Пока все обсуждают протесты и расовые бунты в США, решил напомнить, как выглядели бунты и погромы в Ливерпуле в 1981 году. Там всё тоже началось из-за жестокости полиции по отношению к чернокожим, к тому же всё наложилось на рекордную безработицу (самая большая за 50 лет; в районе Токстес, который стал эпицентром беспорядков безработица составляла почти 40%). Беспорядки начались с жёсткого ареста Леруа Альфонса Купера 3 июля 1981 года — за арестом наблюдала раздражённая толпа. Существующая напряжённость в отношениях между полицией и людьми уже не раз отмечалась местным магистратом и председателем полицейского комитета Мерсисайда Маргарет Симей, которая часто критиковала жесткую тактику, использовавшуюся тогдашним главным констеблем Кеннетом Оксфордом. Она сказала о мятежниках так: «они были бы апатичными дураками... если бы они не протестовали».
Forwarded from СЕАНС (Редакция «Сеанса»)
Всё уже когда-то было. Мир всегда в огне.
Миннеаполис. 2020
Талса. 1921
Михаил Трофименков о первой «красной панике» в США:
«Классовая и расовая борьба временами переступали грань гражданской войны. Где, если не на войне, мыслимо боевое использование авиации? Между тем во время погромов 1 июня 1921‑го в Талсе, Оклахома, где погибло от 50 до 300 человек, шесть бипланов обстреливали и закидывали гранатами негритянские кварталы. Через полгода авиация поддержала наемные отряды, подавлявшие шахтерское восстание в Западной Виргинии (от 60 до 130 убитых).
Ощущение апокалипсиса усиливало то, что все это творилось на фоне катастрофической эпидемии испанки: даже в респектабельных кварталах больших городов на тротуарах лежали штабеля трупов, которые не успевали вывезти вымирающие санитарные команды».
— из книги «Красный нуар Голливуда. Часть I. Голливудский обком». Приобрести бумажную и электронную версии можно в нашем интернет-магазине — https://shop.seance.ru/rhn-01
Миннеаполис. 2020
Талса. 1921
Михаил Трофименков о первой «красной панике» в США:
«Классовая и расовая борьба временами переступали грань гражданской войны. Где, если не на войне, мыслимо боевое использование авиации? Между тем во время погромов 1 июня 1921‑го в Талсе, Оклахома, где погибло от 50 до 300 человек, шесть бипланов обстреливали и закидывали гранатами негритянские кварталы. Через полгода авиация поддержала наемные отряды, подавлявшие шахтерское восстание в Западной Виргинии (от 60 до 130 убитых).
Ощущение апокалипсиса усиливало то, что все это творилось на фоне катастрофической эпидемии испанки: даже в респектабельных кварталах больших городов на тротуарах лежали штабеля трупов, которые не успевали вывезти вымирающие санитарные команды».
— из книги «Красный нуар Голливуда. Часть I. Голливудский обком». Приобрести бумажную и электронную версии можно в нашем интернет-магазине — https://shop.seance.ru/rhn-01
Обычно Дэвид Линч в своём ютуб-канале рассказывает нам о погоде в Лос-Анджелесе, но сегодня, кажется, он решил выйти погулять
https://www.youtube.com/watch?v=pD-tSHLzn3c
https://www.youtube.com/watch?v=pD-tSHLzn3c
YouTube
6/2/20
Enjoy the videos and music you love, upload original content, and share it all with friends, family, and the world on YouTube.
Любимая история из тех, что прочитал за последнее время
В 1993 году Дэвид Линч задумал проект Dream of the Bovine — как говорит сам режиссёр, это должна была быть комедия абсурда. Соавтором Линча был Роберт Энгельс, а проект в целом намеренно был, как говорит Линч «по-настоящему тупым, по-настоящему глупым, сделанным так плохо, что это вызывало бы жалость». При этом Линч хотел собрать для этого проекта звёздный актёрский состав, но мало у кого эта затея вызывала интерес.
