Про разводы
"Несмотря на всеобъемлющий процесс десталинизации, нормативные суждения власти по поводу расторжения брака не менялись в течение всего периода хрущевских реформ. В городских газетах печатались объявления о разводах. Выглядели они следующим образом: «Иванов Александр Семенович, проживающий пр. Чернышевского, 13, кв. 49, возбуждает дело о разводе с Ивановой Валентиной Дмитриевной, проживающей ул. Фурманова, 34, кв. 3. Дело подлежит рассмотрению в нарсуде 6-го участка Дзержинского района».
В Ленинграде, например, такие тексты публиковала газета «Вечерний Ленинград», традиционно считавшаяся более демократичной и менее официозной, нежели «Ленинградская правда». Чтение объявлений о разводе для многих горожан становилось своеобразным видом досуга. Практика публичной презентации предстоящего развода порождала многочисленные шутки и в обывательской среде, и в официальной печати. В 1958 году, например, журнал «Крокодил» поместил изошутку художника Э. Змойро, герой которой с гордостью заявлял: «За этот год я третий раз выступил в газете. <…> С заявлением о разводе».
В то же время за годы оттепели в общественном сознании произошли серьезные изменения. О необходимости упростить процедуру развода стали говорить юристы-профессионалы. Встречались и мнения о том, что в период построения коммунизма в СССР «судебная форма развода представляет собой не совместимое с социалистическим строем вмешательство в личную свободу граждан», которая в реальности не способствует укреплению семьи .
С конца 1950-х годов проблемы семьи стала активно изучать возрождающаяся советская социология. Особую ценность представляли опросы Института общественного мнения при газете «Комсомольская правда». Социологи выяснили, что ярыми поклонниками сугубо судебного развода были всего лишь 1,8 % всех опрошенных мужчин и 2 % женщин. 12 % мужчин и примерно столько же женщин считали возможным усложнить процесс расторжения брака, а может быть, и вовсе запретить разводы.
Одновременно 40,4 % респондентов-мужчин и 39,6 % женщин полагали, что советская система расторжения брака нуждается в коррекции. Представители обоих полов видели необходимость в изменении системы оплаты развода, вплоть до полной ее отмены. Наибольшее раздражение у людей вызывали нарочитая публичность бракоразводных процессов, в частности размещение объявлений в газете, а также обязательность развода в судах, как правило, открытых, где заслушивались свидетели и велось обсуждение частной жизни разводящихся.
Правда, нарративные источники свидетельствуют, что при желании всех этих сложностей можно было избежать. Известный юморист А.М. Арканов вспоминал о своем разводе со звездой эстрады 1960-х годов М.В. Кристалинской: «Тогда нужно было по суду разводиться, но мы с ней на бракоразводном процессе не были. У меня был знакомый старичок-адвокат, частник, который сказал: „Сделаю все без вас“, за какие-то деньги. И тогда мы подали объявление в газету, состоялся суд без нас». Но у основной массы граждан СССР таких привилегий, конечно, не было.
Опросы начала 1960-х годов выявили и представления советских людей о причинах распада семей. Так, существовал целый ряд «пережитков прошлого», мешающих прочной семейной жизни. К их числу и разработчики анкет, и респонденты относили мещанство, которое трактовалось как смесь стяжательства, отрыва от общественной жизни, индивидуализма и паразитизма, погони за модой, ханжества и соглашательства. 37,8 % (40,0 % мужчин и 32,6 % женщин) респондентов полагали, что именно оно ведет к разводу. По-видимому, такая формулировка была удобна и для мужчин и для женщин и для самого общества, не готового рассматривать семью не только как социальный, но и как сексуальный альянс.
"Несмотря на всеобъемлющий процесс десталинизации, нормативные суждения власти по поводу расторжения брака не менялись в течение всего периода хрущевских реформ. В городских газетах печатались объявления о разводах. Выглядели они следующим образом: «Иванов Александр Семенович, проживающий пр. Чернышевского, 13, кв. 49, возбуждает дело о разводе с Ивановой Валентиной Дмитриевной, проживающей ул. Фурманова, 34, кв. 3. Дело подлежит рассмотрению в нарсуде 6-го участка Дзержинского района».
В Ленинграде, например, такие тексты публиковала газета «Вечерний Ленинград», традиционно считавшаяся более демократичной и менее официозной, нежели «Ленинградская правда». Чтение объявлений о разводе для многих горожан становилось своеобразным видом досуга. Практика публичной презентации предстоящего развода порождала многочисленные шутки и в обывательской среде, и в официальной печати. В 1958 году, например, журнал «Крокодил» поместил изошутку художника Э. Змойро, герой которой с гордостью заявлял: «За этот год я третий раз выступил в газете. <…> С заявлением о разводе».
В то же время за годы оттепели в общественном сознании произошли серьезные изменения. О необходимости упростить процедуру развода стали говорить юристы-профессионалы. Встречались и мнения о том, что в период построения коммунизма в СССР «судебная форма развода представляет собой не совместимое с социалистическим строем вмешательство в личную свободу граждан», которая в реальности не способствует укреплению семьи .
С конца 1950-х годов проблемы семьи стала активно изучать возрождающаяся советская социология. Особую ценность представляли опросы Института общественного мнения при газете «Комсомольская правда». Социологи выяснили, что ярыми поклонниками сугубо судебного развода были всего лишь 1,8 % всех опрошенных мужчин и 2 % женщин. 12 % мужчин и примерно столько же женщин считали возможным усложнить процесс расторжения брака, а может быть, и вовсе запретить разводы.
Одновременно 40,4 % респондентов-мужчин и 39,6 % женщин полагали, что советская система расторжения брака нуждается в коррекции. Представители обоих полов видели необходимость в изменении системы оплаты развода, вплоть до полной ее отмены. Наибольшее раздражение у людей вызывали нарочитая публичность бракоразводных процессов, в частности размещение объявлений в газете, а также обязательность развода в судах, как правило, открытых, где заслушивались свидетели и велось обсуждение частной жизни разводящихся.
Правда, нарративные источники свидетельствуют, что при желании всех этих сложностей можно было избежать. Известный юморист А.М. Арканов вспоминал о своем разводе со звездой эстрады 1960-х годов М.В. Кристалинской: «Тогда нужно было по суду разводиться, но мы с ней на бракоразводном процессе не были. У меня был знакомый старичок-адвокат, частник, который сказал: „Сделаю все без вас“, за какие-то деньги. И тогда мы подали объявление в газету, состоялся суд без нас». Но у основной массы граждан СССР таких привилегий, конечно, не было.
Опросы начала 1960-х годов выявили и представления советских людей о причинах распада семей. Так, существовал целый ряд «пережитков прошлого», мешающих прочной семейной жизни. К их числу и разработчики анкет, и респонденты относили мещанство, которое трактовалось как смесь стяжательства, отрыва от общественной жизни, индивидуализма и паразитизма, погони за модой, ханжества и соглашательства. 37,8 % (40,0 % мужчин и 32,6 % женщин) респондентов полагали, что именно оно ведет к разводу. По-видимому, такая формулировка была удобна и для мужчин и для женщин и для самого общества, не готового рассматривать семью не только как социальный, но и как сексуальный альянс.
