Некоторые великие реформаторы тоже могут иметь свои странности и заскоки:
"Некоторые привычки сановника казались столичному обществу и вовсе экзотичными. А.С. Суворин в переписке с В.В. Розановым передавал разговоры о министре: «Витте, я слышал, преспокойно может забыть, что у него не переменены (за неделю, должно быть) носки, и проходить две недели в грязных носках». По воспоминаниям одного из литературных сотрудников Сергея Юльевича – а этот сотрудник относился к министру с явной симпатией – тот за столом вел себя достаточно непринужденно. На дипломатическом приеме Витте увлекся беседой и не заметил, что его тарелку унесли (он ел цыплят): «Не смутившись ни на секунду, он швырнул косточку под стол и как ни в чем не бывало продолжал беседу…»
Резкость и угловатость манер, отсутствие внешнего лоска, порой даже грубость речи производили сильное впечатление. Государственный секретарь А.А. Половцов с неприязнью отметил в своем дневнике: у нового министра «такие ухватки, что и в дворницкую едва пустить можно». Отзыв генеральши Богданович о Витте был немногим благоприятнее: «…похож скорее на купца, чем на чиновника».
Других же он подкупал своей естественностью, безыскусственностью и отсутствием чиновничьего подобострастия. В.П. Мещерский, издатель влиятельной столичной газеты «Гражданин», в салоне которого часто бывал Сергей Юльевич, отмечал: «В черном сюртуке, развязный и свободный в своей речи и в каждом своем действии, он мне напомнил наружностью английского государственного человека».
Так или иначе, для многих было очевидно, что в сановнике, которого они видели перед собой, «не было ничего от бюрократического штампа», что перед ними – «самодержавный делец», «крупный делец государственного масштаба», человек реальности и дела, который своим внешним обликом скорее похож на предпринимателя, чем на главу министерства. Называли его и «министром в пиджаке» (а не в мундире), отмечая пренебрежение условностями и демократичное отношение к подчиненным. Отличительные черты министра финансов, выдающие в нем представителя делового мира, существенно влияли на его репутацию.
Как утверждали знавшие Витте люди, он стеснялся своего неродовитого происхождения и «заметно льнул к аристократическим верхам». Министр особенно любил подчеркнуть, что по материнской линии происходит из древнего княжеского рода Долгоруких. В кабинете Витте в его особняке на Каменноостровском проспекте вся стена была увешана портретами предков со стороны матери. Один из близко знакомых с Витте журналистов вспоминал впоследствии: «Об этих “предках” он мог говорить часами, и нельзя было доставить ему большего удовольствия, как спросить, в каком он родстве с Михаилом Черниговским (из Долгоруких), умученным в Орде. Витте немедленно устремлялся к портретной стене и начинал с увлечением объяснять генеалогию Долгоруких»"
"Некоторые привычки сановника казались столичному обществу и вовсе экзотичными. А.С. Суворин в переписке с В.В. Розановым передавал разговоры о министре: «Витте, я слышал, преспокойно может забыть, что у него не переменены (за неделю, должно быть) носки, и проходить две недели в грязных носках». По воспоминаниям одного из литературных сотрудников Сергея Юльевича – а этот сотрудник относился к министру с явной симпатией – тот за столом вел себя достаточно непринужденно. На дипломатическом приеме Витте увлекся беседой и не заметил, что его тарелку унесли (он ел цыплят): «Не смутившись ни на секунду, он швырнул косточку под стол и как ни в чем не бывало продолжал беседу…»
Резкость и угловатость манер, отсутствие внешнего лоска, порой даже грубость речи производили сильное впечатление. Государственный секретарь А.А. Половцов с неприязнью отметил в своем дневнике: у нового министра «такие ухватки, что и в дворницкую едва пустить можно». Отзыв генеральши Богданович о Витте был немногим благоприятнее: «…похож скорее на купца, чем на чиновника».
Других же он подкупал своей естественностью, безыскусственностью и отсутствием чиновничьего подобострастия. В.П. Мещерский, издатель влиятельной столичной газеты «Гражданин», в салоне которого часто бывал Сергей Юльевич, отмечал: «В черном сюртуке, развязный и свободный в своей речи и в каждом своем действии, он мне напомнил наружностью английского государственного человека».