Впрочем, Линчу и Энгельсу удалось убедить поучаствовать в этом Гарри Дина Стэнтона — он согласился сыграть главную роль в будущем фильме. После этого Линч со Стэнтоном отправились к Марлону Брандо, чтобы предложить ему тоже поучаствовать. Дальше, как рассказывает Линч, было так:
«Мы с Гарри Дином пошли поговорить с Марлоном Брандо о том, что бы они оба сыграли в фильме, но Брандо идея не понравилась. Он посмотрел на меня и меня и сказал: «Это претенциозная херня», и начал рассказывать нам об этих печеньках, сделанных из травы, которая растет в солёной воде — он хотел их рекламировать. Затем он рассказал нам об устройстве, которое он хотел построить, внутри которого был бы специальное отделение, в котором перерабатывалась бы трава. По Марлону никогда нельзя было понять, говорит он серьёзно или шутит над вами.
<...>
Он приходил ко мне домой пару раз. Однажды он пришёл сюда один — я думаю, что он сам вёл машину. Это заставило меня немного нервничать, потому что я не знал, почему он приехал и что мы собирались делать. Я подумал, что сделаю ему кофе, но сразу после того, как он зашёл, он спросил: «Так, у тебя есть что-нибудь поесть?» Я подумал: «Боже мой», но вслух я сказал:«Марлон, я не знаю, давай посмотрим «. На кухне был один помидор и один банан, и он сказал: „Хорошо, подойдет“. Я дал ему тарелку, нож и вилку, и мы сели и начали общаться. Затем он говорит: „У тебя есть соль?“ Затем он солил помидор, резал его и ел, пока мы разговаривали. Затем пришли Мэри и Райли (жена и сын Линча — Е. С,), и Брандо говорит: „Мэри, дай мне свою руку, я хочу сделать тебе подарок“. Она протянула руку, а он сделал небольшое кольцо из наклейки Del Monte, которая была на помидоре, и надел ее на палец».
В 1993 году Дэвид Линч задумал проект Dream of the Bovine — как говорит сам режиссёр, это должна была быть комедия абсурда. Соавтором Линча был Роберт Энгельс, а проект в целом намеренно был, как говорит Линч «по-настоящему тупым, по-настоящему глупым, сделанным так плохо, что это вызывало бы жалость». При этом Линч хотел собрать для этого проекта звёздный актёрский состав, но мало у кого эта затея вызывала интерес.
Впрочем, Линчу и Энгельсу удалось убедить поучаствовать в этом Гарри Дина Стэнтона — он согласился сыграть главную роль в будущем фильме. После этого Линч со Стэнтоном отправились к Марлону Брандо, чтобы предложить ему тоже поучаствовать. Дальше, как рассказывает Линч, было так:
«Мы с Гарри Дином пошли поговорить с Марлоном Брандо о том, что бы они оба сыграли в фильме, но Брандо идея не понравилась. Он посмотрел на меня и меня и сказал: «Это претенциозная херня», и начал рассказывать нам об этих печеньках, сделанных из травы, которая растет в солёной воде — он хотел их рекламировать. Затем он рассказал нам об устройстве, которое он хотел построить, внутри которого был бы специальное отделение, в котором перерабатывалась бы трава. По Марлону никогда нельзя было понять, говорит он серьёзно или шутит над вами.
<...>
Он приходил ко мне домой пару раз. Однажды он пришёл сюда один — я думаю, что он сам вёл машину. Это заставило меня немного нервничать, потому что я не знал, почему он приехал и что мы собирались делать. Я подумал, что сделаю ему кофе, но сразу после того, как он зашёл, он спросил: «Так, у тебя есть что-нибудь поесть?» Я подумал: «Боже мой», но вслух я сказал:«Марлон, я не знаю, давай посмотрим «. На кухне был один помидор и один банан, и он сказал: „Хорошо, подойдет“. Я дал ему тарелку, нож и вилку, и мы сели и начали общаться. Затем он говорит: „У тебя есть соль?“ Затем он солил помидор, резал его и ел, пока мы разговаривали. Затем пришли Мэри и Райли (жена и сын Линча — Е. С,), и Брандо говорит: „Мэри, дай мне свою руку, я хочу сделать тебе подарок“. Она протянула руку, а он сделал небольшое кольцо из наклейки Del Monte, которая была на помидоре, и надел ее на палец».