Люди 1960-х годов были склонны объяснять распад семьи угасанием в женщине после вступления в брак некоего «общественного начала», а также меркантилизацией брачных отношений. «Часто в женатом человеке, – писала одна из респонденток, – просыпается дух „благоустройства“ в плохом смысле этого слова, граничащий с накопительством. Обычно это происходит с женщинами. <…> И вот молодая семья вместо того, чтобы в свободный вечер пойти на каток, сидит и думает, как бы выкроить на новый зеркальный шкаф или на чернобурку». Эта же женщина отмечала, что по мнению многих молодых людей «жена – это что-то вроде холодильника, предмет комфорта, а муж – машинка для денег, кошелек с зарплатой», а не люди, связанные любовью.
Довольно традиционным было и суждение о том, что люди разводятся из-за вмешательства родителей в семейную жизнь супружеской пары. В интервью 1961–1962 годов можно встретить такие замечания: «Главный пережиток прошлого, от которого нужно освобождаться молодежи, это вступление в брак по совету родителей или в угоду им».
В общественном дискурсе присутствовало и суждение об отрицательном влиянии на семейные отношения большой разницы в возрасте мужа и жены. Эта проблема с явным удовольствием муссировалась сатирическими изданиями. В журнале «Крокодил» время от времени можно было прочитать следующие шутки, касающиеся, например, семейных отношений народов Кавказа: «Как ты разрешаешь своей молодой дочери кричать на свою старую жену? Да ты что, это моя молодая жена кричит на мою старшую дочь».
Пошучивали юмористы 1960-х годов и над здоровьем пожилых женихов. Героиня изошутки Б. Лео перед походом в загс, явно намекая на старческий склероз, наставляла своего избранника: «Только не забудь, меня зовут Нина…». Следует отметить, что к середине 1960-х годов, по наблюдениям социологов, доля браков, в которых муж был значительно старше жены, стала сокращаться, что свидетельствовало и о новых тенденциях в конфигурации гендерных отношений в СССР."
Довольно традиционным было и суждение о том, что люди разводятся из-за вмешательства родителей в семейную жизнь супружеской пары. В интервью 1961–1962 годов можно встретить такие замечания: «Главный пережиток прошлого, от которого нужно освобождаться молодежи, это вступление в брак по совету родителей или в угоду им».
В общественном дискурсе присутствовало и суждение об отрицательном влиянии на семейные отношения большой разницы в возрасте мужа и жены. Эта проблема с явным удовольствием муссировалась сатирическими изданиями. В журнале «Крокодил» время от времени можно было прочитать следующие шутки, касающиеся, например, семейных отношений народов Кавказа: «Как ты разрешаешь своей молодой дочери кричать на свою старую жену? Да ты что, это моя молодая жена кричит на мою старшую дочь».
Пошучивали юмористы 1960-х годов и над здоровьем пожилых женихов. Героиня изошутки Б. Лео перед походом в загс, явно намекая на старческий склероз, наставляла своего избранника: «Только не забудь, меня зовут Нина…». Следует отметить, что к середине 1960-х годов, по наблюдениям социологов, доля браков, в которых муж был значительно старше жены, стала сокращаться, что свидетельствовало и о новых тенденциях в конфигурации гендерных отношений в СССР."
Про зубы
"Вплоть до изобретения современных синтетических материалов самым популярным искусственным зубом был зуб другого человека, однако достать их было не так-то просто. К тому же зубы эти часто выпадали, особенно подгнившие или если у предыдущего владельца был сифилис.
Наилучшим источником «приличных» искусственных зубов считались мертвые (но в остальном здоровые) молодые люди, а самым подходящим местом, где их можно было достать, — поле боя.
Одним из таких полей стало Ватерлоо, где полегло сразу 50 тысяч человек, и их вырванные зубы оптом пошли на рынок протезов. Еще много лет такие зубные протезы называли не иначе как «зубы Ватерлоо», даже когда они поступали совсем из других источников.
Настоящие человеческие зубы использовались в зубных протезах вплоть до 1860-х годов, особенно в избытке их было во время Гражданской войны.
Искусственные зубы пришли к нам в конце XIX века. Одним из первых материалов для этой цели был опробован целлулоид — правда, без видимого успеха.
Целлулоидные зубы крепко отдавали шариками для пинг-понга и плавились, если человек пил горячий чай."
"Вплоть до изобретения современных синтетических материалов самым популярным искусственным зубом был зуб другого человека, однако достать их было не так-то просто. К тому же зубы эти часто выпадали, особенно подгнившие или если у предыдущего владельца был сифилис.
Наилучшим источником «приличных» искусственных зубов считались мертвые (но в остальном здоровые) молодые люди, а самым подходящим местом, где их можно было достать, — поле боя.
Одним из таких полей стало Ватерлоо, где полегло сразу 50 тысяч человек, и их вырванные зубы оптом пошли на рынок протезов. Еще много лет такие зубные протезы называли не иначе как «зубы Ватерлоо», даже когда они поступали совсем из других источников.
Настоящие человеческие зубы использовались в зубных протезах вплоть до 1860-х годов, особенно в избытке их было во время Гражданской войны.
Искусственные зубы пришли к нам в конце XIX века. Одним из первых материалов для этой цели был опробован целлулоид — правда, без видимого успеха.
Целлулоидные зубы крепко отдавали шариками для пинг-понга и плавились, если человек пил горячий чай."
Про разницу ожиданий
"Суворин очень хотел показать Чехову Италию. Недолго думая, друзья отправились в путь, но вскоре столкнулись с неожиданной трудностью: у них оказались совершенно разные темпераменты.
Суворин шел в музей, Чехову хотелось в цирк, Суворин восхищался картинами, Чехов - лысой головой гида, Суворин что-нибудь рассказывал, а Чехов слушал продавщицу фиалок. АнтонПалыч порядком утомлялся со своим энергичным спутником, не успевая ни поесть толком, ни отдохнуть, ни подумать, Суворин же наоборот пытался объять необъятное, снимал гостиницы одну дороже другой и всюду за собой таскал Чехова, «тыкая его носом в произведения искусства», так что в конце концов заколебал настолько, что по приезду в Рим Чехов уже вообще ничего не хотел, а только рвался за город полежать на травке.
Суворин не понимал, как так можно: "В Венеции мне хотелось, чтобы он памятник Кановы посмотрел. Взял с него слово. Утром спрашиваю: Видели? – Видел. – Ну что ж? – Хоть сейчас на Волково кладбище! Я даже плюнул. А потом добился: он там и не был. Купил себе открытку с этим памятником и на этом успокоился". Чем больше бесился Суворин, тем веселее было Чехову. Италия ему, конечно, очень нравилась. Просто днем он троллил своего друга, а вечером, как и все нормальные туристы, писал домой, что всё классно, Италия - супер, и вообще он уже чуть ли не католичество там готов принять. «А вечер! Боже ты мой Господи! Вечером с непривычки можно умереть».
Друг юмора не понял, и Чехов довыпендривался в итоге до того, что в России был быстренько записан в славянофилы. Убедившись, что господин Суворин совсем уже куку и на каждом углу кричит, как не понравилась АнтонПалычу заграница, АнтонПалыч деликатно вмешался: "Господи ты боже мой! Никому ни одним словом не заикнулся об этом. Мне даже Болонья понравилась. Что же я должен был делать? Реветь от восторга? Бить стекла? Обниматься с французами?"."
"Суворин очень хотел показать Чехову Италию. Недолго думая, друзья отправились в путь, но вскоре столкнулись с неожиданной трудностью: у них оказались совершенно разные темпераменты.