Так или иначе, для многих было очевидно, что в сановнике, которого они видели перед собой, «не было ничего от бюрократического штампа», что перед ними – «самодержавный делец», «крупный делец государственного масштаба», человек реальности и дела, который своим внешним обликом скорее похож на предпринимателя, чем на главу министерства. Называли его и «министром в пиджаке» (а не в мундире), отмечая пренебрежение условностями и демократичное отношение к подчиненным. Отличительные черты министра финансов, выдающие в нем представителя делового мира, существенно влияли на его репутацию.
Как утверждали знавшие Витте люди, он стеснялся своего неродовитого происхождения и «заметно льнул к аристократическим верхам». Министр особенно любил подчеркнуть, что по материнской линии происходит из древнего княжеского рода Долгоруких. В кабинете Витте в его особняке на Каменноостровском проспекте вся стена была увешана портретами предков со стороны матери. Один из близко знакомых с Витте журналистов вспоминал впоследствии: «Об этих “предках” он мог говорить часами, и нельзя было доставить ему большего удовольствия, как спросить, в каком он родстве с Михаилом Черниговским (из Долгоруких), умученным в Орде. Витте немедленно устремлялся к портретной стене и начинал с увлечением объяснять генеалогию Долгоруких»"
После падения Франции весной 1940 года Англия осталась один на один с Нацистской Германии. Советский Союз мирно торговал с немцами и осваивал свежеприобретенные территории, США отмалчивались и делали вид, что война в Европе их никаким боком не касается, японцы энергично молотили китайские войска. Франции – нет, Скандинавия – за нацистами, равно как и Италия, и Польша. Ситуация кажется довольно безысходной, шансы на победу выглядят призрачными. Немцы, понимая это, энергично предлагали англичанам заключить мир и сдаться на милость победителя.
Тем не менее, Великобритания не собиралась так запросто сдаваться. В этой атмосфере возможного грядущего краха Черчилль произнес свою знаменитую великую речь We shall fight on the beaches (одну из трех наиболее известных его речей того момента, наряду с Blood, toil, tears and sweat и This was their finest hour), в которой говорил, что Англия будет сражаться до последнего.
В этот момент очевидную угрозу представлял французский флот, который теперь легко мог перейти в руки немцев, что привело бы к еще более серьезному давлению на Великобританию. Необходимо было избавиться от этой угрозы, захватив или потопив флот бывшего союзника. Эта операция получила название «Катапульта» – и, пожалуй, это одна из самых нелицеприятных и некрасивых операций за всю историю Королевского ВМФ.
С теми кораблями, что стояли в английских портах не возникло особых проблем. Абордажные команды захватили французские корабли в Портсмуте и Плимуте, а также в Александрии и Дакаре. Не без крови и насилия, но эти мероприятия были проведены успешно.
Но самую большую опасность представляла французская эскадра, базировавшаяся в Мерс-эль-Кебире, неподалеку от алжирского порта Оран. На этой базе расположились основные силы французов на Средиземном море: 4 линкора (2 нового типа и 2 старого), шесть лидеров, множество эсминцев и подводных лодок. Командовал эскадрой адмирал Жансуль.
3 июля 1940 года к военно-морской базе прибыла внушительная британская эскадра под командованием адмирала Соммервила. Он передал адмиралу Жансулю ультиматум британского правительства.
Нюанс состоит в том, что Жансуль и Соммервил были хорошо знакомы друг с другом, принимали участие в совместных англо-французских учениях и ладили друг с другом. Соммервил с большим трудом смог заставить себя вручить ультиматум Жансулю. А после отказа от соглашения Соммервил ждал сверх положенного времени, надеясь на то, что французский адмирал согласится принять условия.
Дальше я процитирую википедию, чтобы не описывать долго всю цепь произошедших событий:
«3 июля британцы передали Жансулю ультиматум, требовавший перевести корабли в порты Британии или США либо затопить их. В противном случае французскому флоту угрожало уничтожение. Переговоры длились весь день, однако закончились провалом. Британские корабли открыли огонь по неподвижно стоявшим французским кораблям. После начала атаки корабли попытались покинуть гавань, однако это удалось не всем: французский линкор «Бретань» взорвался и затонул, а линкоры «Прованс» и новейший «Дюнкерк» получили сильные повреждения и были вынуждены приткнуться к берегу. Сильные повреждения получил также и лидер «Могадор». Новейшему линкору «Страсбург» удалось сняться с якоря и уйти вместе с остальными лидерами в Тулон.