Forwarded from ПРОСТАКОВ
Пока дата совсем не ушла, хочу успеть напомнить вам этот мой текст. Спустя год я считаю его своим программным высказыванием на тему, как нам обустроить Россию. В эти дни, когда идиоты вновь публично "употребляют слово russian в значение россияне и не поддерживают национализм", великие пара минут речи Распутина на Съезде народных депутатов СССР стала только актуальнее. Не поленитесь, прочитайте хотя бы эти два абзаца Распутина - в них всё.
"Здесь, на Съезде, хорошо заметна активность прибалтийских депутатов, парламентским путем добивающихся внесения в Конституцию поправок, которые позволили бы им распрощаться с этой страной. Не мне давать в таких случаях советы. Вы, разумеется, согласно закону и совести распорядитесь сами своей судьбой. Но по русской привычке бросаться на помощь, я размышляю: а может быть, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления? Может, так лучше? Это, кстати, помогло бы и нам решить многие проблемы, как настоящие, так и будущие. Кое-какие ресурсы, природные и человеческие, у нас еще остались, руки не отсохли. Без боязни оказаться в националистах мы могли бы тогда произносить слово «русский», говорить о национальном самосознании. Отменилось бы, глядишь, массовое растление душ молодежи. Создали бы, наконец, свою Академию наук, которая радела бы российским интересам, занялись нравственностью. Помогли народу собраться в единое духовное тело.
Поверьте, надоело быть козлом отпущения и сносить издевательства и плевки. Нам говорят: это ваш крест. Однако крест этот становится все больше неподъемен. Мы очень благодарны Борису Олейнику, Иону Друцэ и другим депутатам из республик, кто сказал здесь добрые слова о русском языке и России. Им это позволяется, нам — не прощается".
И, да. Я всегда считал глубоко символичным, что эта речь о необходимости демонтажа империи была произнесена в день рожденья Александра Сергеевича Пушкина.
https://rasputin.1989mbk.io/
"Здесь, на Съезде, хорошо заметна активность прибалтийских депутатов, парламентским путем добивающихся внесения в Конституцию поправок, которые позволили бы им распрощаться с этой страной. Не мне давать в таких случаях советы. Вы, разумеется, согласно закону и совести распорядитесь сами своей судьбой. Но по русской привычке бросаться на помощь, я размышляю: а может быть, России выйти из состава Союза, если во всех своих бедах вы обвиняете ее и если ее слаборазвитость и неуклюжесть отягощают ваши прогрессивные устремления? Может, так лучше? Это, кстати, помогло бы и нам решить многие проблемы, как настоящие, так и будущие. Кое-какие ресурсы, природные и человеческие, у нас еще остались, руки не отсохли. Без боязни оказаться в националистах мы могли бы тогда произносить слово «русский», говорить о национальном самосознании. Отменилось бы, глядишь, массовое растление душ молодежи. Создали бы, наконец, свою Академию наук, которая радела бы российским интересам, занялись нравственностью. Помогли народу собраться в единое духовное тело.
Поверьте, надоело быть козлом отпущения и сносить издевательства и плевки. Нам говорят: это ваш крест. Однако крест этот становится все больше неподъемен. Мы очень благодарны Борису Олейнику, Иону Друцэ и другим депутатам из республик, кто сказал здесь добрые слова о русском языке и России. Им это позволяется, нам — не прощается".
