О ведьмах и о нелепой, но страшной Британии

Чем старше становлюсь, тем с большим скепсисом начинаю относиться к максимально широким рамкам — которыми стремятся объяснить все на свете. То есть, когда я был еще студентом, меня гипнотизировали вещи вроде фильмов Адама Кертиса — такое масштабное, немного галлюциногенное полотно идей и мыслей, которое стремится связать очень сложный исторический процесс в один сюжет. Здесь одно вытекает в другое, плавно перетекает в третье и все как-то одно с другим связано. Но со временем заметил, что такие формы меня не очень убеждают; я вижу все больше внутренних противоречий — и единый сюжет разрывается на части.

Такое же разорванное ощущение у меня осталось от документального фильма Руперта Рассела (сын великого Кена Рассела) «Последняя жертва» (The Last Sacrifice) 2024 года. В нем он берет историю, случившуюся в маленьком британском городке в день святого Валентина в 1945 году — местный пожилой батрак Чарльз Уолтон был жестоко убит. Ему перерезали горло, а затем пронзили шею вилами. Расследованием преступления занялся один из самых известных сыщиков Скотленд-Ярда — инспектор Роберт Фабиан (пройдет всего 10 лет — и он будет вести именную передачу на телевидении, где будет рассказывать о самых громких случаях в своей карьере). Основным подозреваемым станет владелец местного бара и работодатель Уолтона по имени Альфред Поттер. Его показания будут противоречить друг другу, не сходиться по фактам — но ничего весомого для суда найти не удастся. Фабиан потерпел поражение, а дело так и остается нераскрытым.

В прессе же вскоре вовсю стали обсуждать другую версию, согласно которой убийство пожилого Уолтона было ритуальным и связано то ли с язычеством, то ли с сатанизмом местных жителей. Дескать какие-то жители Нижнего Квинтона вспоминали, что Уолтон практиковал магические ритуалы, привязывал жабу к вилам и вообще казался подозрительным. Впрочем, все это относится к каким-то непонятным и глухим разговорам, последствий у которых не оказалось. Но версия зажила своей жизнью — и, как оказывается, книга Дэвида Пиннера «Ритуал», вдохновившая Антона Шаффера на сценарий великого фолк-хоррора «Плетеный человек», была написана под влиянием истории с Уолтоном и слухов о том, что его убийство было ритуальным. По крайней мере, на этом настаивает Рассел.

Фолк-хоррор — специфический британский киножанр, который зародился на рубеже 1960–1970-х годов и на протяжении десятилетий развивался в самых разных формах: от рассказов об оккультных ритуалах в «Выходе дьявола» до зловещих деревенских ритуалов в «Малиновке» Джеймса Мактаггарта, от «Мюррейна» Джона Купера, в котором крестьяне пытаются убедить местного ветеринара, что болезнь свиней связана с порчей и проклятием, до «Болота Пенды» Алана Кларка, где древняя английская история и болотные духи прорываются в реальность послевоенной британской провинции.

Фильмы этого жанра могут быть разными, но все утилизируют одну и ту же схему — столкновение современности, которая кажется рациональной, подчиненной, понятной и знакомой, с некой древней, полузабытой силой — то ли язычеством, то ли сатанизмом, то ли ведьмовством, которая живет в тени, но, на самом деле определяет жизнь вокруг. Эта схема воспроизводится постоянно — и здесь самым очевидным примером может являться осевой для жанра (и для картины Рассела) фильм «Плетеный человек»: полицейский прилетает на отдаленный остров, чтобы расследовать исчезновение местной девушки, а в итоге сам становится жертвой древнего культа, члены которого совершают человеческие жертвоприношения для того, чтобы земля оставалась плодородной и давала богатый урожай.

В этот момент Рассел начинает давить на газ и пытается разобраться в том, почему вообще в Британии расцвел этот специфический жанр — и каков контекст у его существования. Оказывается, что в этот забытый Богом Нижний Квинтон в том же 1945 году приезжает знаменитая британская исследовательница — антрополог, археолог и египтолог Маргарет Мюррей, автор книги «Культ ведьм в Западной Европе». Как известно, в этой книге Мюррей пыталась доказать, что в средневековой Европе существовало большое количество дохристианских языческих культов и что многие женщины, обвиненные в ведьмовстве, действительно исповедовали те или иные подобные верования, состояли в ковенах, молились рогатому богу и совершали шабаши. Но все это, дескать, делалось ведьмы для того, чтобы поспособствовать плодородию, а не для наложения сглазов и проклятий.