Французы заявили о том, что «Дюнкерк» мог быть введён в строй в течение нескольких дней. Ответом стало повторное нападение соединения «H» на французскую базу. В этот раз атака была произведена британскими торпедоносцами с авианосца «Арк Ройал». В результате атаки «Дюнкерк» получил тяжёлые повреждения и выбыл из строя на много месяцев. За два дня французы потеряли погибшими 1297 человек. Потери британцев составили 6 самолётов и 2 лётчика».
Впоследствии флот все равно был затоплен: в 1942 году немцы все же предприняли попытку захватить корабли, но французские моряки, следуя приказу своего начальства, затопили корабли. Таким образом, французы, оставшиеся верными своему правительству, сдержали слово, которое они давали Соммервилу в ответ на ультиматум, обещал, что корабли не попадут в руки к немцам.
Тем не менее, Великобритания не собиралась так запросто сдаваться. В этой атмосфере возможного грядущего краха Черчилль произнес свою знаменитую великую речь We shall fight on the beaches (одну из трех наиболее известных его речей того момента, наряду с Blood, toil, tears and sweat и This was their finest hour), в которой говорил, что Англия будет сражаться до последнего.
В этот момент очевидную угрозу представлял французский флот, который теперь легко мог перейти в руки немцев, что привело бы к еще более серьезному давлению на Великобританию. Необходимо было избавиться от этой угрозы, захватив или потопив флот бывшего союзника. Эта операция получила название «Катапульта» – и, пожалуй, это одна из самых нелицеприятных и некрасивых операций за всю историю Королевского ВМФ.
С теми кораблями, что стояли в английских портах не возникло особых проблем. Абордажные команды захватили французские корабли в Портсмуте и Плимуте, а также в Александрии и Дакаре. Не без крови и насилия, но эти мероприятия были проведены успешно.
Но самую большую опасность представляла французская эскадра, базировавшаяся в Мерс-эль-Кебире, неподалеку от алжирского порта Оран. На этой базе расположились основные силы французов на Средиземном море: 4 линкора (2 нового типа и 2 старого), шесть лидеров, множество эсминцев и подводных лодок. Командовал эскадрой адмирал Жансуль.
3 июля 1940 года к военно-морской базе прибыла внушительная британская эскадра под командованием адмирала Соммервила. Он передал адмиралу Жансулю ультиматум британского правительства.
Нюанс состоит в том, что Жансуль и Соммервил были хорошо знакомы друг с другом, принимали участие в совместных англо-французских учениях и ладили друг с другом. Соммервил с большим трудом смог заставить себя вручить ультиматум Жансулю. А после отказа от соглашения Соммервил ждал сверх положенного времени, надеясь на то, что французский адмирал согласится принять условия.
Дальше я процитирую википедию, чтобы не описывать долго всю цепь произошедших событий:
«3 июля британцы передали Жансулю ультиматум, требовавший перевести корабли в порты Британии или США либо затопить их. В противном случае французскому флоту угрожало уничтожение. Переговоры длились весь день, однако закончились провалом. Британские корабли открыли огонь по неподвижно стоявшим французским кораблям. После начала атаки корабли попытались покинуть гавань, однако это удалось не всем: французский линкор «Бретань» взорвался и затонул, а линкоры «Прованс» и новейший «Дюнкерк» получили сильные повреждения и были вынуждены приткнуться к берегу. Сильные повреждения получил также и лидер «Могадор». Новейшему линкору «Страсбург» удалось сняться с якоря и уйти вместе с остальными лидерами в Тулон.
Французы заявили о том, что «Дюнкерк» мог быть введён в строй в течение нескольких дней. Ответом стало повторное нападение соединения «H» на французскую базу. В этот раз атака была произведена британскими торпедоносцами с авианосца «Арк Ройал». В результате атаки «Дюнкерк» получил тяжёлые повреждения и выбыл из строя на много месяцев. За два дня французы потеряли погибшими 1297 человек. Потери британцев составили 6 самолётов и 2 лётчика».