И, да. Я всегда считал глубоко символичным, что эта речь о необходимости демонтажа империи была произнесена в день рожденья Александра Сергеевича Пушкина.
https://rasputin.1989mbk.io/
Про социал-демократическую Европу и Солженицына
Всегда буду превозносить книгу Тони Джадта «Postwar: A History of Europe Since 1945» — настолько это прекрасный труд о послевоенной истории Европы. Всем рекомендую найти — купить или скачать — и прочитать. А вот кусочек оттуда про то, как публикация книги Солженицына повлияла на левых в Западной Европе.
«Если бы кто-то искал символический момент, когда „социал-демократическая“ эпоха в Европе была завершена (или, точнее, ощущение её значимости), тот момент, в котором самопонимание послевоенной Европы изменилось, то он бы нашёл его в Париже. 28 декабря 1973 года в печать вышла первое западное издании книги Александра Солженицына „Архипелаг ГУЛАГ“.
Рецензируя английский перевод книги в „Гардиан“, У. Л. Уэбб писал: „Жить сейчас и не знать эту работу — значит быть своего рода историческим дураком, упускающим важнейшую часть сознания эпохи“. Ирония, как признавал и сам Солженицын, заключалась в том, что главная мысль книги -(„реально существующий социализм — это варварское мошенничество, тоталитарная диктатура, опирающаяся на рабский труд и массовые убийства“), едва ли было новым.
Сам Солженицын уже писал об этом предмете, как и бесчисленные жертвы, выжившие, свидетели и учёные. „Архипелаг ГУЛАГ“ добавил сотни страниц подробностей и данных к более ранним свидетельствам, но по своему моральному рвению и эмоциональному влиянию он явно не был большим свидетельским свидетельством, чем „Крутой маршрут“ Евгении Гинзбург, опубликованном в 1967 году; „Воспоминания“ Маргарет Бубер-Нойманн об её жизни в советских и нацистских лагерях, впервые опубликованные на немецком языке в 1957 году; рассказ Вольфганга Леонхарда или даже более ранние разрушения советского мифа Виктора Сержа и Бориса Суварина.
Но дело бы в конкретном моменте публикации. Интеллектуальной критики коммунизма всегда было много; однако её влияние в течение многих десятилетий было ослаблено широко распространенным желанием в Западной Европе (и, как мы видели, в Восточной Европе в течение 1960-х годов) найти что-то хорошее, пусть даже и не идеальное, в той буре государственного социализма, которая прокатилась по большей части континента с тех пор, как он впервые обрушился на Россию в 1917 году.
„Антикоммунизм“, какими бы ни были его реальные или выдуманные мотивы, сталкивался с серьёзным препятствием: он бросал вызов истории и прогрессу, упускал из виду „большую картину“, отрицал исторические различия, связывая государство демократического всеобщего благоденствия с коллективистским проектом коммунизма.
Вот почему противники послевоенного консенсуса были настолько маргинализированы. Говорить (как это делал Хайек и другие), что ограничение рынка для общего блага было не только неэффективно, но и вело к крушению свобод. Даже противники коммунистической диктатуры, такие как Артур Кестлер, Раймон Арон, Альбер Камю или Исайя Берлин, пытались настаивать на разнице между социал-демократическими реформами для общего блага и партийными диктатурами, установленными во имя коллективистского мифа.
Когда „Архипелаг Гулаг“ был опубликован на французском языке, ежедневная коммунистическая газета „Юманите“ раскритиковала его, напомнив читателям, что, поскольку „все“ уже знают всё о Сталине, любой, кто вновь пишет об этом, может быть мотивирован лишь „антисоветизмом“. Но обвинение в „антисоветизме“ теряло свою силу. После советского вторжения в Прагу, а также после искажения Китаем новостей о Культурной революции, фундаментальное осуждение Солженицыным всего коммунистического проекта звучало правдоподобно, даже, возможно, особенно для бывших сочувствующих».
