Дальше у Аросева начались большие проблемы, потому что Аросев был человеком уже немного устаревшим - это был такой сталинист-западник, совмещавший сталинизм с космополитизмом и искренним восхищением перед Западным миром. В середине 1930-х с такими взглядами жить было сложно, тем более что у Аросева не было никакого большого покровителя.
Кроме того, женой Аросева была чехословацкая балерина еврейского происхождения Гертруда Фройнд. У нее было советское гражданство, но из-за того, что она часто навещала мать в Праге, к Аросеву начали относиться настороженно. Начиная с 1935 года, Гертруде закрыли выезд из СССР (Аросеву пока выезжать еще разрешали) и постоянно отказывали в этом праве (несмотря на то, что Аросев писал Ежову письма из Парижа, прося о помощи; с Ежовым он был знаком со времен Гражданской).По словам дочери Аросева, Ольги Александровны, подозрения относительно Гертруды вызвала в партийных кругах разница в возрасте между супругами — мол, неужели она перебралась в Москву из-за любви к толстоватому интеллигенту?
В 1936 году, после очередного отказа, Аросев написал письму Сталину, которое заканчивалось такой фразой:
"Когда некоторые товарищи говорят, что вот, дескать, жена часто ездит за границу..., то тут... отзвук того раболепия перед заграницей, против которого мы боремся. Почему, в самом деле, не говорят тоном упрека: ах, дескать, как вы часто в Калугу ездите! На самом же деле мы, наша страна, и выше, и лучше, и чище, и пускай европейцы и американцы между собою развивают зависть по поводу того, что кто-то поехал в СССР".
В 1937 году все началось как обычно - с ареста одного и не очень значимого сотрудника. Весной и летом нарастал вал постоянных арестов в организации, жалоб со всех сторон и от всех возможных общество, обысков и критика в прессе.
"Как раз в это время у Аросева, по воспоминаниям его дочери, внезапно появилось много свободного времени. Телефон больше не звонил, и задания от высшего партийного руководства поступать перестали. Незадолго до ареста, последовавшего в июле 1937 года, взволнованный Аросев позвонил Вячеславу Молотову (средняя дочь Александра Яковлевича, Елена, стала свидетельницей этого разговора): «Вяча, прошу тебя сказать, что мне делать?» Дважды Молотов бросал трубку — дважды Аросев звонил снова. В конце концов он услышал ответ: «Устраивай детей». Гораздо позднее, в начале 1970-х годов, Молотов на вопрос, почему его «очень близкий товарищ» был репрессирован, отозвался незнанием: «Он мог повиниться только в одном: где-нибудь какую-нибудь либеральную фразу бросил... Мог за бабой какой-нибудь, а та... Шла борьба»."
Аросева расстреляли в 1938 году вместе с Антоновым-Овсеенко, ВОКС три года был без руководителя (директор был, но в статусе и.о.), а после этого был низведен до придатка МИДа. В прессе и лексиконе появилось слово "аросевщина", немало сотрудников МИДа пострадали за некое следование линии Аросева, кого-то посадили еще и за троцкизм. Кроме того, был арестован и родной брат Александра Аросева - Авив Аросев, который был издательским работником, автор ряда книг о планировании в издательском деле, выпущенных Госсоцэкономиздатом в 1931-1935 гг. Авив оказался в том же тюремном эшелоне, в котором этапировался в лагерь Осип Мандельштам, но Авив не доехал до "Второй речки" - 29 сентября 1938 года на станции Урульча он был выгружен и сдан в качестве тяжело больного.
В 1958 ВОКС переформатировали в одну из рядовых советских организации по связям с заграницей - Союз Советских обществ дружбы.
Кроме того, женой Аросева была чехословацкая балерина еврейского происхождения Гертруда Фройнд. У нее было советское гражданство, но из-за того, что она часто навещала мать в Праге, к Аросеву начали относиться настороженно. Начиная с 1935 года, Гертруде закрыли выезд из СССР (Аросеву пока выезжать еще разрешали) и постоянно отказывали в этом праве (несмотря на то, что Аросев писал Ежову письма из Парижа, прося о помощи; с Ежовым он был знаком со времен Гражданской).По словам дочери Аросева, Ольги Александровны, подозрения относительно Гертруды вызвала в партийных кругах разница в возрасте между супругами — мол, неужели она перебралась в Москву из-за любви к толстоватому интеллигенту?
В 1936 году, после очередного отказа, Аросев написал письму Сталину, которое заканчивалось такой фразой:
"Когда некоторые товарищи говорят, что вот, дескать, жена часто ездит за границу..., то тут... отзвук того раболепия перед заграницей, против которого мы боремся. Почему, в самом деле, не говорят тоном упрека: ах, дескать, как вы часто в Калугу ездите! На самом же деле мы, наша страна, и выше, и лучше, и чище, и пускай европейцы и американцы между собою развивают зависть по поводу того, что кто-то поехал в СССР".
В 1937 году все началось как обычно - с ареста одного и не очень значимого сотрудника. Весной и летом нарастал вал постоянных арестов в организации, жалоб со всех сторон и от всех возможных общество, обысков и критика в прессе.
"Как раз в это время у Аросева, по воспоминаниям его дочери, внезапно появилось много свободного времени. Телефон больше не звонил, и задания от высшего партийного руководства поступать перестали. Незадолго до ареста, последовавшего в июле 1937 года, взволнованный Аросев позвонил Вячеславу Молотову (средняя дочь Александра Яковлевича, Елена, стала свидетельницей этого разговора): «Вяча, прошу тебя сказать, что мне делать?» Дважды Молотов бросал трубку — дважды Аросев звонил снова. В конце концов он услышал ответ: «Устраивай детей». Гораздо позднее, в начале 1970-х годов, Молотов на вопрос, почему его «очень близкий товарищ» был репрессирован, отозвался незнанием: «Он мог повиниться только в одном: где-нибудь какую-нибудь либеральную фразу бросил... Мог за бабой какой-нибудь, а та... Шла борьба»."
Аросева расстреляли в 1938 году вместе с Антоновым-Овсеенко, ВОКС три года был без руководителя (директор был, но в статусе и.о.), а после этого был низведен до придатка МИДа. В прессе и лексиконе появилось слово "аросевщина", немало сотрудников МИДа пострадали за некое следование линии Аросева, кого-то посадили еще и за троцкизм. Кроме того, был арестован и родной брат Александра Аросева - Авив Аросев, который был издательским работником, автор ряда книг о планировании в издательском деле, выпущенных Госсоцэкономиздатом в 1931-1935 гг. Авив оказался в том же тюремном эшелоне, в котором этапировался в лагерь Осип Мандельштам, но Авив не доехал до "Второй речки" - 29 сентября 1938 года на станции Урульча он был выгружен и сдан в качестве тяжело больного.