К самой теории Мюррей отношение с годами менялось радикально: сначала она была воспринята очень позитивно, но со временем была признана псевдоисторической. Слишком много в ней натяжек и желания все объяснить потайной правдой. Впрочем, и в пользу части взглядов Мюррей есть аргумент — так, великий историк Карло Гинзбург в 1960-х написал работу о benandanti — итальянских «народных» магах в 16–17 веках. По интерпретации Гинзбурга, бенанданти исповедовали особый «культ плодородия», и считали себя защитниками урожая и плодородия. Он также утверждал, что это лишь одна из сохранившихся частей гораздо более широкой европейской традиции, которая берет свое начало в дохристианском периоде.

Примеров, впрочем, еще больше — даже само BBC регулярно в 1950–1970-х выпускало документальные фильмы о разных остаточных культах и празднествах в британских деревнях: то в норфолкской деревне в 1964 году обнаруживаются следы занятий черной магией, то в те же годы исследуются ведьминские ритуалы в Уэльсе, то еще в какой-то деревне селяне в 1970-х танцуют в странных нарядах — один мужчина в женской одежде, ряд людей с оленьими рогами на головах, поют, скрещивают мечи. Словом, поводов задуматься о существовании разных культов много, да и остаточные следы их обнаруживаются не раз и не два.

И, немного уходя в сторону: расстояние от язычества до христианства, на раннем этапе, как известно, не очень велико. Interpretatio Christiana — адаптация языческих символов под христианский символический ряд, — происходила на протяжении многих столетий. Это не значит, что надо понимать ее максимально широко и считать, что любой древнеримский или кельтский символ был так или иначе встроен в христианскую традицию, но таких случаев было немало. Существует знаменитый саркофаг из Арля, выполненный в конце IV века. На его фасаде стоят Диоскуры и изображена сцена супружеского рукопожатия, то есть совершенно традиционный римский визуальный символический ряд, но на боковых сторонах уже появляются христианские сцены: Христос, умножающий хлеба и рыб, и Петр с книгой. Разные исследователи, впрочем, указывают на то, что не надо преувеличивать значение этого процесса: то, что обычно принимают за «поглощение» языческого, на деле оказывается очень узким набором почти безопасных мотивов. Да, на христианских саркофагах встречаются путти, солнце и луна, река или море, иногда можно встретить мотив супружеского рукопожатия. Но, даже эти «невинные» классические мотивы не так уж часты: путти есть примерно на десяти процентах корпуса христианских саркофагов. А, кроме того, когда берется мотив вроде dextrarum iunctio (супружеское рукопожатие), он обычно очищается от наиболее явных языческих атрибутов: исчезают Гименей, алтарь, факел.

Вернемся, впрочем, к фильму Рассела. Он делает следующий шаг и указывает на то, что в 1960-х годах в Британии громко заявляет о себе новая религия — викка, викканство (от древнеанглийского слова Wicca — ведун, колдун). У ее истоков стоят такие люди как Джеральд Гарднер — оккультист и антрополог-самоучка, который так проникся религиозными культами на Борнео, что уже вернувшись в Англию с головой ушел в оккультизм — стал масоном, сатанистом, подружился с Алистером Кроули и активно практиковал магические ритуалы. Другая фигура о которой много говорит Рассел — это Алекс Сандерс, викканский священник, который вместе со своей помощницей и супругой Максин (сам Сандерс, впрочем, был геем), основал одну из разновидностей викканства. Рассел долго рассказывает о ритуалах Сандерса, во время которых обнаженные молодые люди становились ведьмами. Часть из этих процессий даже заснята — например, инициация Джанет Фаррар, еще одной современной ведьмы; она и сама появляется в фильме, рассказывая, как обнажилась в ведьмовском кругу и, будучи связанной, в какой-то момент открыла глаза и впервые в своей жизни увидела эрегированный член.

Но все эти рассказы у Рассела, если честно, никуда особо не ведут. В какой-то момент он начинает обострять и рассказывать, что в 1960-е годы Британию захлестнула ведьмовская истерия; якобы телевидение только и говорило, что о ведьмах, культах, обнаженных молодых людях и языческих ритуалах. В подтверждение своих слов он приводит обрывки разных документальных фильмов той поры, но, если честно, меня все это не очень убеждает — крайне легко найти, что в те же годы телевидение и кино в Британии много времени посвящало рассказу о самых разных проблемах: от серийных убийц до классовой борьбы, от сексуальной ориентации до появление класса людей, которые ездят на работу из пригородов в центр города. Короче, есть ощущение, что уровень моральной паники он тут сознательно преувеличивает.