Всегда буду превозносить книгу Тони Джадта «Postwar: A History of Europe Since 1945» — настолько это прекрасный труд о послевоенной истории Европы. Всем рекомендую найти — купить или скачать — и прочитать. А вот кусочек оттуда про то, как публикация книги Солженицына повлияла на левых в Западной Европе.
«Если бы кто-то искал символический момент, когда „социал-демократическая“ эпоха в Европе была завершена (или, точнее, ощущение её значимости), тот момент, в котором самопонимание послевоенной Европы изменилось, то он бы нашёл его в Париже. 28 декабря 1973 года в печать вышла первое западное издании книги Александра Солженицына „Архипелаг ГУЛАГ“.
Рецензируя английский перевод книги в „Гардиан“, У. Л. Уэбб писал: „Жить сейчас и не знать эту работу — значит быть своего рода историческим дураком, упускающим важнейшую часть сознания эпохи“. Ирония, как признавал и сам Солженицын, заключалась в том, что главная мысль книги -(„реально существующий социализм — это варварское мошенничество, тоталитарная диктатура, опирающаяся на рабский труд и массовые убийства“), едва ли было новым.
Сам Солженицын уже писал об этом предмете, как и бесчисленные жертвы, выжившие, свидетели и учёные. „Архипелаг ГУЛАГ“ добавил сотни страниц подробностей и данных к более ранним свидетельствам, но по своему моральному рвению и эмоциональному влиянию он явно не был большим свидетельским свидетельством, чем „Крутой маршрут“ Евгении Гинзбург, опубликованном в 1967 году; „Воспоминания“ Маргарет Бубер-Нойманн об её жизни в советских и нацистских лагерях, впервые опубликованные на немецком языке в 1957 году; рассказ Вольфганга Леонхарда или даже более ранние разрушения советского мифа Виктора Сержа и Бориса Суварина.
Но дело бы в конкретном моменте публикации. Интеллектуальной критики коммунизма всегда было много; однако её влияние в течение многих десятилетий было ослаблено широко распространенным желанием в Западной Европе (и, как мы видели, в Восточной Европе в течение 1960-х годов) найти что-то хорошее, пусть даже и не идеальное, в той буре государственного социализма, которая прокатилась по большей части континента с тех пор, как он впервые обрушился на Россию в 1917 году.
„Антикоммунизм“, какими бы ни были его реальные или выдуманные мотивы, сталкивался с серьёзным препятствием: он бросал вызов истории и прогрессу, упускал из виду „большую картину“, отрицал исторические различия, связывая государство демократического всеобщего благоденствия с коллективистским проектом коммунизма.
Вот почему противники послевоенного консенсуса были настолько маргинализированы. Говорить (как это делал Хайек и другие), что ограничение рынка для общего блага было не только неэффективно, но и вело к крушению свобод. Даже противники коммунистической диктатуры, такие как Артур Кестлер, Раймон Арон, Альбер Камю или Исайя Берлин, пытались настаивать на разнице между социал-демократическими реформами для общего блага и партийными диктатурами, установленными во имя коллективистского мифа.
Когда „Архипелаг Гулаг“ был опубликован на французском языке, ежедневная коммунистическая газета „Юманите“ раскритиковала его, напомнив читателям, что, поскольку „все“ уже знают всё о Сталине, любой, кто вновь пишет об этом, может быть мотивирован лишь „антисоветизмом“. Но обвинение в „антисоветизме“ теряло свою силу. После советского вторжения в Прагу, а также после искажения Китаем новостей о Культурной революции, фундаментальное осуждение Солженицыным всего коммунистического проекта звучало правдоподобно, даже, возможно, особенно для бывших сочувствующих».
Forwarded from Мужчина, вы куда?
И вот про принца интересное от нашего автора и создателя канала Stuff and docs Егора Сенникова. Остаётся только гадать, какую работу по усмирению мужского эго Филипп проделывал все эти годы.