Суворин шел в музей, Чехову хотелось в цирк, Суворин восхищался картинами, Чехов - лысой головой гида, Суворин что-нибудь рассказывал, а Чехов слушал продавщицу фиалок. АнтонПалыч порядком утомлялся со своим энергичным спутником, не успевая ни поесть толком, ни отдохнуть, ни подумать, Суворин же наоборот пытался объять необъятное, снимал гостиницы одну дороже другой и всюду за собой таскал Чехова, «тыкая его носом в произведения искусства», так что в конце концов заколебал настолько, что по приезду в Рим Чехов уже вообще ничего не хотел, а только рвался за город полежать на травке.
Суворин не понимал, как так можно: "В Венеции мне хотелось, чтобы он памятник Кановы посмотрел. Взял с него слово. Утром спрашиваю: Видели? – Видел. – Ну что ж? – Хоть сейчас на Волково кладбище! Я даже плюнул. А потом добился: он там и не был. Купил себе открытку с этим памятником и на этом успокоился". Чем больше бесился Суворин, тем веселее было Чехову. Италия ему, конечно, очень нравилась. Просто днем он троллил своего друга, а вечером, как и все нормальные туристы, писал домой, что всё классно, Италия - супер, и вообще он уже чуть ли не католичество там готов принять. «А вечер! Боже ты мой Господи! Вечером с непривычки можно умереть».
Друг юмора не понял, и Чехов довыпендривался в итоге до того, что в России был быстренько записан в славянофилы. Убедившись, что господин Суворин совсем уже куку и на каждом углу кричит, как не понравилась АнтонПалычу заграница, АнтонПалыч деликатно вмешался: "Господи ты боже мой! Никому ни одним словом не заикнулся об этом. Мне даже Болонья понравилась. Что же я должен был делать? Реветь от восторга? Бить стекла? Обниматься с французами?"."
Очень люблю книгу Майкла Дэвида-Фокса про ВОКС - Всесоюзное общество культурной связи с заграницей. Не все у нас даже знают о том, что такая организация когда-то существовала. Позорно, что статья на английской википедии про него раза в три больше, чем на русской.
А ведь это был довольно интересный пример ранней советской soft power - это общество пыталось координировать усилия по привлечению иностранцев (причем акцент делался на общественно или культурно-значимых иностранцах) в СССР. ВОКС организовывал приемы людей уровня Барбюса, Фейхтвангера, Роллана, Тагора и Стейнбека, печатал уйму изданий на множестве языков и вообще был довольно интересной штукой.
ВОКС основала Ольга Каменева, сестра Троцкого и жена Каменева, офис ВОКСа до 1932 годарасполагался в особняке Рябушинского (потом его передали Горькому; после этого ВОКС переехал в особняк Горбуновых на Большой Грузинской - если не ошибаюсь, теперь это мастерская Церетели) и был довольно успешен до 1929 года - затем совпало сразу несколько неприятных тенденций: во-первых, стало невозможным оставлять в качестве руководителя важной советской организации сестру Троцкого (а на ней во-многом организация и держалась), во-вторых, уже появился "Интурист", который для советского руководства был более интересным проектом - он приносил реальны деньги, причем валюту, в то время как ВОКС в основном тратил, да еще и на вещи довольно эфемерные с точки зрения правительства, в-третьих, в конце 1920-х был очень острый конфликт между ВОКСом, Интуристом и ОГПУ - спорили на тему того, кто должен зарабатывать на приезжающих в СССР туристах и какое ведомство должно быть главнее. Победил ОГПУ, а Интурист потерял значительную часть своей самостоятельности, хотя все равно остался важным.
Для ВОКСа в этой ситуации все стало вообще печально. Недолгое время им поруководил Александр Аросев (отец актрисы Аросевой), служивший до того послом СССР в Чехословакии и заработавший там репутацию большого ценителя искусств и вообще пытавшийся быть человеком богемным. Аросев декламировал стихи поэтов Серебряного века на вилле "Тереза", сам писал стихи и рассказы, путешествовал по всей Европе, показывая своим детям мир, принимал в посольство разнообразных русских эмигрантов. При этом Аросев имел большой вес в партии - Аросев родился в 1890 году и был народником в третьем поколении (его дедом был остзейский немец Август Гольдшмидт, член "Народной воли", сосланный в Пермь; мать же была эсеркой). Между прочим, именно Аросев дал приказ на обстрел Кремля с Воробьевых гор в октябре 1917 года. Аросев служил в ЧК до 1927 года, а после этого пошел работать по дипломатической линии. Кроме того, Аросев был старым товарищем Молотова и очень рано примкнул к сталинскому крылу в партии. Короче, про Аросева можно писать долго, главное заключается в том, что у него было немало шансов реанимировать ВОКС.
Но не срослось. Несмотря на все усилия - вроде организации визита Бернарда Шоу в СССР, попытки организации международной поддержки Народных фронтов, организации поездки Ильфа и Петрова в США.
Аросев не смог добиться главного - убедить, что ВОКС должен быть монополистом в области культурной дипломатии. Помимо этого у ВОКСа были очевидные проблемы с контингентом сотрудников, так как это было одно из немногих мест, где люди из "бывших" могли спокойно работать и заниматься интеллектуальным трудом - переводить, работать гидами, организовывать тематические мероприятия, писать статьи... Такая концентрация "бывших" вызывала большие вопросы у ОГПУ. Да и вообще Сталин, по всей видимости, решил, что такой независимый и непонятный институт ему не очень нужен в таком виде. Главное поражение Аросева на этому посту состоялось в 1935-1936 году, когда он не смог убедить Сталина передать "Интурист" под контроль ВОКСа.
А ведь это был довольно интересный пример ранней советской soft power - это общество пыталось координировать усилия по привлечению иностранцев (причем акцент делался на общественно или культурно-значимых иностранцах) в СССР. ВОКС организовывал приемы людей уровня Барбюса, Фейхтвангера, Роллана, Тагора и Стейнбека, печатал уйму изданий на множестве языков и вообще был довольно интересной штукой.
ВОКС основала Ольга Каменева, сестра Троцкого и жена Каменева, офис ВОКСа до 1932 годарасполагался в особняке Рябушинского (потом его передали Горькому; после этого ВОКС переехал в особняк Горбуновых на Большой Грузинской - если не ошибаюсь, теперь это мастерская Церетели) и был довольно успешен до 1929 года - затем совпало сразу несколько неприятных тенденций: во-первых, стало невозможным оставлять в качестве руководителя важной советской организации сестру Троцкого (а на ней во-многом организация и держалась), во-вторых, уже появился "Интурист", который для советского руководства был более интересным проектом - он приносил реальны деньги, причем валюту, в то время как ВОКС в основном тратил, да еще и на вещи довольно эфемерные с точки зрения правительства, в-третьих, в конце 1920-х был очень острый конфликт между ВОКСом, Интуристом и ОГПУ - спорили на тему того, кто должен зарабатывать на приезжающих в СССР туристах и какое ведомство должно быть главнее. Победил ОГПУ, а Интурист потерял значительную часть своей самостоятельности, хотя все равно остался важным.