Пожалуй, что самое интересное, что делает Рассел в этом фильме — это постановка вопроса о том, что реально стояло за такой популярностью фолк-хоррора в британском кино 1970-х годов. Тут действительно вопрос серьезный, но Рассел не в состоянии дать на него ответ. Он начинает сыпать какими-то банальностями, причем не особо старается раскрыть их, а просто делает из них микс, надеясь, что как-то само это все объяснится. Говорит о сексуальной революции и ЛСД, об оральной контрацепции для женщин и о волне феминизма, о депрессии из-за распада империи и новом столкновении левых и правых в британском общественном поле. Все это, конечно, здорово, но ни один из этих реальных сюжетов не дает конкретного ответа — скорее, это попытка накрошить салат из разных ошметков и попытаться выдать его за обстоятельный ответ. В итоге, все, что он из себя выдавливает — это мысль о том, что в Британии 1970-х под спудом происходило что-то страшное, непонятное и неосязаемое, но что — сказать сложно. Мы не знаем, что это такое, если бы мы знали, что это такое, но мы не знаем, что это такое.

Здесь размышления Рассела смыкаются с мыслями покойного культуролога Марка Фишера, который в своих эссе тоже много писал о том, что в британских 1970-х было что-то страшное, что нельзя было описать или раскрыть, но оно ощущалось и проявлялось в самых разных образах. Он это все сводит в итоге к фигуре Джимми Сэвила, знаменитого британского диджея и телеведущего, который, как стало широко известно после его смерти, был серийным педофилом и насильником — вероятно, самым массовым в британской истории. Его фриковство в 1970-х могло проходить по категории чудачества, но ретроспективно теперь кажется, что из-под его маски (вечная сигара, круглые очки, пергидрольные волосы, куча колец и спортивный костюм) иногда подмигивало какое-то страшное зло. Что-то было, что-то ощущалось, но откуда оно шло и каким было — сказать трудно.

Рассел и не говорит — и это, честно говоря, сильнее всего раздражает в его фильме. Пробежавшись по истории жанра фолк-хоррора, обрывочно познакомив нас с историей нераскрытого убийства из 1945 года и с кругом современных магов и ведьм, он прячется за киноматериалом — вроде знакового фильма «Кровь на когтях Сатаны» или интерпретации Дракулы в фильме «Дракула, год 1972». Это все познавательно, но пользы приносит мало.

Пожалуй, лучшую форму ответа о том, что же реально было в 1970-х дал один из экспертов фильма, ближе к его концу. Размышляя о том, каков образ Британии на самом деле, он заключает, что страна одновременно очень нелепая, даже комичная, в своих странных правилах, юморе и общественных установках, но, при этом, очень страшная — если задуматься о том, как именно Британская империя воспринималась в мире — в особенности теми людьми, которые попали под ее власть. В этом что-то есть — и на правду похоже больше. Опасные мистеры Бины? Коварные герои скетчей Монти Пайтона? Кровавые Чарли Чаплины?

Возможно, возможно.

Люди стоят у банков с лицами, на которых написано тупое отчаяние. Это не ярость 91-го года, это усталость людей, которых снова обманули. В воздухе висит вопрос: неужели опять всё сначала?

Мариэтта Чудакова о дефолте 1998 года.

17 августа 1998 года для миллионов людей превратилось в символ краха надежд и начала новой реальности. Курс доллара, который годами держался в районе 6 рублей, за считанные недели взлетел до 20 с лишним. Цены в магазинах менялись не по дням, а по часам. Продавцы просто не успевали переклеивать ценники, поэтому во многих местах их стали писать в условных единицах, привязанных к доллару.

Накопления людей просто растаяли. Те, кто хранил деньги в рублях «под матрасом», в один момент стали беднее в 3–4 раза. С банковскими вкладами было еще сложнее: крупнейшие коммерческие банки просто перестали выдавать деньги. У отделений выстраивались бесконечные очереди. Люди записывались с ночи, дежурили с термосами, писали номера на ладонях. Те, кому «повезло», забирали вклады частями или по невыгодному курсу.

Бывали случаи, когда вместо денег предприятия выдавали зарплату продукцией: сковородками, тканями или даже наборами консервов. Это было время тотальной неопределенности. Люди в панике скупали всё: от соли и сахара до телевизоров, пытаясь спасти хоть какие-то крохи обесценивающихся рублей.

Поэтесса Елена Шварц запечатлела в своих дневниках это так:

Город замер. Люди смотрят на табло обменников, как на сводки с фронта. В воздухе пахнет грозой, но не летней, а социальной. Вечером пили чай и обсуждали, сколько теперь стоит пачка сигарет - цена выросла втрое за день.