В 1958 ВОКС переформатировали в одну из рядовых советских организации по связям с заграницей - Союз Советских обществ дружбы.
Про важность политического пиара и показуху
"Свой «демократизм» Керенский подчеркивал и хорошо рассчитанными жестами. Например, прибыв в Министерство юстиции в качестве нового главы ведомства, он пожал руку старшему швейцару, а затем обратился к низшим служащим и просил их немедленно организоваться в целях дружной работы и обеспечения их политических и профессиональных интересов. Керенский даже заявил: «Впредь никто не должен быть назначаем на какую-либо должность без вашего общего на то согласия». Не только бюрократическая элита, но и низшие служащие государственного аппарата должны были влиять на политику ведомства, и в этом министр обещал им свою поддержку.
По распоряжению Керенского во всех помещениях министерства были спешно сняты портреты бывшего императора и императрицы, наследника и великих князей. Всем чинам ведомства предлагалось снять с себя украшения, ордена, ленты и прочие знаки отличия. Информация об этом распоряжении спешно передавалась в печать; можно предположить, что сотрудники министра осознавали политическое значение подобных действий. Вряд ли было случайностью и то обстоятельство, что среди свидетелей прибытия нового министра в ведомство оказалось несколько журналистов – очевидно, они были предупреждены заранее о том, что популярный министр сделает несколько эффектных заявлений, которых так ждали читатели их газет.
Иногда то предпочтение, которое министр юстиции демонстративно оказывал низшим служащим Министерства юстиции, расстраивало других чинов ведомства. Современница, описывая приезд Керенского в Москву в начале марта, отмечала, что «простыми» манерами он очаровал разные группы своих слушателей. Вместе с тем она писала: «Обижены на него только судьи. В самом деле! Министр жал руки курьерам, а судьям не оказал никакого поощрения…» Можно предположить, что выбор Керенского определялся не желанием намеренно принизить роль судей, а политическим расчетом: обмен рукопожатиями с судьями не принес бы Керенскому никаких политических дивидендов, между тем как еще непривычное «демократическое» приветствие курьеров привлекало журналистов и их читателей, такой жест способствовал укреплению авторитета министра-гражданина. (Возможно также, что причиной обиды судей было явное предпочтение, которое Керенский оказывал адвокатам – своим давним коллегам.)
И в других ситуациях министр особое внимание уделял общению с «низшими чинами» и, подобно политикам различных стран, пожимал руки множеству людей. Иногда процесс рукопожатий затягивался надолго. Брешко-Брешковская вспоминала, что при посещении Ревеля Керенский три часа подряд, без перерыва, пожимал руки матросам. Безусловно, встречи такого рода с восторженными и крепкими солдатами и матросами оказались серьезным испытанием для здоровья министра: у него начала болеть правая рука, какое-то время он носил ее на перевязи, затем стал закладывать руку за отворот куртки. Но и после этого Керенский не прекратил обмениваться рукопожатиями (иногда он использовал для этого левую руку). Так, в конце мая в Москве он произвел в офицеры пять сотен юнкеров, при этом каждому из них пожал руку[407].
Рукопожатия входили в моду, и даже некоторые генералы, пытаясь завоевать расположение революционных масс, следовали примеру министра-демократа и пожимали руки, причем и солдатам, стоящим в почетном карауле.
Для поддержания образа министра-демократа необходимо было постоянно общаться с «демократическими слоями». На эту сторону политической деятельности Керенского указывали его сторонники: «Он весь – в кипучем живом общении с демократией; без этой ежедневной освежающей “ванны” мускулы его мозга и кровообращение его воли могли бы стать вялыми. И чувствуется со стороны, что он и сам это знает».
"Свой «демократизм» Керенский подчеркивал и хорошо рассчитанными жестами. Например, прибыв в Министерство юстиции в качестве нового главы ведомства, он пожал руку старшему швейцару, а затем обратился к низшим служащим и просил их немедленно организоваться в целях дружной работы и обеспечения их политических и профессиональных интересов. Керенский даже заявил: «Впредь никто не должен быть назначаем на какую-либо должность без вашего общего на то согласия». Не только бюрократическая элита, но и низшие служащие государственного аппарата должны были влиять на политику ведомства, и в этом министр обещал им свою поддержку.
По распоряжению Керенского во всех помещениях министерства были спешно сняты портреты бывшего императора и императрицы, наследника и великих князей. Всем чинам ведомства предлагалось снять с себя украшения, ордена, ленты и прочие знаки отличия. Информация об этом распоряжении спешно передавалась в печать; можно предположить, что сотрудники министра осознавали политическое значение подобных действий. Вряд ли было случайностью и то обстоятельство, что среди свидетелей прибытия нового министра в ведомство оказалось несколько журналистов – очевидно, они были предупреждены заранее о том, что популярный министр сделает несколько эффектных заявлений, которых так ждали читатели их газет.
Иногда то предпочтение, которое министр юстиции демонстративно оказывал низшим служащим Министерства юстиции, расстраивало других чинов ведомства. Современница, описывая приезд Керенского в Москву в начале марта, отмечала, что «простыми» манерами он очаровал разные группы своих слушателей. Вместе с тем она писала: «Обижены на него только судьи. В самом деле! Министр жал руки курьерам, а судьям не оказал никакого поощрения…» Можно предположить, что выбор Керенского определялся не желанием намеренно принизить роль судей, а политическим расчетом: обмен рукопожатиями с судьями не принес бы Керенскому никаких политических дивидендов, между тем как еще непривычное «демократическое» приветствие курьеров привлекало журналистов и их читателей, такой жест способствовал укреплению авторитета министра-гражданина. (Возможно также, что причиной обиды судей было явное предпочтение, которое Керенский оказывал адвокатам – своим давним коллегам.)
И в других ситуациях министр особое внимание уделял общению с «низшими чинами» и, подобно политикам различных стран, пожимал руки множеству людей. Иногда процесс рукопожатий затягивался надолго. Брешко-Брешковская вспоминала, что при посещении Ревеля Керенский три часа подряд, без перерыва, пожимал руки матросам. Безусловно, встречи такого рода с восторженными и крепкими солдатами и матросами оказались серьезным испытанием для здоровья министра: у него начала болеть правая рука, какое-то время он носил ее на перевязи, затем стал закладывать руку за отворот куртки. Но и после этого Керенский не прекратил обмениваться рукопожатиями (иногда он использовал для этого левую руку). Так, в конце мая в Москве он произвел в офицеры пять сотен юнкеров, при этом каждому из них пожал руку[407].
Рукопожатия входили в моду, и даже некоторые генералы, пытаясь завоевать расположение революционных масс, следовали примеру министра-демократа и пожимали руки, причем и солдатам, стоящим в почетном карауле.