Для ВОКСа в этой ситуации все стало вообще печально. Недолгое время им поруководил Александр Аросев (отец актрисы Аросевой), служивший до того послом СССР в Чехословакии и заработавший там репутацию большого ценителя искусств и вообще пытавшийся быть человеком богемным. Аросев декламировал стихи поэтов Серебряного века на вилле "Тереза", сам писал стихи и рассказы, путешествовал по всей Европе, показывая своим детям мир, принимал в посольство разнообразных русских эмигрантов. При этом Аросев имел большой вес в партии - Аросев родился в 1890 году и был народником в третьем поколении (его дедом был остзейский немец Август Гольдшмидт, член "Народной воли", сосланный в Пермь; мать же была эсеркой). Между прочим, именно Аросев дал приказ на обстрел Кремля с Воробьевых гор в октябре 1917 года. Аросев служил в ЧК до 1927 года, а после этого пошел работать по дипломатической линии. Кроме того, Аросев был старым товарищем Молотова и очень рано примкнул к сталинскому крылу в партии. Короче, про Аросева можно писать долго, главное заключается в том, что у него было немало шансов реанимировать ВОКС.
Но не срослось. Несмотря на все усилия - вроде организации визита Бернарда Шоу в СССР, попытки организации международной поддержки Народных фронтов, организации поездки Ильфа и Петрова в США.
Аросев не смог добиться главного - убедить, что ВОКС должен быть монополистом в области культурной дипломатии. Помимо этого у ВОКСа были очевидные проблемы с контингентом сотрудников, так как это было одно из немногих мест, где люди из "бывших" могли спокойно работать и заниматься интеллектуальным трудом - переводить, работать гидами, организовывать тематические мероприятия, писать статьи... Такая концентрация "бывших" вызывала большие вопросы у ОГПУ. Да и вообще Сталин, по всей видимости, решил, что такой независимый и непонятный институт ему не очень нужен в таком виде. Главное поражение Аросева на этому посту состоялось в 1935-1936 году, когда он не смог убедить Сталина передать "Интурист" под контроль ВОКСа.
Дальше у Аросева начались большие проблемы, потому что Аросев был человеком уже немного устаревшим - это был такой сталинист-западник, совмещавший сталинизм с космополитизмом и искренним восхищением перед Западным миром. В середине 1930-х с такими взглядами жить было сложно, тем более что у Аросева не было никакого большого покровителя.
Кроме того, женой Аросева была чехословацкая балерина еврейского происхождения Гертруда Фройнд. У нее было советское гражданство, но из-за того, что она часто навещала мать в Праге, к Аросеву начали относиться настороженно. Начиная с 1935 года, Гертруде закрыли выезд из СССР (Аросеву пока выезжать еще разрешали) и постоянно отказывали в этом праве (несмотря на то, что Аросев писал Ежову письма из Парижа, прося о помощи; с Ежовым он был знаком со времен Гражданской).По словам дочери Аросева, Ольги Александровны, подозрения относительно Гертруды вызвала в партийных кругах разница в возрасте между супругами — мол, неужели она перебралась в Москву из-за любви к толстоватому интеллигенту?
В 1936 году, после очередного отказа, Аросев написал письму Сталину, которое заканчивалось такой фразой:
"Когда некоторые товарищи говорят, что вот, дескать, жена часто ездит за границу..., то тут... отзвук того раболепия перед заграницей, против которого мы боремся. Почему, в самом деле, не говорят тоном упрека: ах, дескать, как вы часто в Калугу ездите! На самом же деле мы, наша страна, и выше, и лучше, и чище, и пускай европейцы и американцы между собою развивают зависть по поводу того, что кто-то поехал в СССР".
В 1937 году все началось как обычно - с ареста одного и не очень значимого сотрудника. Весной и летом нарастал вал постоянных арестов в организации, жалоб со всех сторон и от всех возможных общество, обысков и критика в прессе.
"Как раз в это время у Аросева, по воспоминаниям его дочери, внезапно появилось много свободного времени. Телефон больше не звонил, и задания от высшего партийного руководства поступать перестали. Незадолго до ареста, последовавшего в июле 1937 года, взволнованный Аросев позвонил Вячеславу Молотову (средняя дочь Александра Яковлевича, Елена, стала свидетельницей этого разговора): «Вяча, прошу тебя сказать, что мне делать?» Дважды Молотов бросал трубку — дважды Аросев звонил снова. В конце концов он услышал ответ: «Устраивай детей». Гораздо позднее, в начале 1970-х годов, Молотов на вопрос, почему его «очень близкий товарищ» был репрессирован, отозвался незнанием: «Он мог повиниться только в одном: где-нибудь какую-нибудь либеральную фразу бросил... Мог за бабой какой-нибудь, а та... Шла борьба»."
Аросева расстреляли в 1938 году вместе с Антоновым-Овсеенко, ВОКС три года был без руководителя (директор был, но в статусе и.о.), а после этого был низведен до придатка МИДа. В прессе и лексиконе появилось слово "аросевщина", немало сотрудников МИДа пострадали за некое следование линии Аросева, кого-то посадили еще и за троцкизм. Кроме того, был арестован и родной брат Александра Аросева - Авив Аросев, который был издательским работником, автор ряда книг о планировании в издательском деле, выпущенных Госсоцэкономиздатом в 1931-1935 гг. Авив оказался в том же тюремном эшелоне, в котором этапировался в лагерь Осип Мандельштам, но Авив не доехал до "Второй речки" - 29 сентября 1938 года на станции Урульча он был выгружен и сдан в качестве тяжело больного.
В 1958 ВОКС переформатировали в одну из рядовых советских организации по связям с заграницей - Союз Советских обществ дружбы.
Кроме того, женой Аросева была чехословацкая балерина еврейского происхождения Гертруда Фройнд. У нее было советское гражданство, но из-за того, что она часто навещала мать в Праге, к Аросеву начали относиться настороженно. Начиная с 1935 года, Гертруде закрыли выезд из СССР (Аросеву пока выезжать еще разрешали) и постоянно отказывали в этом праве (несмотря на то, что Аросев писал Ежову письма из Парижа, прося о помощи; с Ежовым он был знаком со времен Гражданской).По словам дочери Аросева, Ольги Александровны, подозрения относительно Гертруды вызвала в партийных кругах разница в возрасте между супругами — мол, неужели она перебралась в Москву из-за любви к толстоватому интеллигенту?
В 1936 году, после очередного отказа, Аросев написал письму Сталину, которое заканчивалось такой фразой:
"Когда некоторые товарищи говорят, что вот, дескать, жена часто ездит за границу..., то тут... отзвук того раболепия перед заграницей, против которого мы боремся. Почему, в самом деле, не говорят тоном упрека: ах, дескать, как вы часто в Калугу ездите! На самом же деле мы, наша страна, и выше, и лучше, и чище, и пускай европейцы и американцы между собою развивают зависть по поводу того, что кто-то поехал в СССР".
В 1937 году все началось как обычно - с ареста одного и не очень значимого сотрудника. Весной и летом нарастал вал постоянных арестов в организации, жалоб со всех сторон и от всех возможных общество, обысков и критика в прессе.