Впоследствии флот все равно был затоплен: в 1942 году немцы все же предприняли попытку захватить корабли, но французские моряки, следуя приказу своего начальства, затопили корабли. Таким образом, французы, оставшиеся верными своему правительству, сдержали слово, которое они давали Соммервилу в ответ на ультиматум, обещал, что корабли не попадут в руки к немцам.
Адмирал Жансуль выжил и дожил до 1973 года (Соммервил умер в 1949 году). Больше они не общались.
Несмотря на очевидную жестокость произошедшего, атака в Мерс-эль-Кебире оказалась полезной для Черчилля. До этого, в течение кампании во Франции он написал ряд писем президенту США Рузвельту, в которых буквально умолял того о помощи. Рузвельт помощи не оказал, объясняя это тем, что общественным мнением, настроенным на изоляцию США. Но самое печальное последствие этих писем заключалось в том, что Рузвельт уверился в том, что Британия обречена. Атака в Мерс-эль-Кебире показала миру, что Англия не намерена так просто сдаваться, а последовавшая за этим Битва за Англию лишь укрепила такое мнение.
Для меня эта история о двух важных вещах. Во-первых, о том, что никогда нельзя сдаваться. Даже если тебе противостоит невероятно мощный, искусный и жестокий противник, а все вокруг говорят, что шансов у тебя нет.
А, во-вторых, после того как я узнал об этом случае, я понял, что надо всегда быть очень осторожным и тактичным при общении с людьми. Никогда нельзя быть уверенным в том, что вот этот приятель или друг, с которым ты весело напиваешься и беседуешь о высоком, может завтра оказаться тем человеком, который поведет тебя на расстрел.
Или которого поведешь ты.
Несмотря на очевидную жестокость произошедшего, атака в Мерс-эль-Кебире оказалась полезной для Черчилля. До этого, в течение кампании во Франции он написал ряд писем президенту США Рузвельту, в которых буквально умолял того о помощи. Рузвельт помощи не оказал, объясняя это тем, что общественным мнением, настроенным на изоляцию США. Но самое печальное последствие этих писем заключалось в том, что Рузвельт уверился в том, что Британия обречена. Атака в Мерс-эль-Кебире показала миру, что Англия не намерена так просто сдаваться, а последовавшая за этим Битва за Англию лишь укрепила такое мнение.
Для меня эта история о двух важных вещах. Во-первых, о том, что никогда нельзя сдаваться. Даже если тебе противостоит невероятно мощный, искусный и жестокий противник, а все вокруг говорят, что шансов у тебя нет.
А, во-вторых, после того как я узнал об этом случае, я понял, что надо всегда быть очень осторожным и тактичным при общении с людьми. Никогда нельзя быть уверенным в том, что вот этот приятель или друг, с которым ты весело напиваешься и беседуешь о высоком, может завтра оказаться тем человеком, который поведет тебя на расстрел.
Или которого поведешь ты.
Про геноцид и Сталина
11 декабря 1946 года ООН приняла резолюцию, в которой определяла что такое геноцид и как на него надо реагировать. Как там определялся геноцид?
"Можно указать на многочисленные преступления геноцида, когда полному или частичному утверждению подверглись расовые, религиозные, политические и прочие группы.
Генеральная Ассамблея утверждает, что геноцид, с точки зрения международного права, является преступлением которое осуждается цивилизованным миром, и за совершение которого главные виновники и участники подлежат наказанию..."
Как видите, в определение попадает и революционный террор, в ходе которого убивает политических противников. Такое определение геноцида не устроило Сталина - и Советский Союз начал бороться за то, чтобы определение было скорректировано. Сначала этим занимался первый постоянный представитель СССР при ООН Андрей Громыко. В мае 1948 года Громыко вернулся в Москву и борьбу продолжил Яков Малик. Борьба в итоге увенчалась успехом. В декабре 1948 года была принята Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. В нем определении было таким:
"В настоящей Конвенции под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую"
То есть политический террор выпал из этого определения. В конечном счете, ООН все-таки выкрутилась, добавив слова "полностью или частично". Такое определение открывает возможности для очень широкого обсуждения. По той же логике массовые политические убийства, будь то маоистские (между 1949 и 1980 годами) или репрессии Сухарто в Индонезии, особенно в 1965-66 годах, могут рассматриваться и как геноцид, и как нет - в зависимости от того, как трактовать конвенцию.