Фото "В сберкассе. Дефолт" Виктора Ахломова

Приветствуем, дорогие подписчики! По старой доброй традиции мы подготовили для вас подборку интересных каналов — и в ней вы наверняка найдете что-то для себя: Подкасты, лонгриды, саркастические заметки, интересные факты и просто гуманитарные мемы.

Самые интересные каналы на гуманитарную тематику — именно так их можно описать!

Для вашего удобства всех их мы собрали в одну папку, которую достаточно добавить к себе, чтобы всегда оставаться с историей на «ты».

Как это работает:
— Кликаете на гиперссылку
— Нажимаете "Добавить папку"
— Выбираете интересующие каналы
— Делитесь с друзьями
— Наслаждаетесь подборкой!

В апреле ненадолго вернемся, чтобы поговорить о надзорном капитализме! Лекцию прочтет ответсек moloko plus Паша Никулин

Интернет начинался как пространство свободы — в 1996 году Джон Перри Барлоу объявил его местом, свободным «от гигантов из плоти и стали».

Сейчас слова Барлоу о свободном глобальном социальном пространстве звучат во многом утопично и наивно. Каждое действие в сети сегодня можно отследить, а затем монетизировать.

Как это произошло?

На лекции проследим эволюцию цифрового капитализма: от краха «доткомов» и поиска новых бизнес-моделей до формирования экономики, сделавшей наши данные и наше внимание ключевым ресурсом. Разберем ключевые моменты новейшей истории, повлиявших на развитие интернета, — теракты 11 сентября и распространение массовой слежки, появление соцсетей и смартфонов, скандал с вмешательством хакеров в американские выборы.

Обсудим концепцию надзорного капитализма Шошанны Зубофф, посмотрим, как работают современные платформы — от рекомендательных алгоритмов до систем социального рейтинга. И попробуем понять, что общего у дисциплинарного общества Фуко, общества контроля Делёза и сегодняшнего общества цифрового.

Когда: 24 апреля, 19:30

Цена: 500 рублей

Формат: онлайн (ссылка на трансляцию придет за час до начала события)

Ссылка для регистрации: https://moloko-plus.timepad.ru/event/3912724/

Сирил Пауэр: провести линию под очередной главой жизни

Итальянские художники-футуристы в основном встретили вступление Италии в Первую мировую с восторгом, поддержали военные усилия страны и значительная их часть отправилась на фронт. Многие проходили службу в Ломбардском добровольческом батальоне велосипедистов и автомобилистов. За собой всех повел Маринетти, веривший, что в огне войны сгорит не только мир старый, но выплавится и новый.

Маринетти, Боччони, Фуни, Сирони, Сант’Элиа, Эрба, Буччи, Пьятти, Руссоло.

Боччони погиб в 1916 году, упав с лошади во время учений.

Сант’Элия добровольно записался в армию в 1915 году, а погиб год спустя под Монфальконе.

Остальные выжили, даже те, которых тяжело ранило на фронтах. Но почти никто из них уже не работал в рамках футуризма: война поставила точку в тех поисках и заставила начать новые. Карло Карра во время войны познакомился с де Кирико и занялся сначала метафизическим поисками, а потом обратился к традиционной фигуративности. Луиджи Руссоло, пережив тяжелое ранение, занялся шумовыми экспериментами. Соффичи после войны постоянно писал мирные тосканские пейзажи. Сирони занимается настенной живописью и создает тяжеловесные депрессивные картины.

И только Фортунато Деперо с Маринетти продолжают — каждый по-своему — футуристическую линию и с открытым забралом поддерживают режим Муссолини. Маринетти потом отправится и на Вторую мировую — и будет воевать против СССР под Сталинградом.

Но вернуться с войны не изменившись — не получилось точно ни у кого.

Британец Сирил Пауэр был несколько постарше, чем большинство футуристов (его сверстник — это Маринетти) — и он служит очередным примером того, что война, даже если опаляет людей не очень сильно, меняет то, как они смотрят на мир. К началу Первой мировой Пауэру было 42 года, он был состоявшимся архитектором, рисовальщиком, теоретиком. Автор трехтомной «Истории английской средневековой архитектуры», в которой поместил больше четырех сотен своих рисунков и иллюстраций. Он создавал и акварели, но в основном для себя — не для публики.

Когда началась Первая мировая, он записался в армию и был комиссован в Royal Flying Corps. На фронт его не отправили — и он руководил ремонтными мастерскими на аэродроме Лимпн на побережье Кента, занимался обслуживанием и восстановлением самолётов. Под конец войны он еще спроектировал и построил военный мемориал по заказу Большой Западной железной дороги в Паддингтоне.