"Как раз в это время у Аросева, по воспоминаниям его дочери, внезапно появилось много свободного времени. Телефон больше не звонил, и задания от высшего партийного руководства поступать перестали. Незадолго до ареста, последовавшего в июле 1937 года, взволнованный Аросев позвонил Вячеславу Молотову (средняя дочь Александра Яковлевича, Елена, стала свидетельницей этого разговора): «Вяча, прошу тебя сказать, что мне делать?» Дважды Молотов бросал трубку — дважды Аросев звонил снова. В конце концов он услышал ответ: «Устраивай детей». Гораздо позднее, в начале 1970-х годов, Молотов на вопрос, почему его «очень близкий товарищ» был репрессирован, отозвался незнанием: «Он мог повиниться только в одном: где-нибудь какую-нибудь либеральную фразу бросил... Мог за бабой какой-нибудь, а та... Шла борьба»."
Аросева расстреляли в 1938 году вместе с Антоновым-Овсеенко, ВОКС три года был без руководителя (директор был, но в статусе и.о.), а после этого был низведен до придатка МИДа. В прессе и лексиконе появилось слово "аросевщина", немало сотрудников МИДа пострадали за некое следование линии Аросева, кого-то посадили еще и за троцкизм. Кроме того, был арестован и родной брат Александра Аросева - Авив Аросев, который был издательским работником, автор ряда книг о планировании в издательском деле, выпущенных Госсоцэкономиздатом в 1931-1935 гг. Авив оказался в том же тюремном эшелоне, в котором этапировался в лагерь Осип Мандельштам, но Авив не доехал до "Второй речки" - 29 сентября 1938 года на станции Урульча он был выгружен и сдан в качестве тяжело больного.
В 1958 ВОКС переформатировали в одну из рядовых советских организации по связям с заграницей - Союз Советских обществ дружбы.
Про важность политического пиара и показуху
"Свой «демократизм» Керенский подчеркивал и хорошо рассчитанными жестами. Например, прибыв в Министерство юстиции в качестве нового главы ведомства, он пожал руку старшему швейцару, а затем обратился к низшим служащим и просил их немедленно организоваться в целях дружной работы и обеспечения их политических и профессиональных интересов. Керенский даже заявил: «Впредь никто не должен быть назначаем на какую-либо должность без вашего общего на то согласия». Не только бюрократическая элита, но и низшие служащие государственного аппарата должны были влиять на политику ведомства, и в этом министр обещал им свою поддержку.
По распоряжению Керенского во всех помещениях министерства были спешно сняты портреты бывшего императора и императрицы, наследника и великих князей. Всем чинам ведомства предлагалось снять с себя украшения, ордена, ленты и прочие знаки отличия. Информация об этом распоряжении спешно передавалась в печать; можно предположить, что сотрудники министра осознавали политическое значение подобных действий. Вряд ли было случайностью и то обстоятельство, что среди свидетелей прибытия нового министра в ведомство оказалось несколько журналистов – очевидно, они были предупреждены заранее о том, что популярный министр сделает несколько эффектных заявлений, которых так ждали читатели их газет.
Иногда то предпочтение, которое министр юстиции демонстративно оказывал низшим служащим Министерства юстиции, расстраивало других чинов ведомства. Современница, описывая приезд Керенского в Москву в начале марта, отмечала, что «простыми» манерами он очаровал разные группы своих слушателей. Вместе с тем она писала: «Обижены на него только судьи. В самом деле! Министр жал руки курьерам, а судьям не оказал никакого поощрения…» Можно предположить, что выбор Керенского определялся не желанием намеренно принизить роль судей, а политическим расчетом: обмен рукопожатиями с судьями не принес бы Керенскому никаких политических дивидендов, между тем как еще непривычное «демократическое» приветствие курьеров привлекало журналистов и их читателей, такой жест способствовал укреплению авторитета министра-гражданина. (Возможно также, что причиной обиды судей было явное предпочтение, которое Керенский оказывал адвокатам – своим давним коллегам.)
И в других ситуациях министр особое внимание уделял общению с «низшими чинами» и, подобно политикам различных стран, пожимал руки множеству людей. Иногда процесс рукопожатий затягивался надолго. Брешко-Брешковская вспоминала, что при посещении Ревеля Керенский три часа подряд, без перерыва, пожимал руки матросам. Безусловно, встречи такого рода с восторженными и крепкими солдатами и матросами оказались серьезным испытанием для здоровья министра: у него начала болеть правая рука, какое-то время он носил ее на перевязи, затем стал закладывать руку за отворот куртки. Но и после этого Керенский не прекратил обмениваться рукопожатиями (иногда он использовал для этого левую руку). Так, в конце мая в Москве он произвел в офицеры пять сотен юнкеров, при этом каждому из них пожал руку[407].
Рукопожатия входили в моду, и даже некоторые генералы, пытаясь завоевать расположение революционных масс, следовали примеру министра-демократа и пожимали руки, причем и солдатам, стоящим в почетном карауле.
Для поддержания образа министра-демократа необходимо было постоянно общаться с «демократическими слоями». На эту сторону политической деятельности Керенского указывали его сторонники: «Он весь – в кипучем живом общении с демократией; без этой ежедневной освежающей “ванны” мускулы его мозга и кровообращение его воли могли бы стать вялыми. И чувствуется со стороны, что он и сам это знает».
"Свой «демократизм» Керенский подчеркивал и хорошо рассчитанными жестами. Например, прибыв в Министерство юстиции в качестве нового главы ведомства, он пожал руку старшему швейцару, а затем обратился к низшим служащим и просил их немедленно организоваться в целях дружной работы и обеспечения их политических и профессиональных интересов. Керенский даже заявил: «Впредь никто не должен быть назначаем на какую-либо должность без вашего общего на то согласия». Не только бюрократическая элита, но и низшие служащие государственного аппарата должны были влиять на политику ведомства, и в этом министр обещал им свою поддержку.
По распоряжению Керенского во всех помещениях министерства были спешно сняты портреты бывшего императора и императрицы, наследника и великих князей. Всем чинам ведомства предлагалось снять с себя украшения, ордена, ленты и прочие знаки отличия. Информация об этом распоряжении спешно передавалась в печать; можно предположить, что сотрудники министра осознавали политическое значение подобных действий. Вряд ли было случайностью и то обстоятельство, что среди свидетелей прибытия нового министра в ведомство оказалось несколько журналистов – очевидно, они были предупреждены заранее о том, что популярный министр сделает несколько эффектных заявлений, которых так ждали читатели их газет.
Иногда то предпочтение, которое министр юстиции демонстративно оказывал низшим служащим Министерства юстиции, расстраивало других чинов ведомства. Современница, описывая приезд Керенского в Москву в начале марта, отмечала, что «простыми» манерами он очаровал разные группы своих слушателей. Вместе с тем она писала: «Обижены на него только судьи. В самом деле! Министр жал руки курьерам, а судьям не оказал никакого поощрения…» Можно предположить, что выбор Керенского определялся не желанием намеренно принизить роль судей, а политическим расчетом: обмен рукопожатиями с судьями не принес бы Керенскому никаких политических дивидендов, между тем как еще непривычное «демократическое» приветствие курьеров привлекало журналистов и их читателей, такой жест способствовал укреплению авторитета министра-гражданина. (Возможно также, что причиной обиды судей было явное предпочтение, которое Керенский оказывал адвокатам – своим давним коллегам.)