«Брак принца Филиппа с британской королевой Елизаветой II длится уже более 7 десятилетий, а сам принц воспринимается как одна из опор британской монархии — человек-символ, человек-скала. Но так было не всегда. Прежде всего, ему пришлось преодолеть скептическое отношение к себе королевской семьи — родственники Елизаветы за глаза называли принца «найдёнышем» (Филипп — сын наследного принца Андрея Греческого, которому пришлось с семьёй бежать из Греции после восстания в сентябре 1922 года). Родители Елизаветы были настолько против этого брака, что даже разлучили молодых людей, надеясь, что чувства пройдут. Этого не произошло. Но дальше ему тоже было непросто — после брака он не смог дать своей жене свою родовую фамилию (Маунтбеттен), так как королевская семья отдельным указом запретила делать это, сохранив за Елизаветой фамилию Виндзор. Это так взбесило принца, что он даже сказал, что «он — не более, чем амёба, которая даже не может дать свою фамилию своим детям».
Принц Филипп надеялся, что он сможет продолжить свою карьеру морского офицера, но и это ему не удалось — отец Елизаветы король Георг VI скончался в 1952 году и молодой королеве пришлось взвалить на себя монаршие обязанности. Ему пришлось искать свою роль. Как принцу-консорту ему не приходилось рассчитывать на политическое будущее в качестве монарха (он не может стать королём). Отношения с королевой в первое десятилетие её царствования были непростыми — поговаривали даже о том, что возможен развод. Но все трудности были преодолены, принц Филипп смог подавить свои чувства и научился блестяще выполнять свои обязанности, сопровождая королеву всегда и везде. Он годами покровительствовал множеству организаций, которые занимаются поддержкой спорта (принц обожает играть в поло), образования, охраны окружающей среды».
«Брак принца Филиппа с британской королевой Елизаветой II длится уже более 7 десятилетий, а сам принц воспринимается как одна из опор британской монархии — человек-символ, человек-скала. Но так было не всегда. Прежде всего, ему пришлось преодолеть скептическое отношение к себе королевской семьи — родственники Елизаветы за глаза называли принца «найдёнышем» (Филипп — сын наследного принца Андрея Греческого, которому пришлось с семьёй бежать из Греции после восстания в сентябре 1922 года). Родители Елизаветы были настолько против этого брака, что даже разлучили молодых людей, надеясь, что чувства пройдут. Этого не произошло. Но дальше ему тоже было непросто — после брака он не смог дать своей жене свою родовую фамилию (Маунтбеттен), так как королевская семья отдельным указом запретила делать это, сохранив за Елизаветой фамилию Виндзор. Это так взбесило принца, что он даже сказал, что «он — не более, чем амёба, которая даже не может дать свою фамилию своим детям».
Принц Филипп надеялся, что он сможет продолжить свою карьеру морского офицера, но и это ему не удалось — отец Елизаветы король Георг VI скончался в 1952 году и молодой королеве пришлось взвалить на себя монаршие обязанности. Ему пришлось искать свою роль. Как принцу-консорту ему не приходилось рассчитывать на политическое будущее в качестве монарха (он не может стать королём). Отношения с королевой в первое десятилетие её царствования были непростыми — поговаривали даже о том, что возможен развод. Но все трудности были преодолены, принц Филипп смог подавить свои чувства и научился блестяще выполнять свои обязанности, сопровождая королеву всегда и везде. Он годами покровительствовал множеству организаций, которые занимаются поддержкой спорта (принц обожает играть в поло), образования, охраны окружающей среды».
Forwarded from домики
Современные маяки редко бывают уникальными, но вот исключение: маяк в деревушке Пунта-дель-Идальго на Тенерифе. Известно, что строительство завершили в 1994 году, но в целом информации очень мало. Буду признательна, если кто-нибудь подскажет имя архитектора.