Для поддержания образа министра-демократа необходимо было постоянно общаться с «демократическими слоями». На эту сторону политической деятельности Керенского указывали его сторонники: «Он весь – в кипучем живом общении с демократией; без этой ежедневной освежающей “ванны” мускулы его мозга и кровообращение его воли могли бы стать вялыми. И чувствуется со стороны, что он и сам это знает».
Демократического вождя должны были отличать «необычайная простота и доступность», и министр не уставал их демонстрировать. Корреспондент провинциальной газеты с умилением сообщал: «С ним “не церемонятся”, – и он, в свою очередь, со всеми запросто. Принимает Керенский всех… нередко в 2 часа ночи какой-нибудь митинг выражает страстное желание послушать Керенского, – звонят по телефону, – и министр, увлекаемый своим роком, появляется на эстраде и говорит… Роком – потому что есть что-то роковое в этой взаимной тяге демократии и “ее министра-гражданина”».
Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные, приводимые в советских хрестоматиях, описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина. Один солдат писал: «Я, сельский народный учитель, был у министра. Он меня встретил – садитесь, товарищ. Было ли, чтобы министр звал простого солдата товарищем? Этот министр – Керенский. Он сделал великое дело не только для русских. Оно далеко выйдет за пределы нашего отечества и опередит весь мир»"
Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные, приводимые в советских хрестоматиях, описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина. Один солдат писал: «Я, сельский народный учитель, был у министра. Он меня встретил – садитесь, товарищ. Было ли, чтобы министр звал простого солдата товарищем? Этот министр – Керенский. Он сделал великое дело не только для русских. Оно далеко выйдет за пределы нашего отечества и опередит весь мир»"
Про деньги
""Без денег у Вагнера было плохое настроение, а в плохом настроении он не мог создавать великие произведения. «Я иначе устроен, у меня чувствительные нервы, мне нужны красота, блеск, свет! Мир обязан предоставить мне все, в чем я нуждаюсь. Я не могу прожить на жалкой должности органиста, как Ваш любимый Бах!» — сказал он как-то одной даме.
Или в письме Ференцу Листу он выдает: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы “заработать” в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо этого, я создан не для того, чтобы “зарабатывать” 60 000 франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. “Заработать” я вообще не могу: “зарабатывать” не мое дело, а дело моих почитателей — давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное»."
""Без денег у Вагнера было плохое настроение, а в плохом настроении он не мог создавать великие произведения. «Я иначе устроен, у меня чувствительные нервы, мне нужны красота, блеск, свет! Мир обязан предоставить мне все, в чем я нуждаюсь. Я не могу прожить на жалкой должности органиста, как Ваш любимый Бах!» — сказал он как-то одной даме.
Или в письме Ференцу Листу он выдает: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы “заработать” в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо этого, я создан не для того, чтобы “зарабатывать” 60 000 франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. “Заработать” я вообще не могу: “зарабатывать” не мое дело, а дело моих почитателей — давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное»."
Про хитрость и музыку
"Единственным голосом несогласия с нацистским режимом среди немецких композиторов был Карл Амадеус Хартман, у которого были связи с антинацистским сопротивлением, какое бы оно ни было, и который зашифровывал в своей музыке оппозиционные идеи. У его оркестровой партитуры Miserae было краткое посвящение: “Моим друзьям, сотни которых умерли… Дахау-1933/1934”. Историки давно удостоили Хартмана звания “хорошего немецкого” композитора, стойко державшего оборону против нацификации. Но даже этот случай выглядит несколько неоднозначно при близком рассмотрении. Как пишет в своем подробнейшем труде о немецкой музыке эпохи нацизма Майкл Катер, у Хартмана была возможность жить за счет состояния своего тестя, заработанного на шарикоподшипниках. И на премьере Miserae в Праге в 1935 году посвящение Дахау увидел только дирижер Герман Шерхен. Публика о нем ничего не знала. Антинацистские убеждения Хартмана были также неочевидны и для мюнхенских тайных агентов партии, которые отметили в своем донесении, что он отдал им при встрече нацистское приветствие.
Только в муссолиниевской Италии – в заведомо менее репрессивной, чем гитлеровская Германия, среде – одному из композиторов удалось недвусмысленно заявить публичный протест против тоталитарного правительства в музыкальной форме. Луиджи Даллапиккола, который нашел свой стиль в синтезе неоклассицизма Стравинского и диссонансного языка Шенберга, был, как и многие другие впечатлительные художники довоенной поры, сначала возбужден псевдогероическими позами Муссолини. В самом деле, Даллапиккола верил в фашизм так истово, что “иногда раздражал нас, своих друзей”, как рассказал его коллега Гоффредо Петрасси историку Харви Захсу. Затем, когда в 1930-е сформировалась итало-германская политическая коалиция, Даллапиккола, жена которого была еврейкой, потерял веру в Муссолини, и, в отличие от многих других, его разочарование лежит на поверхности его музыки. Его Canti di prigionia, или “Песни узников” (1938–1941), – кантата призрачной, тайной красоты использует слова Марии Стюарт, Боэция и Савонаролы, чтобы представить всех тех, кто оказался в тюрьме за откровенность или просто за то, что был самим собой: “Я молю вас дать мне свободу… Счастлив тот, кто разрывает оковы тяжелой земли… Мир может давить, враги могут атаковать, я не боюсь ничего”. Даллапиккола нашел первую из этих молитв в книге Стефана Цвейга, бывшего либреттиста Штрауса. Через два месяца после премьеры Canti di prigionia Цвейг, который больше не видел надежд среди сгущающегося мрака, совершил в Бразилии самоубийство.
У атонализма и других современных направлений в нацистской Германии была интересная судьба. Когда в Дюссельдорфе в мае 1938-го открылась выставка “Дегенеративная музыка”, ее организатор Ганс Северус Циглер постановил, что атональные сочинения – это “порождение еврейского духа” Шенберга. Тем не менее, как отмечает Майкл Катер, комиссия под руководством Штрауса заявила, что “Имперская палата музыки не может запретить работы атонального характера, так как выносить приговор таким произведением – дело публики”. В итоге выставка Циглера была плохо принята даже в официальных кругах. Конфузом стало то, что в список дегенератов оказался включен Стравинский, и немецкое Министерство внешней политики оправдывалось в полуизвиняющемся тоне. (Стравинский, еще не приобретший либеральных взглядов, которыми он хвастался в Америке, в 1933 году ворчал, что им несправедливо пренебрегают в новой Германии, несмотря на его “отрицательное отношение к коммунизму и иудаизму… если не сказать сильнее”.) Штраус особенно язвительно прокомментировал идею “Дегенеративной музыки”: в беседе с Циглером он спросил “c полугорьким, полузлорадным” смешком, почему декадентские оперетты Франца Легара и его собственная “подлинно атональная” “Саломея” были проигнорированы. Они нравились Гитлеру.
