Пока в русскоязычной сфере все спорили о цвете коже Нионго, никто не написал о реальной проблеме с кастингом. Фильм открывается такой застольной песнью барда, который начинает петь “Илиаду” на пиру; понятный кивок в сторону, собственно, гомеровской традиции. Барда этого играет рэпер Трэвис Скотт - человек, по косвенной вине которого погибло несколько человек на его выступлениях в США; невзирая на давку, в которой погибли и были ранены, и слыша просьбы зрителей остановить выступление, он продолжал петь - в тот момент, пока через толпу продиралась машина скорой помощи. Я об этом факте не знал, пока мне не рассказал Никита и, если честно, к поддержке такого артиста у меня внутри вопросы появились.
10. Подытоживая эти размышления, хочу сказать, что последний час фильма в целом как раз был наиболее цельным и связным; вероятно, потому что здесь началась очень жанровая и понятная история - перед нами боевик с элементами юмора. Одиссей, сбросив лохмотья бродяги, в одиночку рубит врагов на пиру, как заправский Джон Уик, Паттинсон комично командует людьми из-за угла, а Пенелопа в итоге признает в седом бородаче своего мужа. Здесь все было более-менее собранно. В остальном же, фильм оставил ощущение недоделанной работы, где режиссер не смог себе подчинить материал.
Мне это отдельно было грустно увидеть, потому что я и сам за собой часто вижу ту же проблему с большим нарративом, который я пытаюсь собрать - мне очень тяжело дается отбор и редактура материалов, потому что хочется оставить все, а это в итоге превращает часто мои тексты в очень тяжелые конструкции. Добиваться легкости - трудно; у Нолана материал в итоге раздавил все попытки выбраться за его пределы и найти свое звучание. В итоге тяжеловесная картина, рассыпается на эпизоды, большинство из которых смонтированы и нарезаны так, что тебе начинает казаться, что у создателей СДВГ, настолько стремительно они прыгают от одного плана к другому, от одной истории к другой.
Понятно, что Нолан, которого так занимает тема времени, не мог не быть заинтригован тем, что основные события самой Одиссеи занимают около месяца, хотя внутри идет рассказ о 10 годах; но и типичных нолановских штучек со временем здесь нет, что уж совсем странно. Когда Одиссей узнает, что провел у Каллипсо 7 лет, в этом нет ни намека на откровение, просто потому что у нас, как у зрителя, нет никаких оснований этому удивляться - это могла быть неделя, месяц, год - все едино, потому что нам никак не показали вообще то, что там у него с Каллипсо вообще происходит.
P.S. Напоследок - мысль на полях. Интересно, что вообще в экранизациях Гомера очень любят уклоняться от того, чтобы показывать деятельность богов - их сторону сюжета. Нолан тоже обходится почти без них (это нормально ложится, впрочем, в его основной подход); но вообще интересно - это у нас, воспитанных в монотеистической культуре, есть какие-то проблемы с показом политеистических сюжетов - или дело сугубо в производственных ограничениях?
❤26👏8🔥5
Forwarded from Сапрыкин - ст.
На РБК Стиль — первый трейлер фильма "Лето в Бадене"
РБК Стиль
Эксклюзив: трейлер фильма «Лето в Бадене» с Филиппом Янковским
«РБК Стиль» эксклюзивно публикует трейлер фильма «Лето в Бадене» — экранизации одноименного романа Леонида Цыпкина, одной из вершин русской литературы XX века
❤3🔥2👏1
Forwarded from Пилигрим
Кино, говорят, «искусство» синтетическое, поэтому разговоры о его пространственных и темпоральных аспектах не умолкают и в XXI веке. Стоит ли упоминать о проблеме реальности, которая в генеративном потоке стала актуальна как никогда?
О вневременном характере подобных тем свидетельствует собранный Никитой Смирновым дайджест. На этой неделе он рекомендует тексты о преломлениях окружающей действительности у Алексея Германа и Белы Тарра, разнопорядковом радикализме Кристофера Нолана и Роберта Крамера. А еще предлагает подумать о «конструировании греха» – как тут не возникнуть Петербургу Алексея Балабанова или ИИ-слопу? – и мрачно посмеяться над анекдотами 100-летней давности, опять-таки весьма злободневными.