Но после войны у него меняются интересы. Отчасти это связано с тем, что он подружился с художницей Сибил Эндрюс — они вместе выполнили много художественных работ. Но, кажется, что дело было не только в этом — а в новом взгляде на реальность послевоенной Европы.

Он входит в мир художников, создает свой круг и школу и много пишет странных, но магнетизирующих линотипий и картин. Будь это изображение танца или эскалатора в лондонском метро, пассажиры в автобусе или карусель, станция метро или улица — во взгляде чувствуется настороженность. Он одновременно и заворожен живым движением механизмов (или людей, действующих как автоматы — например восьмеркой гребцов), но и боится его. Это привлекает и пугает, как и сама межвоенная эпоха строилась на противоречии между ужасами окончившейся войны и ощущением свободного полета к чему-то неизвестному впереди.

Автобус с людьми внутри словно засасывается в какую-то воронку. Карусель раскручивается с бешеной скоростью, словно пытаясь ввинтиться в небо. Вагон метро несется в тоннеле, в полной тьме — а люди, привыкшие к этому, погружены в чтение утренних газет. Фигуры на теннисном корте ожесточенно стучат ракетками — так быстро и слаженно, что кажется, они представляют некий единый организм. Безликие пассажиры спускаются в метро — но сам эскалатор и тоннель искривлены, искажены — и это приковывает внимание, но и будоражит.

Мировая война тянулась своими щупальцами в самые разные стороны - и обхватывала ими сердца и души. Для Пауэра она явно стала переломом, после которого он начал искать новый взгляд на эпоху.

И нашел.

#сенников #коврик_у_кенотафа

Новый стрим — уже в эту субботу!

После долгого перерыва — возвращаюсь со стримом. И не простым, а гостевым — в эту субботу в 13:00 Мск встречаемся у меня на ютуб канале.

В новом стриме мы поговорим о недавно открывшей для меня фигуре российской культуры XX века - интересной и необычной. Поводом для разговора стала книга Романа Кима «Три дома напротив соседних два» вышедшая в издательстве Ad Marginem, которая поразила меня не только как рассказ о японской литературе, но и как литературное произведение написанной глубоко знающим материал человек с очень ироничной интонацией письма. Роман Ким был востоковедом, японистом, разведчиком, знатоком Японии, автором с несколько язвительным и емким стилем. Он прожил несколько разных жизней – и каждая из них заслуживает отдельного обсуждения.

О Романе Киме будем говорить с Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги.

Мы поговорим о том, кем был Роман Ким, какую он прожил жизнь и был ли склонен к мифотворчеству о себе. Поговорим о том, как устроена сама книга, о японской литературе, и о том, почему Ким пишет о ней с таким раздражением, азартом и почти хищным удовольствием.

И, конечно, постараем ответить на вопросы зрителей!

Телеграм-канал Александра Куланова — https://t.me/alexander_kulanov

Телеграм-канал Анны Слащёвой — https://t.me/rokaitei

Книга Романа Кима «Три дома напротив соседних два» на сайте издательства — https://admarginem.ru/product/tri-doma-naprotiv-sosednikh-dva/

Оказывается, что знаменитый миллиардер Дж. Пол Гетти в какой-то момент установил у себя дома платный таксофон. На всех других телефонах в его доме были заблокированы диски набора, так что звонить куда-то вовне можно было только за деньги. Почему?

В течение нескольких месяцев после покупки Саттон-Плейс в дом приходило и уходило огромное количество людей. Некоторые были гостями-бизнесменами. Другие были ремесленниками или рабочими, занимавшимися ремонтом и реконструкцией. Третьи были продавцами и доставщиками. Внезапно счета за телефон в Саттон-Плейс резко выросли. Причина была очевидна. Каждый из обычных телефонов в доме имел прямой доступ к внешним линиям, а значит, и к междугородним и даже зарубежным операторам. Самые разные люди пользовались этой редкой возможностью. Они поднимали трубку телефона в Саттон-Плейс и звонили подругам в Женеву или Джорджию, а также тетям, дядям и троюродным братьям и сестрам в Каракасе и Кейптауне. Стоимость их дружеских бесед, конечно же, списывалась со счета Саттон-Плейс.

Через 18 месяцев, по словам миллиардера, поток входящих и исходящих звонков из Саттона уменьшился. Управление и эксплуатация дома пришли в разумный ритм. В связи с этим таксофон был убран, а с телефонов в доме была снята блокировка дисков.

И напоминаю, что завтра у меня будет очень интересный стрим — об очень необычном человеке.