"Единственным голосом несогласия с нацистским режимом среди немецких композиторов был Карл Амадеус Хартман, у которого были связи с антинацистским сопротивлением, какое бы оно ни было, и который зашифровывал в своей музыке оппозиционные идеи. У его оркестровой партитуры Miserae было краткое посвящение: “Моим друзьям, сотни которых умерли… Дахау-1933/1934”. Историки давно удостоили Хартмана звания “хорошего немецкого” композитора, стойко державшего оборону против нацификации. Но даже этот случай выглядит несколько неоднозначно при близком рассмотрении. Как пишет в своем подробнейшем труде о немецкой музыке эпохи нацизма Майкл Катер, у Хартмана была возможность жить за счет состояния своего тестя, заработанного на шарикоподшипниках. И на премьере Miserae в Праге в 1935 году посвящение Дахау увидел только дирижер Герман Шерхен. Публика о нем ничего не знала. Антинацистские убеждения Хартмана были также неочевидны и для мюнхенских тайных агентов партии, которые отметили в своем донесении, что он отдал им при встрече нацистское приветствие.
Только в муссолиниевской Италии – в заведомо менее репрессивной, чем гитлеровская Германия, среде – одному из композиторов удалось недвусмысленно заявить публичный протест против тоталитарного правительства в музыкальной форме. Луиджи Даллапиккола, который нашел свой стиль в синтезе неоклассицизма Стравинского и диссонансного языка Шенберга, был, как и многие другие впечатлительные художники довоенной поры, сначала возбужден псевдогероическими позами Муссолини. В самом деле, Даллапиккола верил в фашизм так истово, что “иногда раздражал нас, своих друзей”, как рассказал его коллега Гоффредо Петрасси историку Харви Захсу. Затем, когда в 1930-е сформировалась итало-германская политическая коалиция, Даллапиккола, жена которого была еврейкой, потерял веру в Муссолини, и, в отличие от многих других, его разочарование лежит на поверхности его музыки. Его Canti di prigionia, или “Песни узников” (1938–1941), – кантата призрачной, тайной красоты использует слова Марии Стюарт, Боэция и Савонаролы, чтобы представить всех тех, кто оказался в тюрьме за откровенность или просто за то, что был самим собой: “Я молю вас дать мне свободу… Счастлив тот, кто разрывает оковы тяжелой земли… Мир может давить, враги могут атаковать, я не боюсь ничего”. Даллапиккола нашел первую из этих молитв в книге Стефана Цвейга, бывшего либреттиста Штрауса. Через два месяца после премьеры Canti di prigionia Цвейг, который больше не видел надежд среди сгущающегося мрака, совершил в Бразилии самоубийство.
У атонализма и других современных направлений в нацистской Германии была интересная судьба. Когда в Дюссельдорфе в мае 1938-го открылась выставка “Дегенеративная музыка”, ее организатор Ганс Северус Циглер постановил, что атональные сочинения – это “порождение еврейского духа” Шенберга. Тем не менее, как отмечает Майкл Катер, комиссия под руководством Штрауса заявила, что “Имперская палата музыки не может запретить работы атонального характера, так как выносить приговор таким произведением – дело публики”. В итоге выставка Циглера была плохо принята даже в официальных кругах. Конфузом стало то, что в список дегенератов оказался включен Стравинский, и немецкое Министерство внешней политики оправдывалось в полуизвиняющемся тоне. (Стравинский, еще не приобретший либеральных взглядов, которыми он хвастался в Америке, в 1933 году ворчал, что им несправедливо пренебрегают в новой Германии, несмотря на его “отрицательное отношение к коммунизму и иудаизму… если не сказать сильнее”.) Штраус особенно язвительно прокомментировал идею “Дегенеративной музыки”: в беседе с Циглером он спросил “c полугорьким, полузлорадным” смешком, почему декадентские оперетты Франца Легара и его собственная “подлинно атональная” “Саломея” были проигнорированы. Они нравились Гитлеру.
Как оказалось, к атональной и додекафонной музыке относились терпимо, если композитор выбирал правильную идеологическую позицию. Когда Герберт Геригк – музыковед, возглавлявший музыкальный отдел идеологического управления Альфреда Розенберга и без устали трудившийся над выявлением всех музыкальных евреев – в 1934 году рассматривал дело Арнольда Шенберга, он пришел к ошеломляющему выводу: “Даже так называемая атональность может рождать стоящее искусство, если ее создатель изобретателен и безукоризнен с расовой и политической точек зрения”.
Ученики Шенберга Винфрид Циллиг и Пауль фон Кленау во времена нацизма писали в додекафонной технике, смягчая ее воздействие тональным материалом. Циллиг в опере “Жертва” использовал ряд, состоящий из мажорных и минорных трезвучий, как в “Лулу” Берга. Консервативный датчанин Кленау объяснял технику своей оперы “Михаэль Кольхаас” следующим образом: “В опере не может появиться ни одной ноты, не произведенной из одного из семи лежащих в основе ее структуры додекафонных рядов… Музыка нашего времени нуждается в новой упорядочивающей регулярности, соответствующей этическому содержанию. Ориентированное на будущее искусство, уместное для национал-социалистического мира, требует этической общности взглядов и мастерства исполнения, которое избавлено от любой самовольной, индивидуалистичной деятельности в сфере звуков”."
Ученики Шенберга Винфрид Циллиг и Пауль фон Кленау во времена нацизма писали в додекафонной технике, смягчая ее воздействие тональным материалом. Циллиг в опере “Жертва” использовал ряд, состоящий из мажорных и минорных трезвучий, как в “Лулу” Берга. Консервативный датчанин Кленау объяснял технику своей оперы “Михаэль Кольхаас” следующим образом: “В опере не может появиться ни одной ноты, не произведенной из одного из семи лежащих в основе ее структуры додекафонных рядов… Музыка нашего времени нуждается в новой упорядочивающей регулярности, соответствующей этическому содержанию. Ориентированное на будущее искусство, уместное для национал-социалистического мира, требует этической общности взглядов и мастерства исполнения, которое избавлено от любой самовольной, индивидуалистичной деятельности в сфере звуков”."
Про терроризм, общество и образы правителей
"Можно утверждать, что отрицательный образ Александра II как старого трусливого тирана и сластолюбца, давно не занимающе- гося государственными делами, который фигурировал на страницах нелегальной литературы, не был изобретен революционерами.
В гипертрофированном виде они описали то, о чем говорили в обще- стве. Главное, что можно было поставить в вину императору как человеку, — его любовные похождения. Скандальный роман Александра II с Е.М. Долгоруковой, завершившийся заключением брака 6 июля 1880 года, немало способствовал подрыву его личного авторитета. Подданным казались неприличными не только сам морганатический брак, но и поспешность, с какой произошло это событие, — Алек- сандр II не выдержал положенного годичного траура. А.Н. Бенуа вспоминал, что такой «неделикатный» поступок казался невозможным для «нашего доброго и сердечного государя».