Читать
О вневременном характере подобных тем свидетельствует собранный Никитой Смирновым дайджест. На этой неделе он рекомендует тексты о преломлениях окружающей действительности у Алексея Германа и Белы Тарра, разнопорядковом радикализме Кристофера Нолана и Роберта Крамера. А еще предлагает подумать о «конструировании греха» – как тут не возникнуть Петербургу Алексея Балабанова или ИИ-слопу? – и мрачно посмеяться над анекдотами 100-летней давности, опять-таки весьма злободневными.
Читать
❤4
Forwarded from Кенотаф
Долгие проводы старого интернета
В очередном тексте из цикла «Аркадия и Беотия» Андрей Останин вспоминает о том, как в 2010-е мы все учились не вываливать всю правду о себе в сеть и почему время полной открытости закончилось раньше, чем многие это заметили.
Сейчас время будто бы остановилось. За исключением всё более широкого распространения узких вертикальных видео мы будто бы живем в том интернете, сформировавшемся во второй половине 2010-х годов, коренным образом, впрочем, отличном от интернета рубежа первых десятилетий нашего века.
Экономисты любят говорить про циклы Кондратьева, либо другие волновые процессы, предполагая имеющиеся периодические переходы от роста экономик к их сокращению. Любые красивые теории напоминают причесывание перьев несчастной совы, попавшей в руки факультета географии университета МВД, но большая теория русского интернета должна включать подобные перепады между анонимностью и персонифицированностью пользователя.
Web 1.0 в принципе не располагал к тому, чтобы делиться личной информацией. Свою страничку в глобальной сети интернет мог, конечно, создать каждый, но не всякому это было нужно и доступно. Интернет воспринимался как медиа односторонне продуцирующее теплое излучение контента на лицо пользователя. Паттерны общения на форумах произрастали из той культуры, которую позже воспоют как гиковскую. Тогда же появляется понятие «аватара» — воплощения существа, но не его самого.
С переходом к Web 2.0 в 2000-х персональное стало замещать анонимное, пока сосуществуя с ним. В родных краях расцвел Живой журнал и другие дневниковые сервисы, менее уважаемые и менее легендарные. Но доступ в интернет и восприятие его как значимой части жизни по прежнему являлось принадлежностью отдельной элитарной части общества.
Но скоро грязные кирзачи красных комиссаров загремели по мраморным лестницам рунета. Одновременно оптоволокно дотянулось до городов за пределами Москвы и Петербурга, и в мир ворвались социальные сети. Пространство было резко демократизировано людьми, которые не владели предыдущим интернет-дискурсом и начали говорить о себе так, как они умели говорить о себе. Социальные сети располагали говорить от первого лица, странно быть анонимным в местах, которые изначально предлагали найти людей, с которыми ты когда-то пересекался в жизни, но затем потерял. Яркий пример здесь — проклятая пустошь «Одноклассников». Странно регистрироваться на таком сайте не под своим именем, если ты уже не бывалый воин интернетов.
Первая половина десятых была временем удивительной открытости. Знакомство с новой группой людей подразумевало, что ты подпускаешь их в свой мир, где ты делишься своими анкетными данными, сомнительными фотографиями разных жизненных событий, переживаниями, выраженными в выложенных на стенке вконтакте музыкальных треках. Ещё не было общепринятого языка, на котором мы могли бы говорить о себе, в рамках которого могли мыслить, который создавал этическую систему допустимого и недопустимого. С ужасом вспоминаю, с каким интересом все бросились чекиниться в Форсквере, по факту открывая свои перемещения для любого подписчика — вещь странная для середины двадцатых.