Встречаемся завтра в 13:00 по Мск (да, вот так рано) на моем канале с замечательными гостями — Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги Романа Кима «Три дома напротив соседних два», вышедшей в издательстве Ad Marginem.

А говорим мы о писателе и разведчике Романе Киме. Из книг, что я прочитал в этом году — его впечатлила меня чуть ли не сильнее всего. Роман Ким был востоковедом-японистом, писателем, разведчиком — и крайне искусным литератором. Рассказывая об истории современной японской литературы, он находит такую интонацию, в которой естественно сочетается серьезность, дотошность — и какая-то очень ядовитая ирония; так пишут люди о том, что хорошо знают, любят, но, при этом, не хотят скрывать своего очень личного отношения. Реально, я был зачарован тем, как расссказ о том, в чем я вообще ничего не понимаю, построен как увлекательный публицистическо-литературно-политический очерк, в котором все время хочется остановиться и задуматься о том, что рассказывает автор.

В общем — об этом, о Японии, шпионаже, востоковедении и о том, как и чему Ким научил братьев Стругацких - говорим завтра на стриме! Обязательно приходите, подписывайтесь на канал - и задавайте вопросы!

Неуловимость Эренбурга: лирическое отступление I

В небольшой заметке на полях резидент «Кенотафа» Егор Сенников напоминает себе и читателям о том, почему так интересно разбираться в жизни Ильи Эренбурга.

Когда долго пишешь об одном человеке, то начинаешь смотреть на него другими глазами. Сживаешься с ним и его образом мыслей, начинаешь на ошибки и прегрешения смотреть мягче (потому что лучше понимаешь обстоятельства, в которых они происходили), злишься на его недругов, которые что-то важное так и не поняли в нем. В каком-то смысле даже начинаешь смотреть на реальность его глазами — даже если не хочешь.

Помню как вздрогнул, когда понял, что Стивен Коткин в своей биографической эпопее о Сталине явно начал в какой-то момент смотреть на мир из окна кремлевского кабинета — и там, вдали, прозревал классовые конфликты, геополитические расколы, движения дивизий и фронтов, армии рабочих… И в этом случае можно пересечь опасную границу

Надо констатировать — у меня с Ильей Эренбургом этого не происходит.

Конечно, дело тут не только в том жанре, в котором я пишу о нем — это такой набор небольших эссе-реакций на тексты, мысли моего героя, важные сюжеты; такая обрывочность позволяет не погружаться уж слишком глубоко. И не только в моей неискушенности в биографическом жанре. Но еще и в том, что в случае с Эренбургом легко держать дистанцию. Никогда не получается сказать, что ты совпадаешь с ним во всем.

Он все время куда-то ускользает, не желая укладываться в единые рамки. Не положишь личное дело в одну ячейку — не подходит никуда. Причем противоположные качества сочетались в нем с удивительной естественностью, как детали мозаики, идеально входящие пазами друг в друга.

Может поэтому он, на самом деле, не вошел в канон советской и русскоязычной литературы? Каждая его отдельная ипостась неизбежно тащит за собой другие; одно от другого не отделишь. Яростный, талантливый военный пропагандист Эренбург времен Великой Отечественной неотделим от пацифиста и противника войны Эренбурга времен Первой мировой.

Когда я был молод, была уж война,
Я жизнь свою прожил — и снова война.
Я всё же запомнил из жизни той громкой
Не музыку марша, не грозы, не бомбы,
А где-то в рыбацком селенье глухом
К скале прилепившийся маленький дом.
В том доме матрос расставался с хозяйкой,
И грустные руки метались, как чайки

Человек, который играл роль одного из приятных человеческих лиц сталинского СССР на мировой арене — тот же, что дал имя эпохе уже послесталинской, назвал ее — и, на самом деле, показал пределы любого политического потепления; любая неуверенная оттепель рано или поздно сменяется ночными заморозками. Эмигрант, проживший вне России в общей сложности под три десятилетия — и автор «Молитвы о России», которую в годы Гражданской люди заучивали наизусть, уезжавшие из страны навсегда люди. Автор с вечной репутацией западника, почти иностранца (хоть и говорившего на французском с сильным русским акцентом), который, при этом хорошо знал цену лозунгам, выведенным на кумаче, и умел понимать как за вежливой улыбкой различить угрозы. Не советский, но и не антисоветский — он весь кажется каким-то странным существом: в чем-то холодным, в чем-то горячим, но, главное, остроумным.

Я могу долго продолжать. Весь жизненный путь Эренбурга был извилистым, путанным — иногда Эренбург выходил на главную дорогу, но тут же с нее куда-то старался повернуть, сбежать, уйти одному ему известными тропинками.