И в других ситуациях министр особое внимание уделял общению с «низшими чинами» и, подобно политикам различных стран, пожимал руки множеству людей. Иногда процесс рукопожатий затягивался надолго. Брешко-Брешковская вспоминала, что при посещении Ревеля Керенский три часа подряд, без перерыва, пожимал руки матросам. Безусловно, встречи такого рода с восторженными и крепкими солдатами и матросами оказались серьезным испытанием для здоровья министра: у него начала болеть правая рука, какое-то время он носил ее на перевязи, затем стал закладывать руку за отворот куртки. Но и после этого Керенский не прекратил обмениваться рукопожатиями (иногда он использовал для этого левую руку). Так, в конце мая в Москве он произвел в офицеры пять сотен юнкеров, при этом каждому из них пожал руку[407].
Рукопожатия входили в моду, и даже некоторые генералы, пытаясь завоевать расположение революционных масс, следовали примеру министра-демократа и пожимали руки, причем и солдатам, стоящим в почетном карауле.
Для поддержания образа министра-демократа необходимо было постоянно общаться с «демократическими слоями». На эту сторону политической деятельности Керенского указывали его сторонники: «Он весь – в кипучем живом общении с демократией; без этой ежедневной освежающей “ванны” мускулы его мозга и кровообращение его воли могли бы стать вялыми. И чувствуется со стороны, что он и сам это знает».
Демократического вождя должны были отличать «необычайная простота и доступность», и министр не уставал их демонстрировать. Корреспондент провинциальной газеты с умилением сообщал: «С ним “не церемонятся”, – и он, в свою очередь, со всеми запросто. Принимает Керенский всех… нередко в 2 часа ночи какой-нибудь митинг выражает страстное желание послушать Керенского, – звонят по телефону, – и министр, увлекаемый своим роком, появляется на эстраде и говорит… Роком – потому что есть что-то роковое в этой взаимной тяге демократии и “ее министра-гражданина”».
Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные, приводимые в советских хрестоматиях, описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина. Один солдат писал: «Я, сельский народный учитель, был у министра. Он меня встретил – садитесь, товарищ. Было ли, чтобы министр звал простого солдата товарищем? Этот министр – Керенский. Он сделал великое дело не только для русских. Оно далеко выйдет за пределы нашего отечества и опередит весь мир»"
Своими демократическими манерами, своей демонстративной доступностью и простотой Керенский покорял сердца многих делегатов, фронтовиков и провинциалов, совершающих паломничества в революционную столицу. Их восторженная реакция после встреч с вождем весьма напоминает известные, приводимые в советских хрестоматиях, описания образцовых крестьян-ходоков, посещавших Ленина. Один солдат писал: «Я, сельский народный учитель, был у министра. Он меня встретил – садитесь, товарищ. Было ли, чтобы министр звал простого солдата товарищем? Этот министр – Керенский. Он сделал великое дело не только для русских. Оно далеко выйдет за пределы нашего отечества и опередит весь мир»"
Про деньги
""Без денег у Вагнера было плохое настроение, а в плохом настроении он не мог создавать великие произведения. «Я иначе устроен, у меня чувствительные нервы, мне нужны красота, блеск, свет! Мир обязан предоставить мне все, в чем я нуждаюсь. Я не могу прожить на жалкой должности органиста, как Ваш любимый Бах!» — сказал он как-то одной даме.
Или в письме Ференцу Листу он выдает: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы “заработать” в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо этого, я создан не для того, чтобы “зарабатывать” 60 000 франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. “Заработать” я вообще не могу: “зарабатывать” не мое дело, а дело моих почитателей — давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное»."
""Без денег у Вагнера было плохое настроение, а в плохом настроении он не мог создавать великие произведения. «Я иначе устроен, у меня чувствительные нервы, мне нужны красота, блеск, свет! Мир обязан предоставить мне все, в чем я нуждаюсь. Я не могу прожить на жалкой должности органиста, как Ваш любимый Бах!» — сказал он как-то одной даме.
Или в письме Ференцу Листу он выдает: «Боже милостивый, да те суммы, которые я мог бы “заработать” в Америке, — их люди должны дарить мне, не требуя взамен решительно ничего, кроме того, что я и так делаю, потому что это и есть самое лучшее, на что я способен. Помимо этого, я создан не для того, чтобы “зарабатывать” 60 000 франков, а скорее для того, чтобы проматывать их. “Заработать” я вообще не могу: “зарабатывать” не мое дело, а дело моих почитателей — давать мне столько, сколько нужно, чтобы в хорошем настроении я создавал нечто дельное»."
Про хитрость и музыку
"Единственным голосом несогласия с нацистским режимом среди немецких композиторов был Карл Амадеус Хартман, у которого были связи с антинацистским сопротивлением, какое бы оно ни было, и который зашифровывал в своей музыке оппозиционные идеи. У его оркестровой партитуры Miserae было краткое посвящение: “Моим друзьям, сотни которых умерли… Дахау-1933/1934”. Историки давно удостоили Хартмана звания “хорошего немецкого” композитора, стойко державшего оборону против нацификации. Но даже этот случай выглядит несколько неоднозначно при близком рассмотрении. Как пишет в своем подробнейшем труде о немецкой музыке эпохи нацизма Майкл Катер, у Хартмана была возможность жить за счет состояния своего тестя, заработанного на шарикоподшипниках. И на премьере Miserae в Праге в 1935 году посвящение Дахау увидел только дирижер Герман Шерхен. Публика о нем ничего не знала. Антинацистские убеждения Хартмана были также неочевидны и для мюнхенских тайных агентов партии, которые отметили в своем донесении, что он отдал им при встрече нацистское приветствие.
Только в муссолиниевской Италии – в заведомо менее репрессивной, чем гитлеровская Германия, среде – одному из композиторов удалось недвусмысленно заявить публичный протест против тоталитарного правительства в музыкальной форме. Луиджи Даллапиккола, который нашел свой стиль в синтезе неоклассицизма Стравинского и диссонансного языка Шенберга, был, как и многие другие впечатлительные художники довоенной поры, сначала возбужден псевдогероическими позами Муссолини. В самом деле, Даллапиккола верил в фашизм так истово, что “иногда раздражал нас, своих друзей”, как рассказал его коллега Гоффредо Петрасси историку Харви Захсу. Затем, когда в 1930-е сформировалась итало-германская политическая коалиция, Даллапиккола, жена которого была еврейкой, потерял веру в Муссолини, и, в отличие от многих других, его разочарование лежит на поверхности его музыки. Его Canti di prigionia, или “Песни узников” (1938–1941), – кантата призрачной, тайной красоты использует слова Марии Стюарт, Боэция и Савонаролы, чтобы представить всех тех, кто оказался в тюрьме за откровенность или просто за то, что был самим собой: “Я молю вас дать мне свободу… Счастлив тот, кто разрывает оковы тяжелой земли… Мир может давить, враги могут атаковать, я не боюсь ничего”. Даллапиккола нашел первую из этих молитв в книге Стефана Цвейга, бывшего либреттиста Штрауса. Через два месяца после премьеры Canti di prigionia Цвейг, который больше не видел надежд среди сгущающегося мрака, совершил в Бразилии самоубийство.