UPD: архитектора зовут Рамиро Родригес-Борладо
UPD: архитектора зовут Рамиро Родригес-Борладо
Про эпидемии в России и отношения с властями
«Эпидемии заразных болезней в Поволжье, как и во всей остальной России, были в первую очередь предметом озабоченности власти. Показательна в этом отношении холерная эпидемия 1892–1893 годов, которой продолжился общероссийский кризис, начатый непосредственно ей предшествовавшим великим голодом. Как показывают недавние исследования, российское правительство готовилось к встрече с опасностью. Однако современники были твердо убеждены в том, что для помощи населению ничего не делается и что „нерадивое правительство разваливает страну“.
Это мнение разделяли и профессиональные медики. Их отношения с государственной властью традиционно были проблематичными: с одной стороны, врачи в России, в особенности до образования земств, были наемными служащими государства, с другой, в силу своего социального происхождения, материалистического образования, тяжелых условий работы, профессиональные медики являлись одной из наиболее радикально настроенных групп.
Кризис 1890-х старый конфликт между государственной властью и врачами проявил в полной мере. С началом голода врачи предупреждали: его прямым следствием станет резкий всплеск заразных заболеваний. Упрекая правительство в бездеятельности, они одновременно заявляли о своей готовности любой ценой противостоять надвигающейся угрозе.
Так, профессор медицинского факультета Казанского университета М. Я. Капустин утверждал, что оказание помощи голодающим не должно быть делом только чиновников, самую важную роль в этом деле призваны сыграть врачи. В Симбирской губернии земский уездный врач А. П. Воскресенский лично предпринял меры по организации продовольственной помощи нуждающимся. В Саратове в августе 1891 года санитарным обществом при деятельном участии И. И. Моллесона была создана продовольственная комиссия для помощи голодающим. То же было сделано и в Самаре.
В докладе собравшегося 25 июня 1892 года экстренного съезда врачей и представителей земств Саратовской губернии по вопросу борьбы с холерой уже в первых словах прозвучала резкая самокритика или, скорее, завуалированная критика в адрес властей: „Эпидемия, несмотря на двухлетнее пребывание ее в соседней с нами Персии, и ныне застала нас, как и во все предшествующие свои нашествия, врасплох, почему и борьба с нею начата уже поздно“ . Кстати, второе заседание съезда, намеченное на утро 28 июня, не состоялось, поскольку в городе начались уличные беспорядки в связи с холерой.
В годы первой русской революции критика государственной власти со стороны земских врачей стала еще более резкой. На общероссийском уровне органом политической оппозиции стали Пироговские съезды, на местном — региональные съезды земских врачей. Например, в постановляющей части губернского совещания врачей и представителей земств, городов и других учреждений Самарской губернии по вопросу о борьбе с холерой в марте 1905 года неудача в этом деле ставилась в прямую связь с „общими ненормальными гражданско-правовыми условиями и нормами русского населения“, бесправием личности, отсутствием „свободы печати, собраний, союзов“, с „разорительной войной“ и бюрократическим произволом.
Судя по сообщениям местной печати, противостояние врачей, как представителей либеральной земской интеллигенции, и власти принимало подчас очень острые формы. В особенности полиция, подозревая врачей в революционной агитации, чинила им всяческие препятствия в сельской местности, иногда даже арестовывала врачебно-санитарные отряды. В августе 1907 года такой случай был в селе Подъем Самарской губернии: там пьяный полицейский урядник попытался расправиться над членами противоэпидемического отряда — студентом-медиком и санитаркой. В биографиях многих земских врачей той эпохи находим случаи открытого неповиновения царским властям, и как следствие, — обыски, высылки, аресты».
«Эпидемии заразных болезней в Поволжье, как и во всей остальной России, были в первую очередь предметом озабоченности власти. Показательна в этом отношении холерная эпидемия 1892–1893 годов, которой продолжился общероссийский кризис, начатый непосредственно ей предшествовавшим великим голодом. Как показывают недавние исследования, российское правительство готовилось к встрече с опасностью. Однако современники были твердо убеждены в том, что для помощи населению ничего не делается и что „нерадивое правительство разваливает страну“.