2 января 1881 года К.П. Победоносцев в письме к Е.Ф. Тютчевой писал: «Прости, Боже, этому человеку [Александру И. — Ю.С.] — он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего не от- личишь в нем, кроме Сарданапала. [...] Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности». Если обер-прокурор Синода искренне негодовал из-за нарушения нравственности, то недовольство бюрократии по большому счету вызывалось отнюдь не «аморальностью» ситуации, а влиянием на императора Е.М. Долгоруковой и ее окружения, приводившего к перераспределению власти.
Возмущение попранием нравственных принципов в совокупности с опасениями чрезмерного влияния морганатической жены на государя порождали порой гневные тирады. Предводитель петербургского дворянства А.А. Бобринский в ноябре 1880 года посвятил «madame Екатерине Третьей» несколько страниц своего дневника, приводя в качестве экспертного мнения отзывы «народа» и «третьего сословия»: «Как они себя позо- рят! [...] Мы все кутили, я сам был студентом, такие дела скрываются, а не выставляются напоказ». В этих наблюдениях А.А. Бобринского очевидно прежде всего его собственное негодование, справедливость которого он подчеркивал, ссылаясь на мнение «города».
Точно так же государственный секретарь Е.А. Перетц (полагавший, замечу, что с княгиней, «конечно, нужно [...] жить в ладу, но особенно ухаживать за нею никак не следует») записывал мнение простых «баб» о браке государя: «Батюшку-царя попутал леший, и теперь Бог оставил его».
Слухи о Е.М. Юрьевской проникали далеко за пределы столицы, мешаясь с другими известиями об императоре. В Полтавской губернии дворянин К.А. Чайковский, возмущенный требованием Статистического комитета сообщить о количестве земли в его имении, заявил в волостном правлении 10 февраля 1881 года: «Наш Государь женился на подданной и уехал за границу, а от нас требуют сведений, сколько у нас десятин». Землевладелец выступал против непопуляр- ной меры, которую не следует проводить и без того непозволительно ведущему себя монарху".
"Можно утверждать, что отрицательный образ Александра II как старого трусливого тирана и сластолюбца, давно не занимающе- гося государственными делами, который фигурировал на страницах нелегальной литературы, не был изобретен революционерами.
В гипертрофированном виде они описали то, о чем говорили в обще- стве. Главное, что можно было поставить в вину императору как человеку, — его любовные похождения. Скандальный роман Александра II с Е.М. Долгоруковой, завершившийся заключением брака 6 июля 1880 года, немало способствовал подрыву его личного авторитета. Подданным казались неприличными не только сам морганатический брак, но и поспешность, с какой произошло это событие, — Алек- сандр II не выдержал положенного годичного траура. А.Н. Бенуа вспоминал, что такой «неделикатный» поступок казался невозможным для «нашего доброго и сердечного государя».
2 января 1881 года К.П. Победоносцев в письме к Е.Ф. Тютчевой писал: «Прости, Боже, этому человеку [Александру И. — Ю.С.] — он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего не от- личишь в нем, кроме Сарданапала. [...] Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности». Если обер-прокурор Синода искренне негодовал из-за нарушения нравственности, то недовольство бюрократии по большому счету вызывалось отнюдь не «аморальностью» ситуации, а влиянием на императора Е.М. Долгоруковой и ее окружения, приводившего к перераспределению власти.
Возмущение попранием нравственных принципов в совокупности с опасениями чрезмерного влияния морганатической жены на государя порождали порой гневные тирады. Предводитель петербургского дворянства А.А. Бобринский в ноябре 1880 года посвятил «madame Екатерине Третьей» несколько страниц своего дневника, приводя в качестве экспертного мнения отзывы «народа» и «третьего сословия»: «Как они себя позо- рят! [...] Мы все кутили, я сам был студентом, такие дела скрываются, а не выставляются напоказ». В этих наблюдениях А.А. Бобринского очевидно прежде всего его собственное негодование, справедливость которого он подчеркивал, ссылаясь на мнение «города».
Точно так же государственный секретарь Е.А. Перетц (полагавший, замечу, что с княгиней, «конечно, нужно [...] жить в ладу, но особенно ухаживать за нею никак не следует») записывал мнение простых «баб» о браке государя: «Батюшку-царя попутал леший, и теперь Бог оставил его».
Слухи о Е.М. Юрьевской проникали далеко за пределы столицы, мешаясь с другими известиями об императоре. В Полтавской губернии дворянин К.А. Чайковский, возмущенный требованием Статистического комитета сообщить о количестве земли в его имении, заявил в волостном правлении 10 февраля 1881 года: «Наш Государь женился на подданной и уехал за границу, а от нас требуют сведений, сколько у нас десятин». Землевладелец выступал против непопуляр- ной меры, которую не следует проводить и без того непозволительно ведущему себя монарху".
Решил собрать первый в этом году сборник каналов, на которые я всем рекомендую подписаться. Все как всегда - рекламирую не за деньги, а за отличное и интересное содержание - если мне что-то нравится, то я считаю, что нужно сообщить об этом как можно большему количеству людей.
Но сначала напомню, что у моего канала есть фидбек-чат, где довольно активно идут дискуссии обо всем на свете - от проблем SJW-активистов и либертарианства до Первой Чеченской войны и фашизма. Заходите - @stuffandchat
Теперь к каналам
@cemeterystrawberry - канал "Кладбищенская земляника". Автор мне неизвестен, но очень интересно продолжает дело антрополога Сергея Мохова - рассказывает про кладбища, отношение к умершим, похоронные обряды и т.д.
@foreign_office - канал Foreign Office про политику, экономику, историю и все-все, что к этому относится.
@growthecon - очень интересный канал Даниила Шестакова про экономику и экономическую теорию. Я в таких вещах всегда себя ощущаю полным профаном, но читать умных людей, понимающих в этом - всегда интересно
@cap_tushin - Captain Tushin - канал известного уже и в широких кругах автора - про историю, экономику, политику и все ее сопутствующее. В общем, канал Ватоадмина - подписывайтесь
Но сначала напомню, что у моего канала есть фидбек-чат, где довольно активно идут дискуссии обо всем на свете - от проблем SJW-активистов и либертарианства до Первой Чеченской войны и фашизма. Заходите - @stuffandchat
Теперь к каналам
@cemeterystrawberry - канал "Кладбищенская земляника". Автор мне неизвестен, но очень интересно продолжает дело антрополога Сергея Мохова - рассказывает про кладбища, отношение к умершим, похоронные обряды и т.д.
@foreign_office - канал Foreign Office про политику, экономику, историю и все-все, что к этому относится.