Где-то ко второй половине двадцатых этот язык сформировался. Люди не ушли снова в мир анонимности и ников, но научились формировать своего цифрового двойника, который выглядит так же как пользователь, говорит, как он сам, проживает события его жизни, делится ими с окружающими, но не является им. Прелесть, доступная ранее только селебам, пришла и к блогеру с парой сотней подписчиков. Произошел гегелианский синтез между анонимностью, которая подразумевала создание полностью оторванного от тебя аватара, героя ролевой игры, и прямым выражением человека в интернет.
Тот, кто не смог постоянно держать два лица предпочел отключиться. С этим помогли мессенджеры - чтобы оставаться на связи не нужно сопровождать переписку поддержанием аватара. Что будет дальше в темных двадцатых - пока не видно. Лучше не будет явно, поэтому я постараюсь не забывать вкус шота за чекин из 2013-го, в закрывшемся ныне баре на Рубинштейна.
#останин #аркадия_и_беотия
В очередном тексте из цикла «Аркадия и Беотия» Андрей Останин вспоминает о том, как в 2010-е мы все учились не вываливать всю правду о себе в сеть и почему время полной открытости закончилось раньше, чем многие это заметили.
Сейчас время будто бы остановилось. За исключением всё более широкого распространения узких вертикальных видео мы будто бы живем в том интернете, сформировавшемся во второй половине 2010-х годов, коренным образом, впрочем, отличном от интернета рубежа первых десятилетий нашего века.
Экономисты любят говорить про циклы Кондратьева, либо другие волновые процессы, предполагая имеющиеся периодические переходы от роста экономик к их сокращению. Любые красивые теории напоминают причесывание перьев несчастной совы, попавшей в руки факультета географии университета МВД, но большая теория русского интернета должна включать подобные перепады между анонимностью и персонифицированностью пользователя.
Web 1.0 в принципе не располагал к тому, чтобы делиться личной информацией. Свою страничку в глобальной сети интернет мог, конечно, создать каждый, но не всякому это было нужно и доступно. Интернет воспринимался как медиа односторонне продуцирующее теплое излучение контента на лицо пользователя. Паттерны общения на форумах произрастали из той культуры, которую позже воспоют как гиковскую. Тогда же появляется понятие «аватара» — воплощения существа, но не его самого.
С переходом к Web 2.0 в 2000-х персональное стало замещать анонимное, пока сосуществуя с ним. В родных краях расцвел Живой журнал и другие дневниковые сервисы, менее уважаемые и менее легендарные. Но доступ в интернет и восприятие его как значимой части жизни по прежнему являлось принадлежностью отдельной элитарной части общества.
Но скоро грязные кирзачи красных комиссаров загремели по мраморным лестницам рунета. Одновременно оптоволокно дотянулось до городов за пределами Москвы и Петербурга, и в мир ворвались социальные сети. Пространство было резко демократизировано людьми, которые не владели предыдущим интернет-дискурсом и начали говорить о себе так, как они умели говорить о себе. Социальные сети располагали говорить от первого лица, странно быть анонимным в местах, которые изначально предлагали найти людей, с которыми ты когда-то пересекался в жизни, но затем потерял. Яркий пример здесь — проклятая пустошь «Одноклассников». Странно регистрироваться на таком сайте не под своим именем, если ты уже не бывалый воин интернетов.
Первая половина десятых была временем удивительной открытости. Знакомство с новой группой людей подразумевало, что ты подпускаешь их в свой мир, где ты делишься своими анкетными данными, сомнительными фотографиями разных жизненных событий, переживаниями, выраженными в выложенных на стенке вконтакте музыкальных треках. Ещё не было общепринятого языка, на котором мы могли бы говорить о себе, в рамках которого могли мыслить, который создавал этическую систему допустимого и недопустимого. С ужасом вспоминаю, с каким интересом все бросились чекиниться в Форсквере, по факту открывая свои перемещения для любого подписчика — вещь странная для середины двадцатых.
Где-то ко второй половине двадцатых этот язык сформировался. Люди не ушли снова в мир анонимности и ников, но научились формировать своего цифрового двойника, который выглядит так же как пользователь, говорит, как он сам, проживает события его жизни, делится ими с окружающими, но не является им. Прелесть, доступная ранее только селебам, пришла и к блогеру с парой сотней подписчиков. Произошел гегелианский синтез между анонимностью, которая подразумевала создание полностью оторванного от тебя аватара, героя ролевой игры, и прямым выражением человека в интернет.