У атонализма и других современных направлений в нацистской Германии была интересная судьба. Когда в Дюссельдорфе в мае 1938-го открылась выставка “Дегенеративная музыка”, ее организатор Ганс Северус Циглер постановил, что атональные сочинения – это “порождение еврейского духа” Шенберга. Тем не менее, как отмечает Майкл Катер, комиссия под руководством Штрауса заявила, что “Имперская палата музыки не может запретить работы атонального характера, так как выносить приговор таким произведением – дело публики”. В итоге выставка Циглера была плохо принята даже в официальных кругах. Конфузом стало то, что в список дегенератов оказался включен Стравинский, и немецкое Министерство внешней политики оправдывалось в полуизвиняющемся тоне. (Стравинский, еще не приобретший либеральных взглядов, которыми он хвастался в Америке, в 1933 году ворчал, что им несправедливо пренебрегают в новой Германии, несмотря на его “отрицательное отношение к коммунизму и иудаизму… если не сказать сильнее”.) Штраус особенно язвительно прокомментировал идею “Дегенеративной музыки”: в беседе с Циглером он спросил “c полугорьким, полузлорадным” смешком, почему декадентские оперетты Франца Легара и его собственная “подлинно атональная” “Саломея” были проигнорированы. Они нравились Гитлеру.
"Единственным голосом несогласия с нацистским режимом среди немецких композиторов был Карл Амадеус Хартман, у которого были связи с антинацистским сопротивлением, какое бы оно ни было, и который зашифровывал в своей музыке оппозиционные идеи. У его оркестровой партитуры Miserae было краткое посвящение: “Моим друзьям, сотни которых умерли… Дахау-1933/1934”. Историки давно удостоили Хартмана звания “хорошего немецкого” композитора, стойко державшего оборону против нацификации. Но даже этот случай выглядит несколько неоднозначно при близком рассмотрении. Как пишет в своем подробнейшем труде о немецкой музыке эпохи нацизма Майкл Катер, у Хартмана была возможность жить за счет состояния своего тестя, заработанного на шарикоподшипниках. И на премьере Miserae в Праге в 1935 году посвящение Дахау увидел только дирижер Герман Шерхен. Публика о нем ничего не знала. Антинацистские убеждения Хартмана были также неочевидны и для мюнхенских тайных агентов партии, которые отметили в своем донесении, что он отдал им при встрече нацистское приветствие.
Только в муссолиниевской Италии – в заведомо менее репрессивной, чем гитлеровская Германия, среде – одному из композиторов удалось недвусмысленно заявить публичный протест против тоталитарного правительства в музыкальной форме. Луиджи Даллапиккола, который нашел свой стиль в синтезе неоклассицизма Стравинского и диссонансного языка Шенберга, был, как и многие другие впечатлительные художники довоенной поры, сначала возбужден псевдогероическими позами Муссолини. В самом деле, Даллапиккола верил в фашизм так истово, что “иногда раздражал нас, своих друзей”, как рассказал его коллега Гоффредо Петрасси историку Харви Захсу. Затем, когда в 1930-е сформировалась итало-германская политическая коалиция, Даллапиккола, жена которого была еврейкой, потерял веру в Муссолини, и, в отличие от многих других, его разочарование лежит на поверхности его музыки. Его Canti di prigionia, или “Песни узников” (1938–1941), – кантата призрачной, тайной красоты использует слова Марии Стюарт, Боэция и Савонаролы, чтобы представить всех тех, кто оказался в тюрьме за откровенность или просто за то, что был самим собой: “Я молю вас дать мне свободу… Счастлив тот, кто разрывает оковы тяжелой земли… Мир может давить, враги могут атаковать, я не боюсь ничего”. Даллапиккола нашел первую из этих молитв в книге Стефана Цвейга, бывшего либреттиста Штрауса. Через два месяца после премьеры Canti di prigionia Цвейг, который больше не видел надежд среди сгущающегося мрака, совершил в Бразилии самоубийство.
У атонализма и других современных направлений в нацистской Германии была интересная судьба. Когда в Дюссельдорфе в мае 1938-го открылась выставка “Дегенеративная музыка”, ее организатор Ганс Северус Циглер постановил, что атональные сочинения – это “порождение еврейского духа” Шенберга. Тем не менее, как отмечает Майкл Катер, комиссия под руководством Штрауса заявила, что “Имперская палата музыки не может запретить работы атонального характера, так как выносить приговор таким произведением – дело публики”. В итоге выставка Циглера была плохо принята даже в официальных кругах. Конфузом стало то, что в список дегенератов оказался включен Стравинский, и немецкое Министерство внешней политики оправдывалось в полуизвиняющемся тоне. (Стравинский, еще не приобретший либеральных взглядов, которыми он хвастался в Америке, в 1933 году ворчал, что им несправедливо пренебрегают в новой Германии, несмотря на его “отрицательное отношение к коммунизму и иудаизму… если не сказать сильнее”.) Штраус особенно язвительно прокомментировал идею “Дегенеративной музыки”: в беседе с Циглером он спросил “c полугорьким, полузлорадным” смешком, почему декадентские оперетты Франца Легара и его собственная “подлинно атональная” “Саломея” были проигнорированы. Они нравились Гитлеру.
Как оказалось, к атональной и додекафонной музыке относились терпимо, если композитор выбирал правильную идеологическую позицию. Когда Герберт Геригк – музыковед, возглавлявший музыкальный отдел идеологического управления Альфреда Розенберга и без устали трудившийся над выявлением всех музыкальных евреев – в 1934 году рассматривал дело Арнольда Шенберга, он пришел к ошеломляющему выводу: “Даже так называемая атональность может рождать стоящее искусство, если ее создатель изобретателен и безукоризнен с расовой и политической точек зрения”.
Ученики Шенберга Винфрид Циллиг и Пауль фон Кленау во времена нацизма писали в додекафонной технике, смягчая ее воздействие тональным материалом. Циллиг в опере “Жертва” использовал ряд, состоящий из мажорных и минорных трезвучий, как в “Лулу” Берга. Консервативный датчанин Кленау объяснял технику своей оперы “Михаэль Кольхаас” следующим образом: “В опере не может появиться ни одной ноты, не произведенной из одного из семи лежащих в основе ее структуры додекафонных рядов… Музыка нашего времени нуждается в новой упорядочивающей регулярности, соответствующей этическому содержанию. Ориентированное на будущее искусство, уместное для национал-социалистического мира, требует этической общности взглядов и мастерства исполнения, которое избавлено от любой самовольной, индивидуалистичной деятельности в сфере звуков”."
Ученики Шенберга Винфрид Циллиг и Пауль фон Кленау во времена нацизма писали в додекафонной технике, смягчая ее воздействие тональным материалом. Циллиг в опере “Жертва” использовал ряд, состоящий из мажорных и минорных трезвучий, как в “Лулу” Берга. Консервативный датчанин Кленау объяснял технику своей оперы “Михаэль Кольхаас” следующим образом: “В опере не может появиться ни одной ноты, не произведенной из одного из семи лежащих в основе ее структуры додекафонных рядов… Музыка нашего времени нуждается в новой упорядочивающей регулярности, соответствующей этическому содержанию. Ориентированное на будущее искусство, уместное для национал-социалистического мира, требует этической общности взглядов и мастерства исполнения, которое избавлено от любой самовольной, индивидуалистичной деятельности в сфере звуков”."
Про терроризм, общество и образы правителей
"Можно утверждать, что отрицательный образ Александра II как старого трусливого тирана и сластолюбца, давно не занимающе- гося государственными делами, который фигурировал на страницах нелегальной литературы, не был изобретен революционерами.