@growthecon - очень интересный канал Даниила Шестакова про экономику и экономическую теорию. Я в таких вещах всегда себя ощущаю полным профаном, но читать умных людей, понимающих в этом - всегда интересно
@cap_tushin - Captain Tushin - канал известного уже и в широких кругах автора - про историю, экономику, политику и все ее сопутствующее. В общем, канал Ватоадмина - подписывайтесь
Про эмиграцию и русских эмигрантов
"Никакая география не может так ярко описать бегство и странствия, как описание перепадов в ценах и уровне жизни. Большинство русских эмигрантов попало в Германию из Ревеля, Варшавы или Константинополя не прямиком, а через Париж. Берлин был сборным пунктом для тех, у кого отняли имущество, местом выживания в охваченной кризисом Европе.
Одна из берлинских газет так описывает начало эмигрантского существования: «В течение первых двух-трех лет эти беженцы жили за счет своих вещей. Сначала они продавали меха, а так как в России каждый приличный человек обязательно имеет дорогую соболью шубу, то при продаже он свободно мог выручить за нее до 200 000, а иногда и до 300 000 марок. С такими деньгами можно было какое-то время продержаться. Когда деньги истощались, за мехами следовали серьги, драгоценные камни и кольца; по русскому обычаю женщинам дарят украшения по любому поводу, и поэтому у них были целые шкатулки, полные таких сокровищ, которые им ценой невероятных ухищрений удалось спасти от аргусова ока “комиссаров”. На вырученные деньги многие из них покупали доходные дома в Берлине и других немецких городах и могли благодаря этому вести вполне безбедную жизнь» (37).
Если же этих средств не хватало или они были уже потрачены, надо было искать работу. «Фоссише цайтунг» сообщает из русского лагеря для беженцев Вюнсдорф, расположенного к югу от Берлина: «Полковник крутит сигареты для берлинской фирмы вместе со своей женой, другие семьи зарабатывают на жизнь примерно так же. Еще один господин офицер зарабатывает свой хлеб в русском Александровском приюте в Тегеле, где он устроился садовником. Крепкие мужчины помогают крестьянам окрестных деревень на уборке урожая. Почти все женщины, происходящие, как правило, из лучших общественных кругов России, с утра до поздней ночи занимаются надомной работой. Они изготовляют художественные изделия, вышитые крестом или филле, это очень тонкая работа в русском стиле. За пять дней тяжкого труда, исколов себе до ран пальцы, они зарабатывают, при благоприятной конъюнктуре, примерно десять марок... Но в данный момент положение на рынке труда плохое. Мужчины трудятся вместе с женщинами, они изготовляют хорошенькие маленькие шкатулки из вишневого дерева и расписывают их или украшают резьбой с изображением, что не окупает даже затрат труда, и тем не менее в данном случае заинтересованная и всегда готовая помочь Америка не стремится их приобрести. Возможно, немцам понравятся эти хорошенькие вещички. Пройдя через бараки, видишь, в какой нищете вынуждены жить в Вюнсдорфе люди, наверно имевшие раньше в Москве и Петербурге собственные виллы и элегантные наемные квартиры. Только в нескольких бараках квартиры действительно отделены друг от друга, а в большинстве деревянных домов семьи разгорожены только занавесками или фанерными перегородками. По деньгам и мебель у жильцов: простые походные кровати, голые столы, скамейки и голые стены... Даже в самых бедных каморках висит балалайка, русский народный инструмент» (38).
Но берлинская пресса наблюдает и «более высокие формы» профессиональной деятельности: «Каждый старается вновь найти работу по той специальности, которую он имел в России. Врачи открывают собственную практику, адвокаты работают в совместных канцеляриях с немецкими коллегами, техники добиваются доступа к промышленности. Художники и графики, мастера художественных промыслов и фотографы стараются приобрести известность своими выставками и продавать свои изделия. Актеры либо выступают в небольших театрах на немецкой сцене, либо основывают, как недавно произошло, собственный русско-немецкий театр.
"Никакая география не может так ярко описать бегство и странствия, как описание перепадов в ценах и уровне жизни. Большинство русских эмигрантов попало в Германию из Ревеля, Варшавы или Константинополя не прямиком, а через Париж. Берлин был сборным пунктом для тех, у кого отняли имущество, местом выживания в охваченной кризисом Европе.
Одна из берлинских газет так описывает начало эмигрантского существования: «В течение первых двух-трех лет эти беженцы жили за счет своих вещей. Сначала они продавали меха, а так как в России каждый приличный человек обязательно имеет дорогую соболью шубу, то при продаже он свободно мог выручить за нее до 200 000, а иногда и до 300 000 марок. С такими деньгами можно было какое-то время продержаться. Когда деньги истощались, за мехами следовали серьги, драгоценные камни и кольца; по русскому обычаю женщинам дарят украшения по любому поводу, и поэтому у них были целые шкатулки, полные таких сокровищ, которые им ценой невероятных ухищрений удалось спасти от аргусова ока “комиссаров”. На вырученные деньги многие из них покупали доходные дома в Берлине и других немецких городах и могли благодаря этому вести вполне безбедную жизнь» (37).
Если же этих средств не хватало или они были уже потрачены, надо было искать работу. «Фоссише цайтунг» сообщает из русского лагеря для беженцев Вюнсдорф, расположенного к югу от Берлина: «Полковник крутит сигареты для берлинской фирмы вместе со своей женой, другие семьи зарабатывают на жизнь примерно так же. Еще один господин офицер зарабатывает свой хлеб в русском Александровском приюте в Тегеле, где он устроился садовником. Крепкие мужчины помогают крестьянам окрестных деревень на уборке урожая. Почти все женщины, происходящие, как правило, из лучших общественных кругов России, с утра до поздней ночи занимаются надомной работой. Они изготовляют художественные изделия, вышитые крестом или филле, это очень тонкая работа в русском стиле. За пять дней тяжкого труда, исколов себе до ран пальцы, они зарабатывают, при благоприятной конъюнктуре, примерно десять марок... Но в данный момент положение на рынке труда плохое. Мужчины трудятся вместе с женщинами, они изготовляют хорошенькие маленькие шкатулки из вишневого дерева и расписывают их или украшают резьбой с изображением, что не окупает даже затрат труда, и тем не менее в данном случае заинтересованная и всегда готовая помочь Америка не стремится их приобрести. Возможно, немцам понравятся эти хорошенькие вещички. Пройдя через бараки, видишь, в какой нищете вынуждены жить в Вюнсдорфе люди, наверно имевшие раньше в Москве и Петербурге собственные виллы и элегантные наемные квартиры. Только в нескольких бараках квартиры действительно отделены друг от друга, а в большинстве деревянных домов семьи разгорожены только занавесками или фанерными перегородками. По деньгам и мебель у жильцов: простые походные кровати, голые столы, скамейки и голые стены... Даже в самых бедных каморках висит балалайка, русский народный инструмент» (38).