11 декабря 1946 года ООН приняла резолюцию, в которой определяла что такое геноцид и как на него надо реагировать. Как там определялся геноцид?
"Можно указать на многочисленные преступления геноцида, когда полному или частичному утверждению подверглись расовые, религиозные, политические и прочие группы.
Генеральная Ассамблея утверждает, что геноцид, с точки зрения международного права, является преступлением которое осуждается цивилизованным миром, и за совершение которого главные виновники и участники подлежат наказанию..."
Как видите, в определение попадает и революционный террор, в ходе которого убивает политических противников. Такое определение геноцида не устроило Сталина - и Советский Союз начал бороться за то, чтобы определение было скорректировано. Сначала этим занимался первый постоянный представитель СССР при ООН Андрей Громыко. В мае 1948 года Громыко вернулся в Москву и борьбу продолжил Яков Малик. Борьба в итоге увенчалась успехом. В декабре 1948 года была принята Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него. В нем определении было таким:
"В настоящей Конвенции под геноцидом понимаются следующие действия, совершаемые с намерением уничтожить, полностью или частично, какую-либо национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую"
То есть политический террор выпал из этого определения. В конечном счете, ООН все-таки выкрутилась, добавив слова "полностью или частично". Такое определение открывает возможности для очень широкого обсуждения. По той же логике массовые политические убийства, будь то маоистские (между 1949 и 1980 годами) или репрессии Сухарто в Индонезии, особенно в 1965-66 годах, могут рассматриваться и как геноцид, и как нет - в зависимости от того, как трактовать конвенцию.
Про эпические французские биографии (из книги Михаила Трофименкова "Убийственный Париж"
"Майским оккупационным днем 1944-го в кафе «Флор», что в доме номер 172 по бульвару Сен-Жермен, плавающей в табачном тумане штабквартире молодой литературы, логовище экзистенциалистов, состоялась одна из ключевых встреч в истории французской культуры. Симона де Бовуар вспоминала: «Он подошел к нашему столику, когда я сидела во „Флор“ с Сартром и Камю. „Это вы Сартр?“ — спросил он резко. Ежик волос, сжатые губы, недоверчивый и почти агрессивный взгляд — мы сочли его крутым. Он присел, но лишь на мгновение. Потом вернулся, и мы стали видеться очень часто. Да, он был крут: с обществом, отторгшим его с первых же шагов, он не церемонился».
«Он» — это Жан Жене, самый знаменитый уголовник французской литературы со времен Франсуа Вийона, тот самый идеальный бунтарь, маргинал, жертва общества, крутой гений-самородок, носитель грубой, мясной истины, метафизический поэт плоти, о котором мечтали, но которого никогда не видели воочию интеллектуалы. Воплощение абстрактного дикаря так потрясло Сартра, что, взявшись в 1952 году за предисловие к собранию сочинений Жене, он не остановился, пока не написал шестьсот девяносто две страницы: творческой плодовитости Сартра немало способствовали поглощаемые им амфетамины. Текст «Святой Жене, комедиант и мученик» составил целый том собрания, на шесть лет «оглупив» и выбив из творческой колеи его героя.
Ранняя биография Жене легендарна и в прямом, и в переносномсмысле слова. Сына, рожденного 19 декабря 1910 года от неизвестного отца, в семимесячном возрасте бросила мать — двадцатиоднолетняя Камилла, называвшая себя гувернанткой, но, очевидно, промышлявшая на панели: в 1919 году ее убьет эпидемия «испанки». Он оказался у жестоких приемных родителей, в десять лет совершил первую кражу, в тринадцать бежал из дому, потом из училища, где царили не менее жестокие нравы. В исправительную колонию в Метре, где пребывал с сентября 1926-го по март 1929 года, его бросили за безбилетный проезд на поезде. Там он осознал свою гомосексуальность и на собственной шкуре познал отношения господства и подчинения.