Тот, кто не смог постоянно держать два лица предпочел отключиться. С этим помогли мессенджеры - чтобы оставаться на связи не нужно сопровождать переписку поддержанием аватара. Что будет дальше в темных двадцатых - пока не видно. Лучше не будет явно, поэтому я постараюсь не забывать вкус шота за чекин из 2013-го, в закрывшемся ныне баре на Рубинштейна.
#останин #аркадия_и_беотия
❤10👏4🔥1
Forwarded from Свидетели и Егоры
Надо напомнить про все актуальные розыгрыши на нашем канале
❗️ двойной винил Nine Inch Nails "Tron: Ares" (последний саундтрек Резнора)
❗️ билеты в клуб kontrkult, где будет витч-хауз вечеринка с "Убийцами Crystal" (Питер)
❗️ новинка из Нижнего Телеграма — футболочка "Underpig" ("Подсвинок")
❗️ суперлот в поддержку "Печенегов с молоком" — у нашего дружественного ТГ-канала украла мем шмоточный бренд "Твое", а мы восстанавливаем справедливость и разыгрываем оригинальную футболку всем Нижним Телеграмом
❗️ свитшот в память о Паше Технике "за кем стоит андерграунд", наш классический лот для розыгрышей
❗️ виниловый диск с дебютником Arctic Monkeys
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤1
Forwarded from Кенотаф
Лето пролетело. Но лучшее, конечно, впереди
Накануне августа Егор Сенников в новом тексте цикла «Времена года» добрался до лета. Время изобилия и зелени, раблезианского веселья в теплых краях, отдыха, новых встреч, которое заполнено ощущением того, что все впереди.
Летом 1964 года мы встречаем людей, которые без конца куда-то движутся — то пританцовывая под популярный мотив, то что-то мурча себе под нос, то читая себе стихи. Жизнь кажется неукротимой — но главный урок того лета заключается в том, что это ощущение весьма обманчиво.
I
Старый барский дом лежит в руинах, но жизнь, в нём содержавшаяся, вырвалась наружу через разломанную ограду. Персидская сирень, под кустами которой до революции сидели Шаляпин и писатель Гиляровский, расползлась по округе. Нет больше усадьбы, и Шаляпина, и статуй, и бывшего владельца — сына князя Пыльцова. А мимо сирени проводит совхозный пастух своё стадо. Течёт Москва-река, в воздухе пахнет цветами, травой, мокрой землёй — всё это кружит голову и заставляет чувствовать, что впереди так много всего. Многие люди в начале лета 1964 года в Советском Союзе чувствуют, что в воздухе повисло заманчивое обещание чего-то хорошего.
Сбудется ли?
Перед грозой поднимается ветер, и над лесом быстро движется тёмно-сизая туча. Солнечные лучи ещё пробиваются сквозь неё, создавая удивительно красивое освещение, но вдалеке всё затянуто завесью зелёного тумана. Как прошлое отделено от настоящего, превратившись в тень, в руины, так и будущее теряется в этом цветущем периоде, за ароматами цветов, шумом рек и бодрым матерком студентов на археологическом раскопе. И пока одни влюбляются как мальчишки, а другие бегут из столиц, чтобы, как Антей, припасть к земле, целая группа людей встречается в самых обычных летних местах отдыха — ведомственных санаториях, дачах, кинотеатрах — и готовит большую политическую перемену, которая должна наступить уже осенью.
Страна об этом ничего не знает. Она живёт и дышит полной грудью. Что ей эти суровые мужчины с трибуны Мавзолея? 1 мая 1964 года на самой главной трибуне страны стоят алжирский лидер Бен Белла (недавно удостоенный звания Героя Советского Союза), Брежнев (что-то дожёвывает), Микоян, Ворошилов в фетровой шляпе, Суслов в сером пиджаке. И вот выходит Хрущёв, ещё не зная, что это — его последний парад.