Но берлинская пресса наблюдает и «более высокие формы» профессиональной деятельности: «Каждый старается вновь найти работу по той специальности, которую он имел в России. Врачи открывают собственную практику, адвокаты работают в совместных канцеляриях с немецкими коллегами, техники добиваются доступа к промышленности. Художники и графики, мастера художественных промыслов и фотографы стараются приобрести известность своими выставками и продавать свои изделия. Актеры либо выступают в небольших театрах на немецкой сцене, либо основывают, как недавно произошло, собственный русско-немецкий театр.
Тот, кто уже в Санкт-Петербурге владел высоким искусством русской выпечки, заводит здесь свою кондитерскую, и дела идут блестяще. Многие предприниматели открыли комиссионные магазины с целью способствовать развитию торговых отношений между Россией и Германией. А так как доя этого требуется капитал, .то берлинские банки организовали свои особые русские отделения... Многие русские работают банковскими служащими... Профессиональная деятельность русских, живущих в Германии, достигает вершины в издательском деле и в книжной торговле — им по самой их природе свойственны очень сильные идейные побуждения... Число издательств столь велико, что его невозможно назвать точно. Приблизительно его оценивают в пределах от 50 до 100. Большинство из них имели стартовый капитал около 230 000 марок»."
Про парадоксы бюрократического управления у нацистов
"Гитлер дублировал все важные государственные посты. Параллельно друг другу функционировали «рейхсканцелярия,президентская канцелярия, личная канцелярия и партийная канцелярия». «Наряду с бургомистром повсюду имеется партийный функционер, так называемый крейслейтер (районный руководитель). И так с каждым важным постом».
«В организационной работе партии Лей и Борман имели одинаковую сферу деятельности, но в партийном стро- ительстве Розенберг соперничал с Леем... В сфере юстиции у него были министр юстиции и глава Немецкого юридического фронта (Гертнер и Франк), которые враждовали друг с другом. У него были министр труда (Зельдте), лидер Немецкого трудового фронта (Лей) и генеральный уполномоченный по людским ресурсам (Заукель). В общем образовании сфера деятельности разделилась между Рустом (министр просвещения), Вахтлером (Национал-социалистическая ассоциация учителей), Аксманом (лидер молодёжи рейха)».
Борьба с появлением любых сплочённых групп являлась отработанным инструментом обеспечения личной власти фюрера. «Он издал письменное распоряжение, в которм специально подчеркнул, что его министры не должны собираться вместе для взаимных обменов мнениями ни при каких обстоятельствах». В своём первом кабинете Гитлеру пришлось работать с министрами, не являвшимися нацио- нал-социалистами. Папен тогда рассчитывал создать внутри прав тельства консервативный блок, сдерживающий волюнтаризм лидера НСДАП. Однако Гитлер в полной мере использовал 56-ю статью конституции и воспрепятствовал образованию среди министров-консерваторов объединенной оппозиции.
«Как только становилось очевидным возникновение разногласий, Гитлер резко обрывал обсуждение и позднее, в разговоре с глазу на глаз, стремился навязать свою волю тому министру, в чью компетенцию входил спорный вопрос». Таков был стиль его руководства.
Ярким примером проявления «авторитарной анархии» стала борьба за контроль над силовыми структурами. Гестапо, созданное «под крылом» Геринга (официальная дата - 26 апреля 1933 г.), первое время формально находилось в распоряжении министерства внутренних дел. Конкуренция не столько ведомств, сколько личностей, привела к поражению Фрика и подчинению гестапо непосредствен- но Герингу (ноябрь 1933 г.). Той же осенью в борьбу за политическую полицию вступил Гиммлер. Конкуренция была ожесточённой. В «Ночь длинных ножей», когда представители СС и гестапо желали арестовать одного и того же политического деятеля, между ними едва не начинались перестрелки. Войска СС показали себя сильнее гестапо".
"Гитлер дублировал все важные государственные посты. Параллельно друг другу функционировали «рейхсканцелярия,президентская канцелярия, личная канцелярия и партийная канцелярия». «Наряду с бургомистром повсюду имеется партийный функционер, так называемый крейслейтер (районный руководитель). И так с каждым важным постом».
«В организационной работе партии Лей и Борман имели одинаковую сферу деятельности, но в партийном стро- ительстве Розенберг соперничал с Леем... В сфере юстиции у него были министр юстиции и глава Немецкого юридического фронта (Гертнер и Франк), которые враждовали друг с другом. У него были министр труда (Зельдте), лидер Немецкого трудового фронта (Лей) и генеральный уполномоченный по людским ресурсам (Заукель). В общем образовании сфера деятельности разделилась между Рустом (министр просвещения), Вахтлером (Национал-социалистическая ассоциация учителей), Аксманом (лидер молодёжи рейха)».
Борьба с появлением любых сплочённых групп являлась отработанным инструментом обеспечения личной власти фюрера. «Он издал письменное распоряжение, в которм специально подчеркнул, что его министры не должны собираться вместе для взаимных обменов мнениями ни при каких обстоятельствах». В своём первом кабинете Гитлеру пришлось работать с министрами, не являвшимися нацио- нал-социалистами. Папен тогда рассчитывал создать внутри прав тельства консервативный блок, сдерживающий волюнтаризм лидера НСДАП. Однако Гитлер в полной мере использовал 56-ю статью конституции и воспрепятствовал образованию среди министров-консерваторов объединенной оппозиции.
«Как только становилось очевидным возникновение разногласий, Гитлер резко обрывал обсуждение и позднее, в разговоре с глазу на глаз, стремился навязать свою волю тому министру, в чью компетенцию входил спорный вопрос». Таков был стиль его руководства.
Ярким примером проявления «авторитарной анархии» стала борьба за контроль над силовыми структурами. Гестапо, созданное «под крылом» Геринга (официальная дата - 26 апреля 1933 г.), первое время формально находилось в распоряжении министерства внутренних дел. Конкуренция не столько ведомств, сколько личностей, привела к поражению Фрика и подчинению гестапо непосредствен- но Герингу (ноябрь 1933 г.). Той же осенью в борьбу за политическую полицию вступил Гиммлер. Конкуренция была ожесточённой. В «Ночь длинных ножей», когда представители СС и гестапо желали арестовать одного и того же политического деятеля, между ними едва не начинались перестрелки. Войска СС показали себя сильнее гестапо".
Начинаем понедельник с объявления об очередном моем важном дебюте - в бумажном номере "Сеанса" (которого могло и не быть!) Так что спешите, покупайте - и читайте!
https://www.facebook.com/lyubovarkus/posts/1925625340785442?notif_id=1516002786355191¬if_t=mention
https://www.facebook.com/lyubovarkus/posts/1925625340785442?notif_id=1516002786355191¬if_t=mention
Facebook
Аркус Любовь
Никто, и я в числе этого многоликого "никто", уже не думал, что он может возродиться. А он -- вот он. Alexey Tarkhanov, помнишь, как ты махал мне с противоположной стороны Тверской (она уже была...