В гипертрофированном виде они описали то, о чем говорили в обще- стве. Главное, что можно было поставить в вину императору как человеку, — его любовные похождения. Скандальный роман Александра II с Е.М. Долгоруковой, завершившийся заключением брака 6 июля 1880 года, немало способствовал подрыву его личного авторитета. Подданным казались неприличными не только сам морганатический брак, но и поспешность, с какой произошло это событие, — Алек- сандр II не выдержал положенного годичного траура. А.Н. Бенуа вспоминал, что такой «неделикатный» поступок казался невозможным для «нашего доброго и сердечного государя».
2 января 1881 года К.П. Победоносцев в письме к Е.Ф. Тютчевой писал: «Прости, Боже, этому человеку [Александру И. — Ю.С.] — он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего не от- личишь в нем, кроме Сарданапала. [...] Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности». Если обер-прокурор Синода искренне негодовал из-за нарушения нравственности, то недовольство бюрократии по большому счету вызывалось отнюдь не «аморальностью» ситуации, а влиянием на императора Е.М. Долгоруковой и ее окружения, приводившего к перераспределению власти.
Возмущение попранием нравственных принципов в совокупности с опасениями чрезмерного влияния морганатической жены на государя порождали порой гневные тирады. Предводитель петербургского дворянства А.А. Бобринский в ноябре 1880 года посвятил «madame Екатерине Третьей» несколько страниц своего дневника, приводя в качестве экспертного мнения отзывы «народа» и «третьего сословия»: «Как они себя позо- рят! [...] Мы все кутили, я сам был студентом, такие дела скрываются, а не выставляются напоказ». В этих наблюдениях А.А. Бобринского очевидно прежде всего его собственное негодование, справедливость которого он подчеркивал, ссылаясь на мнение «города».
Точно так же государственный секретарь Е.А. Перетц (полагавший, замечу, что с княгиней, «конечно, нужно [...] жить в ладу, но особенно ухаживать за нею никак не следует») записывал мнение простых «баб» о браке государя: «Батюшку-царя попутал леший, и теперь Бог оставил его».
Слухи о Е.М. Юрьевской проникали далеко за пределы столицы, мешаясь с другими известиями об императоре. В Полтавской губернии дворянин К.А. Чайковский, возмущенный требованием Статистического комитета сообщить о количестве земли в его имении, заявил в волостном правлении 10 февраля 1881 года: «Наш Государь женился на подданной и уехал за границу, а от нас требуют сведений, сколько у нас десятин». Землевладелец выступал против непопуляр- ной меры, которую не следует проводить и без того непозволительно ведущему себя монарху".
"Можно утверждать, что отрицательный образ Александра II как старого трусливого тирана и сластолюбца, давно не занимающе- гося государственными делами, который фигурировал на страницах нелегальной литературы, не был изобретен революционерами.
В гипертрофированном виде они описали то, о чем говорили в обще- стве. Главное, что можно было поставить в вину императору как человеку, — его любовные похождения. Скандальный роман Александра II с Е.М. Долгоруковой, завершившийся заключением брака 6 июля 1880 года, немало способствовал подрыву его личного авторитета. Подданным казались неприличными не только сам морганатический брак, но и поспешность, с какой произошло это событие, — Алек- сандр II не выдержал положенного годичного траура. А.Н. Бенуа вспоминал, что такой «неделикатный» поступок казался невозможным для «нашего доброго и сердечного государя».
2 января 1881 года К.П. Победоносцев в письме к Е.Ф. Тютчевой писал: «Прости, Боже, этому человеку [Александру И. — Ю.С.] — он не ведает, что творит, и теперь еще менее ведает. Теперь ничего не от- личишь в нем, кроме Сарданапала. [...] Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нем: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности». Если обер-прокурор Синода искренне негодовал из-за нарушения нравственности, то недовольство бюрократии по большому счету вызывалось отнюдь не «аморальностью» ситуации, а влиянием на императора Е.М. Долгоруковой и ее окружения, приводившего к перераспределению власти.
Возмущение попранием нравственных принципов в совокупности с опасениями чрезмерного влияния морганатической жены на государя порождали порой гневные тирады. Предводитель петербургского дворянства А.А. Бобринский в ноябре 1880 года посвятил «madame Екатерине Третьей» несколько страниц своего дневника, приводя в качестве экспертного мнения отзывы «народа» и «третьего сословия»: «Как они себя позо- рят! [...] Мы все кутили, я сам был студентом, такие дела скрываются, а не выставляются напоказ». В этих наблюдениях А.А. Бобринского очевидно прежде всего его собственное негодование, справедливость которого он подчеркивал, ссылаясь на мнение «города».
Точно так же государственный секретарь Е.А. Перетц (полагавший, замечу, что с княгиней, «конечно, нужно [...] жить в ладу, но особенно ухаживать за нею никак не следует») записывал мнение простых «баб» о браке государя: «Батюшку-царя попутал леший, и теперь Бог оставил его».
Слухи о Е.М. Юрьевской проникали далеко за пределы столицы, мешаясь с другими известиями об императоре. В Полтавской губернии дворянин К.А. Чайковский, возмущенный требованием Статистического комитета сообщить о количестве земли в его имении, заявил в волостном правлении 10 февраля 1881 года: «Наш Государь женился на подданной и уехал за границу, а от нас требуют сведений, сколько у нас десятин». Землевладелец выступал против непопуляр- ной меры, которую не следует проводить и без того непозволительно ведущему себя монарху".
Решил собрать первый в этом году сборник каналов, на которые я всем рекомендую подписаться. Все как всегда - рекламирую не за деньги, а за отличное и интересное содержание - если мне что-то нравится, то я считаю, что нужно сообщить об этом как можно большему количеству людей.
Но сначала напомню, что у моего канала есть фидбек-чат, где довольно активно идут дискуссии обо всем на свете - от проблем SJW-активистов и либертарианства до Первой Чеченской войны и фашизма. Заходите - @stuffandchat
Теперь к каналам
@cemeterystrawberry - канал "Кладбищенская земляника". Автор мне неизвестен, но очень интересно продолжает дело антрополога Сергея Мохова - рассказывает про кладбища, отношение к умершим, похоронные обряды и т.д.
@foreign_office - канал Foreign Office про политику, экономику, историю и все-все, что к этому относится.
@growthecon - очень интересный канал Даниила Шестакова про экономику и экономическую теорию. Я в таких вещах всегда себя ощущаю полным профаном, но читать умных людей, понимающих в этом - всегда интересно
@cap_tushin - Captain Tushin - канал известного уже и в широких кругах автора - про историю, экономику, политику и все ее сопутствующее. В общем, канал Ватоадмина - подписывайтесь
Но сначала напомню, что у моего канала есть фидбек-чат, где довольно активно идут дискуссии обо всем на свете - от проблем SJW-активистов и либертарианства до Первой Чеченской войны и фашизма. Заходите - @stuffandchat
Теперь к каналам
@cemeterystrawberry - канал "Кладбищенская земляника". Автор мне неизвестен, но очень интересно продолжает дело антрополога Сергея Мохова - рассказывает про кладбища, отношение к умершим, похоронные обряды и т.д.
@foreign_office - канал Foreign Office про политику, экономику, историю и все-все, что к этому относится.
@growthecon - очень интересный канал Даниила Шестакова про экономику и экономическую теорию. Я в таких вещах всегда себя ощущаю полным профаном, но читать умных людей, понимающих в этом - всегда интересно
@cap_tushin - Captain Tushin - канал известного уже и в широких кругах автора - про историю, экономику, политику и все ее сопутствующее. В общем, канал Ватоадмина - подписывайтесь