«Он бодр и хорошо выглядит. Небольшая крепкая фигура, квадратные плечи, светло-серый костюм и белая рубашка. Хорошо были видны белые волосы по краям его круглого черепа. Он показался рядом с Бен Беллой и весело, уверенно замахал рукой. Несмотря на весь мой скептицизм и фрондёрство, во мне шевельнулось тёплое чувство. Хотелось крикнуть: „Привет, Никита!“
Тут из туч выглянуло солнце, и знаменитая лысина Хрущёва заиграла бронзовым сиянием, потому что она загорелая».
По толпе прокатился восторженный гул.
Так готовились встречать лето 1964 года.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ
#сенников #времена_года_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
Накануне августа Егор Сенников в новом тексте цикла «Времена года» добрался до лета. Время изобилия и зелени, раблезианского веселья в теплых краях, отдыха, новых встреч, которое заполнено ощущением того, что все впереди.
Летом 1964 года мы встречаем людей, которые без конца куда-то движутся — то пританцовывая под популярный мотив, то что-то мурча себе под нос, то читая себе стихи. Жизнь кажется неукротимой — но главный урок того лета заключается в том, что это ощущение весьма обманчиво.
I
Старый барский дом лежит в руинах, но жизнь, в нём содержавшаяся, вырвалась наружу через разломанную ограду. Персидская сирень, под кустами которой до революции сидели Шаляпин и писатель Гиляровский, расползлась по округе. Нет больше усадьбы, и Шаляпина, и статуй, и бывшего владельца — сына князя Пыльцова. А мимо сирени проводит совхозный пастух своё стадо. Течёт Москва-река, в воздухе пахнет цветами, травой, мокрой землёй — всё это кружит голову и заставляет чувствовать, что впереди так много всего. Многие люди в начале лета 1964 года в Советском Союзе чувствуют, что в воздухе повисло заманчивое обещание чего-то хорошего.
Сбудется ли?
Перед грозой поднимается ветер, и над лесом быстро движется тёмно-сизая туча. Солнечные лучи ещё пробиваются сквозь неё, создавая удивительно красивое освещение, но вдалеке всё затянуто завесью зелёного тумана. Как прошлое отделено от настоящего, превратившись в тень, в руины, так и будущее теряется в этом цветущем периоде, за ароматами цветов, шумом рек и бодрым матерком студентов на археологическом раскопе. И пока одни влюбляются как мальчишки, а другие бегут из столиц, чтобы, как Антей, припасть к земле, целая группа людей встречается в самых обычных летних местах отдыха — ведомственных санаториях, дачах, кинотеатрах — и готовит большую политическую перемену, которая должна наступить уже осенью.
Страна об этом ничего не знает. Она живёт и дышит полной грудью. Что ей эти суровые мужчины с трибуны Мавзолея? 1 мая 1964 года на самой главной трибуне страны стоят алжирский лидер Бен Белла (недавно удостоенный звания Героя Советского Союза), Брежнев (что-то дожёвывает), Микоян, Ворошилов в фетровой шляпе, Суслов в сером пиджаке. И вот выходит Хрущёв, ещё не зная, что это — его последний парад.
«Он бодр и хорошо выглядит. Небольшая крепкая фигура, квадратные плечи, светло-серый костюм и белая рубашка. Хорошо были видны белые волосы по краям его круглого черепа. Он показался рядом с Бен Беллой и весело, уверенно замахал рукой. Несмотря на весь мой скептицизм и фрондёрство, во мне шевельнулось тёплое чувство. Хотелось крикнуть: „Привет, Никита!“
Тут из туч выглянуло солнце, и знаменитая лысина Хрущёва заиграла бронзовым сиянием, потому что она загорелая».
По толпе прокатился восторженный гул.
Так готовились встречать лето 1964 года.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ТЕКСТА ЧИТАЙТЕ ЗДЕСЬ
#сенников #времена_года_на_кенотафе
Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty
❤7🔥2🤯1