Про то, как подавлять революции и что помогает это делать
"Социальная и политическая программа, выработанная германскими либералами, собравшимися во Франкфурте, была следующей: либеральные гражданские права для всех граждан; представительное правление; устранение социальных и политических препятствий национальному объединению и экономической свободе. Эта программа не сильно отличалась от провозглашенной в 1789-1790 гг· конституционными монархистами французской революции. И это было не удивительно, поскольку Германия в 1848 г. была ненамного более экономически и политически развитой, чем Франция в 1789 г. К тому же социальный состав Франкфуртского парламента (в основном юристы на государственной службе или вне ее) очень походил на состав французских революционных собраний.
Что действительно отличает германскую революцию от французской и решительно объясняет фиаско1848-1850 гг., так это способность прусского короля после года революционных политических процессов поставить точку во всем этом деле. Он смог проигнорировать с трудом разработанную Франкфуртскую конституцию, распустить парламент и силой сокрушить любое сопротивление на территории Германии.
Можно легко себе представить, как к 1790 г. горячо обожали бы Людовика XVI во Франции, смоги он сделать то же самое. Но он не смог. Какова причина этого различия?
Часть ответа заключается в противоположности поведения французского господствующего класса в 1787— 1788 гг. и прусских юнкеров в 1848 г. Мы уже отметили, что французские привилегированные слои, запустив французскую революцию, сделали королевские армии ненадежными в качестве орудия подавления первых народных демонстраций, а также инициировали процессы в армии и вне ее, которые способствовали итоговому развалу военной дисциплины.
Напротив, германская революция не была запущена восстаниями дворянства против монархов. Она скорее была спровоцирована новостями о неожиданно успешной парижской революции против Луи-Филиппа — событии, которое придало смелости городским повстанцам в германских столицах и привело германские монархии в беспокойство по поводу своих способностей удержаться у власти, не делая политических уступок либералам. В частности, в Пруссии «революционные события» по всей Европе совпали с новостями о падении Меттерниха в Австрии и со вспышкой насилия в Берлине между солдатами и протестующим народом, тем самым положив начало драматическим переменам. Довольно робкий ФридрихВильгельм IV, вопреки категорическим возражениям своих военных советников, вывел свою армию из Берлина, утвердил создание городского ополчения и передал министерские полномочия либералам.
Таким образом, прусская монархия (как и многие другие германские монархии) была, по-видимому, не так уж ослаблена, когда либералы пришли к власти, как монархия Бурбонов во Франции к 1789 г. Однако потенциально социально-революционная ситуация возникла в Пруссии весной 1848 г. столь же отчетливо, как и во Франции к началу лета 1789 г.
В обоих случаях монархия оборонялась перед лицом муниципальной революции, и ее власть и монополия на военную силу были ослаблены. Когда Людовик XVI отослал свои войска из Парижа после 14 июля 1789 г., он или некоторые из его сторонников тоже, должно быть, надеялись, что потом их можно будет использовать в случае необходимости. Но первоначальные колебания Людовика XVI затем привели к его поражению, тогда как в равной степени нерешительный и робкий Фридрих-Вильгельм IV смог изменить мнение год спустя. Безусловно важной частью объяснения разного хода событий является неспособность народных, особенно крестьянских, восстаний содействовать распаду прусских армий в 1848-1849 гг".
"Социальная и политическая программа, выработанная германскими либералами, собравшимися во Франкфурте, была следующей: либеральные гражданские права для всех граждан; представительное правление; устранение социальных и политических препятствий национальному объединению и экономической свободе. Эта программа не сильно отличалась от провозглашенной в 1789-1790 гг· конституционными монархистами французской революции. И это было не удивительно, поскольку Германия в 1848 г. была ненамного более экономически и политически развитой, чем Франция в 1789 г. К тому же социальный состав Франкфуртского парламента (в основном юристы на государственной службе или вне ее) очень походил на состав французских революционных собраний.
Что действительно отличает германскую революцию от французской и решительно объясняет фиаско1848-1850 гг., так это способность прусского короля после года революционных политических процессов поставить точку во всем этом деле. Он смог проигнорировать с трудом разработанную Франкфуртскую конституцию, распустить парламент и силой сокрушить любое сопротивление на территории Германии.
Можно легко себе представить, как к 1790 г. горячо обожали бы Людовика XVI во Франции, смоги он сделать то же самое. Но он не смог. Какова причина этого различия?
Часть ответа заключается в противоположности поведения французского господствующего класса в 1787— 1788 гг. и прусских юнкеров в 1848 г. Мы уже отметили, что французские привилегированные слои, запустив французскую революцию, сделали королевские армии ненадежными в качестве орудия подавления первых народных демонстраций, а также инициировали процессы в армии и вне ее, которые способствовали итоговому развалу военной дисциплины.
Напротив, германская революция не была запущена восстаниями дворянства против монархов. Она скорее была спровоцирована новостями о неожиданно успешной парижской революции против Луи-Филиппа — событии, которое придало смелости городским повстанцам в германских столицах и привело германские монархии в беспокойство по поводу своих способностей удержаться у власти, не делая политических уступок либералам. В частности, в Пруссии «революционные события» по всей Европе совпали с новостями о падении Меттерниха в Австрии и со вспышкой насилия в Берлине между солдатами и протестующим народом, тем самым положив начало драматическим переменам. Довольно робкий ФридрихВильгельм IV, вопреки категорическим возражениям своих военных советников, вывел свою армию из Берлина, утвердил создание городского ополчения и передал министерские полномочия либералам.
Таким образом, прусская монархия (как и многие другие германские монархии) была, по-видимому, не так уж ослаблена, когда либералы пришли к власти, как монархия Бурбонов во Франции к 1789 г. Однако потенциально социально-революционная ситуация возникла в Пруссии весной 1848 г. столь же отчетливо, как и во Франции к началу лета 1789 г.
В обоих случаях монархия оборонялась перед лицом муниципальной революции, и ее власть и монополия на военную силу были ослаблены. Когда Людовик XVI отослал свои войска из Парижа после 14 июля 1789 г., он или некоторые из его сторонников тоже, должно быть, надеялись, что потом их можно будет использовать в случае необходимости. Но первоначальные колебания Людовика XVI затем привели к его поражению, тогда как в равной степени нерешительный и робкий Фридрих-Вильгельм IV смог изменить мнение год спустя. Безусловно важной частью объяснения разного хода событий является неспособность народных, особенно крестьянских, восстаний содействовать распаду прусских армий в 1848-1849 гг".