Одна из целей моего цикла об Эренбурге — попытаться его все-таки поймать, ухватить и описать; не дать Илье Григорьевичу выскользнуть в очередной раз. И вынести какие-то уроки.

То, что уже удалось уловить — его вечное сомнение. В себе, в мире вокруг, в твердости любых непреложных истин. Постоянное желание сказать «нет» — как делает его лирический герой в «Хуренито». Умение уйти, но не закрыть дверь до конца, оставив себе возможность вернуться.

Не был я учеником примерным
И не стал с годами безупречным,
Из апостолов Фома Неверный
Кажется мне самым человечным.

#улица_эренбурга #сенников

Поддержите «Кенотаф» подпиской: телеграм-канал | Boosty

Уже через полтора часа встречаемся на стриме

Встречаемся сегодня в 13:00 по Мск (да, вот так рано) на моем канале с замечательными гостями — Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги Романа Кима «Три дома напротив соседних два», вышедшей в издательстве Ad Marginem.

Поговорим о Японии, шпионаже, востоковедении и о том, как и чему Ким научил братьев Стругацких - говорим завтра на стриме! Обязательно приходите, подписывайтесь на канал - и задавайте вопросы!

ИКТОРИНА-2

От издательства Individuum — новая книга историка, журналиста, киноведа Егора Сенникова.

Внимание вопрос — для тех кто реально хочет книгу Егора — как назывался первые лет пять с начала Телеграма канал Сенникова?

Ответы ЛС @fuckfuckfuckityfuck
первые два правильных получают книгу от Individuum

Запись субботнего стрима — отдельным файлом

В субботу провел стрим с двумя замечательными гостями — Александром Евгеньевичем Кулановым, востоковедом, японистом, а также с Анной Слащёвой, преподавательницей НИУ ВШЭ, востоковедом, переводчицей, научным редактором книги Романа Кима «Три дома напротив соседних два», вышедшей в издательстве Ad Marginem.

О книге, а, больше — про самого Романа Кима и поговорили. О том, как он совмещал публичную деятельность, преподавание и работу на разведку, почему ругал японских эгобеллетристов и какие оставлял шифровки в своих произведениях. Чем его раздражал Джеймс Бонд и как он послужил рождению Штирлица. И почему о нем предстоит написать еще много книг и снять фильмов.

Загружаю отдельным файлом сюда — для тех, кому сложно добраться до ютуба. А тех, кому легко — очень прошу подписаться на канал. Очень хочется доползти до тысячи подписчиков, вдруг это посильная цель!

ТАЙМКОДЫ СТРИМА:

1:53 Кто такой Роман Ким и почему о нём хочется узнать всё
3:52 Как Ким появился в жизни Анны Слащёвой и Александра Куланова
8:34 Трубка с Ваганьковского: момент, после которого пришлось писать книгу
9:56 Белые и кровавые пятна биографии Романа Кима
12:28 Разведчик, критик, литературный полемист: как это вообще совмещалось
14:29 Советское японоведение и 1937 год
18:36 Ким как особняк, дороги к которому заминированы
19:16 Как собиралась книга «Три дома напротив соседних два»
20:11 Глоссы, рецензии, компромиссы и вечная мечта издать вообще всё
24:56 Эгобеллетристика: японский автофикшн до того, как это стало модным
30:42 Странная полка Кима: классики, маргиналы и насмешка над читателем
33:42 Госсипу: сплетни, драки, жёны и гороскопы японских писателей
35:16 Кто сегодня читает японскую литературу межвоенного времени
36:52 Советская оптика Кима
39:23 Ким, который хотел стать японским писателем
40:45 Пролетарская литература, которую Ким вроде бы хвалит, но не очень любит
44:09 Послевоенная Япония глазами Кима
45:19 «Тетрадь, найденная в Сунчоне»: шпионский детектив как путеводитель по Токио
47:59 Был ли Ким в Японии после войны?
51:08 Ким в Японии: переводы, неизвестность и проигранная битва с Флемингом
53:50 Джеймс Бонд против советского ниндзя: вопрос из чата
57:53 Что известно о Киме-разведчике: золото, коды, сейфы и японские документы
1:00:14 Ким в тюрьме, японское посольство в Куйбышеве и работа, которая не прекращалась даже под арестом
1:01:45 Новая книга о Киме: документы, наследие и 624 страницы кимоведения
1:03:18 Ким, Юлиан Семёнов и рождение Штирлица
1:06:35 Роман Ким и братья Стругацкие
1:07:03 Шифровки Кима: лисы, диссертации и загадки в тексте
1:08:53 Ким, Стругацкие и японские детективы 1920–1930-х
1:10:04 Главная загадка Кима: кем он сам себя считал?
1:12:16 «Идеальный ниндзя»: письмо Кима и зверь, укрывшийся европейским этикетом
1:14:07 Финал: почему о Киме ещё будут писать книги и снимать фильмы