В восемнадцать лет поступил в Иностранный легион: Магриб, Ближний Восток. Понравилось: Жене дважды продлевал контракт, но в июне 1936 года дезертировал и отправился в пешую прогулку по Европе длиной в восемь с половиной тысяч километров: Албания, Австрия, Бельгия, Чехословакия, Италия, Германия, Польша, Югославия. Торговал собой, грабил папиковпедерастов, обжил тюрьмы четырех стран. Вернувшись в Париж, в июле 1937 года попался на краже книг, выяснилось, что он еще и дезертир, паспорт у него поддельный — и пошло-поехало. До весны 1944 года Жене не вылезал из тюрем: едва освободившись, через несколько дней, в лучшем случае — недель, возвращался на нары.
Если верить Жене, в своих странствиях он не преступал закон только в нацистской Германии летом 1937-го. «Я был смущен тем, что лишь я один был свободен среди народа, находившегося под тотальным контролем. <… > Это народ воров — чувствовал я в глубине души. Если я что-нибудь украду здесь, то не совершу ничего выдающегося. <…> Я просто повинуюсь установленному порядку. Я не разрушу его».
Да и что, собственно говоря, он воровал? Двенадцать носовых платков в магазине «Самаритен». Четыре бутылки аперитива в кафе в Бресте. Рубашку и отрез шелка в «Магазин де Лувр». Отрез драпа. Ну и тому подобная дребедень. Ах да, еще он украл «Под сенью девушек в цвету» Пруста. Вторая великая легенда Жене — его политическая ангажированность.
После самоубийства в марте 1964 года своего юного любовника, акробата Абдаллы, из-за травм лишившегося возможности выступать на манеже, Жене отрекся от литературы, а в мае 1967-го и сам попытался свести счеты с жизнью в отеле на итальянской границе. Волю к жизни ему вернула накрывшая мир революционная волна. С этих пор Жене писал лишь статьи. Единственная книга — о «Черных пантерах» и палестинцах — «Влюбленный пленник» увидит свет лишь в год его смерти".
"Майским оккупационным днем 1944-го в кафе «Флор», что в доме номер 172 по бульвару Сен-Жермен, плавающей в табачном тумане штабквартире молодой литературы, логовище экзистенциалистов, состоялась одна из ключевых встреч в истории французской культуры. Симона де Бовуар вспоминала: «Он подошел к нашему столику, когда я сидела во „Флор“ с Сартром и Камю. „Это вы Сартр?“ — спросил он резко. Ежик волос, сжатые губы, недоверчивый и почти агрессивный взгляд — мы сочли его крутым. Он присел, но лишь на мгновение. Потом вернулся, и мы стали видеться очень часто. Да, он был крут: с обществом, отторгшим его с первых же шагов, он не церемонился».
«Он» — это Жан Жене, самый знаменитый уголовник французской литературы со времен Франсуа Вийона, тот самый идеальный бунтарь, маргинал, жертва общества, крутой гений-самородок, носитель грубой, мясной истины, метафизический поэт плоти, о котором мечтали, но которого никогда не видели воочию интеллектуалы. Воплощение абстрактного дикаря так потрясло Сартра, что, взявшись в 1952 году за предисловие к собранию сочинений Жене, он не остановился, пока не написал шестьсот девяносто две страницы: творческой плодовитости Сартра немало способствовали поглощаемые им амфетамины. Текст «Святой Жене, комедиант и мученик» составил целый том собрания, на шесть лет «оглупив» и выбив из творческой колеи его героя.
Ранняя биография Жене легендарна и в прямом, и в переносномсмысле слова. Сына, рожденного 19 декабря 1910 года от неизвестного отца, в семимесячном возрасте бросила мать — двадцатиоднолетняя Камилла, называвшая себя гувернанткой, но, очевидно, промышлявшая на панели: в 1919 году ее убьет эпидемия «испанки». Он оказался у жестоких приемных родителей, в десять лет совершил первую кражу, в тринадцать бежал из дому, потом из училища, где царили не менее жестокие нравы. В исправительную колонию в Метре, где пребывал с сентября 1926-го по март 1929 года, его бросили за безбилетный проезд на поезде. Там он осознал свою гомосексуальность и на собственной шкуре познал отношения господства и подчинения.