Это мнение разделяли и профессиональные медики. Их отношения с государственной властью традиционно были проблематичными: с одной стороны, врачи в России, в особенности до образования земств, были наемными служащими государства, с другой, в силу своего социального происхождения, материалистического образования, тяжелых условий работы, профессиональные медики являлись одной из наиболее радикально настроенных групп.
Кризис 1890-х старый конфликт между государственной властью и врачами проявил в полной мере. С началом голода врачи предупреждали: его прямым следствием станет резкий всплеск заразных заболеваний. Упрекая правительство в бездеятельности, они одновременно заявляли о своей готовности любой ценой противостоять надвигающейся угрозе.
Так, профессор медицинского факультета Казанского университета М. Я. Капустин утверждал, что оказание помощи голодающим не должно быть делом только чиновников, самую важную роль в этом деле призваны сыграть врачи. В Симбирской губернии земский уездный врач А. П. Воскресенский лично предпринял меры по организации продовольственной помощи нуждающимся. В Саратове в августе 1891 года санитарным обществом при деятельном участии И. И. Моллесона была создана продовольственная комиссия для помощи голодающим. То же было сделано и в Самаре.
В докладе собравшегося 25 июня 1892 года экстренного съезда врачей и представителей земств Саратовской губернии по вопросу борьбы с холерой уже в первых словах прозвучала резкая самокритика или, скорее, завуалированная критика в адрес властей: „Эпидемия, несмотря на двухлетнее пребывание ее в соседней с нами Персии, и ныне застала нас, как и во все предшествующие свои нашествия, врасплох, почему и борьба с нею начата уже поздно“ . Кстати, второе заседание съезда, намеченное на утро 28 июня, не состоялось, поскольку в городе начались уличные беспорядки в связи с холерой.
В годы первой русской революции критика государственной власти со стороны земских врачей стала еще более резкой. На общероссийском уровне органом политической оппозиции стали Пироговские съезды, на местном — региональные съезды земских врачей. Например, в постановляющей части губернского совещания врачей и представителей земств, городов и других учреждений Самарской губернии по вопросу о борьбе с холерой в марте 1905 года неудача в этом деле ставилась в прямую связь с „общими ненормальными гражданско-правовыми условиями и нормами русского населения“, бесправием личности, отсутствием „свободы печати, собраний, союзов“, с „разорительной войной“ и бюрократическим произволом.
Судя по сообщениям местной печати, противостояние врачей, как представителей либеральной земской интеллигенции, и власти принимало подчас очень острые формы. В особенности полиция, подозревая врачей в революционной агитации, чинила им всяческие препятствия в сельской местности, иногда даже арестовывала врачебно-санитарные отряды. В августе 1907 года такой случай был в селе Подъем Самарской губернии: там пьяный полицейский урядник попытался расправиться над членами противоэпидемического отряда — студентом-медиком и санитаркой. В биографиях многих земских врачей той эпохи находим случаи открытого неповиновения царским властям, и как следствие, — обыски, высылки, аресты».
Forwarded from Заметки о видимом
Мой разговор с Чарльзом Бернеттом состоялся почти что год назад, но я даже рад, что вышел он только теперь. Режиссёр великого «Забойщика овец», один из первых black filmmakers, чьё кино разглядели фестивали. Автор, на протяжении почти полувека последовательно работающий с репрезентацией чернокожих жителей США в кино и создавший своей фильмографией энциклопедию той самой жизни, которая matters вопреки самым громким несогласным голосам.
https://seance.ru/articles/charles-burnett-interview/
https://seance.ru/articles/charles-burnett-interview/
Журнал «Сеанс»
«Мы не узнавали самих себя в голливудском кино» — Разговор с Чарльзом Бернеттом
Что смотреть не вместо «Унесенных ветром», но вместе с ними? В нашем портфеле давно томится интервью с классиком «черного кино», режиссером Чарльзом Бернеттом, и сейчас, наверно, лучший момент его прочитать, а затем познакомиться с работами этого автора —…