Плата за силу: Диккенс, горе и слабость

Прошлой осенью Сергей Простаков поделился на «Кенотафе» своей рецензией на первый сезон сериала HBO «Больница Питт», назвав его одой профессионализму, стоицизму и умению делать то, что должно. Резидент «Кенотафа» Егор Сенников рассказывает о втором сезоне сериала, который подхватывает идеи у первого, но ведет их в другом направлении.

Диккенсовский.

Это слово первым приходит на ум, когда размышляешь о том, что общего можно найти у лучших сериалов, созданных HBO за последнюю четверть века. «Клан Сопрано» и «Прослушка», «Настоящий детектив» и «Наследники» — все это не столько даже сериалы, сколько большие романы-высказывания о мире, в котором мы живем. При этом, в каждом из этих серьезных и глубоких высказываний создается и свой убедительный мир, в который нам легко поверить: мы понимаем как здесь живут богатые и бедные, как пахнет дешевая еда и каким одеколоном надушен швейцар у дверей дорогой гостиницы, как здесь себя ведут глупые и умные, красивые и уродливые, худые и толстые, отчаявшиеся и неисправимые оптимисты.

Судьбы этих людей переплетены тем удивительным и странным миром, в котором они живут. Диккенс в «Холодном доме» связывает линии жизни разных людей Канцлерским судом — здесь решается их будущее; перед глазами судей — и нашими, — проходит вереница типажей, каждый из которых дает нам представление о том, как устроено общество Викторианской Англии.

Здесь же фундаментом мира сделано отделение скорой помощи в Питтсбургской больнице. Результатом стала «Больница Питт» — главный сериал эпохи катастроф, которую мы все сейчас проживаем.

Метод рассказа, который был найден и сочтен удачным в первом сезоне, используется во втором — мы постоянно едем на американских горках ощущений. Нас бросает то в ужас, то в холод, то в жар, иногда успевая усмехаться, но в основном сдерживаясь от слез. Мы ведь так и живем в последние годы: держимся за ремни безопасности и надеемся, что на следующем повороте нас не выбросит за борт. Так и герои «Питта», стиснув зубы, делают свою невероятную — и, при этом рутинную, — работу, стараясь не сойти с ума и не выпасть из реальности.

Вот на эти стиснутые зубы и решили обратить внимание создатели сериала.

Первый сезон был действительно одой труду — умению оставаться профессионалом перед лицом неприятных вызовов и боли; невероятной способности собраться в единый коллектив и справиться с бурей. Второй сезон выясняет — а какова цена этого преодоления? Какие раны оно оставляет в душе?

Глубокие. Возможно, незаживающие.

Каждый из героев первого сезона во втором оказывается настолько травмированным, что того и гляди сорвется. Морально-волевые качества, дух, сила — называйте как хотите, — не бесконечный ресурс; он имеет свойство истощаться. И тогда вам придется еще тяжелее, чем в момент кризиса. И ваша ментальная оборона, как и писал Элиот, начнет погибать — не со взрывом, а с всхлипом.

Конечно, «Питт» — в первую очередь сериал о состоянии Америки здесь и сейчас. На этих койках лежат левые, правые, сюда приходят агенты ICE, здесь накокаиненные богачи соседствуют с пожилым алкоголиком, а реконструкторы в одеждах XVIII века могут поднять с пола кепку MAGA, а сын иммигрантов с Гаити лежит рядом с чернокожим атлетом. И каждый из них обозначает одну из тех линий разлома, которые раскалывают американское общество прямо сегодня — или собирают его заново вокруг новых проблем.

Но, конечно, это и сериал о каждом из нас — если смотреть поверх сугубо американских проблем. Это нас сдувает ветер истории, это мы идем через хаос, путаницу, абсурд и смерть, страшное и странное, стараясь не растерять последние капли рассудка и веры в себя. Горе впечатывается в нас, оставляет свой радиационный фон, травит душу.

Но поддаваться ему не надо. В бушующем море еще остались места - тоже не спокойные, но способные сопротивляться катастрофе. Конечно, сохранять внутренний стержень бесплатно не получится.

Но тогда на помощь вам придут слезы – и станет чуть лучше. Горя они не отменят, но дадут вам короткую передышку.

Сейчас и этого достаточно.

#сенников #рецензии_на_кенотафе