В восемнадцать лет поступил в Иностранный легион: Магриб, Ближний Восток. Понравилось: Жене дважды продлевал контракт, но в июне 1936 года дезертировал и отправился в пешую прогулку по Европе длиной в восемь с половиной тысяч километров: Албания, Австрия, Бельгия, Чехословакия, Италия, Германия, Польша, Югославия. Торговал собой, грабил папиковпедерастов, обжил тюрьмы четырех стран. Вернувшись в Париж, в июле 1937 года попался на краже книг, выяснилось, что он еще и дезертир, паспорт у него поддельный — и пошло-поехало. До весны 1944 года Жене не вылезал из тюрем: едва освободившись, через несколько дней, в лучшем случае — недель, возвращался на нары.
Если верить Жене, в своих странствиях он не преступал закон только в нацистской Германии летом 1937-го. «Я был смущен тем, что лишь я один был свободен среди народа, находившегося под тотальным контролем. <… > Это народ воров — чувствовал я в глубине души. Если я что-нибудь украду здесь, то не совершу ничего выдающегося. <…> Я просто повинуюсь установленному порядку. Я не разрушу его».
Да и что, собственно говоря, он воровал? Двенадцать носовых платков в магазине «Самаритен». Четыре бутылки аперитива в кафе в Бресте. Рубашку и отрез шелка в «Магазин де Лувр». Отрез драпа. Ну и тому подобная дребедень. Ах да, еще он украл «Под сенью девушек в цвету» Пруста. Вторая великая легенда Жене — его политическая ангажированность.
После самоубийства в марте 1964 года своего юного любовника, акробата Абдаллы, из-за травм лишившегося возможности выступать на манеже, Жене отрекся от литературы, а в мае 1967-го и сам попытался свести счеты с жизнью в отеле на итальянской границе. Волю к жизни ему вернула накрывшая мир революционная волна. С этих пор Жене писал лишь статьи. Единственная книга — о «Черных пантерах» и палестинцах — «Влюбленный пленник» увидит свет лишь в год его смерти".
Про праздники
"В праздник Первого мая 1920 г. Красная армия устроила на площади перед зданием бывшей товар ной биржи в Петрограде грандиозный спектакль «Мистерия осво божденного труда». Это было массовое шестичасовое представ ление, рассказывавшее об истории международного рабочего движения, от восстания рабов под предводительством Спартака в Древнем Риме вплоть до Октябрьской революции.
Точно так же в 1920 г. для открытия конгресса Коминтерна выбрали символический центр режима — Московский Кремль в качестве сцены, под черкивавшей важность пути от Парижской коммуны 1871 г. до бу дущей «мировой коммуны». Кульминационный пункт сценария торжеств описывался следующим образом: «Артиллерийский салют возвещает о прорыве блокады Советской России и о победе миро вого пролетариата. Возвращается Красная Армия и красноармей цы проходят по площади парадным маршем, их приветствуют вож ди революции. К их ногам швыряют королевские короны… На небе яркими буквами на разных языках пишутся приветствия Конгрес су: “Да здравствует Третий Интернационал!”, “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”
Общий апофеоз под пение гимна мировой Коммуны, Интернационала». На представлении присутствовало около 30 тыс. зрителей, и все они в этот момент запели, однако никак нельзя сказать, что подоб ные действа демонстрировали порывы народного творчества и энтузиазма. Они проходили в постановке ведущих театральных ре жиссеров, и пролеткультовцам для таких представлений требовалась помощь Красной армии87. После 1921 г. публичные представления стали более скромными, чтобы постепенно перейти в значительно более упорядоченные и расписанные по минутам парады сталин ского периода."
"В праздник Первого мая 1920 г. Красная армия устроила на площади перед зданием бывшей товар ной биржи в Петрограде грандиозный спектакль «Мистерия осво божденного труда». Это было массовое шестичасовое представ ление, рассказывавшее об истории международного рабочего движения, от восстания рабов под предводительством Спартака в Древнем Риме вплоть до Октябрьской революции.
Точно так же в 1920 г. для открытия конгресса Коминтерна выбрали символический центр режима — Московский Кремль в качестве сцены, под черкивавшей важность пути от Парижской коммуны 1871 г. до бу дущей «мировой коммуны». Кульминационный пункт сценария торжеств описывался следующим образом: «Артиллерийский салют возвещает о прорыве блокады Советской России и о победе миро вого пролетариата. Возвращается Красная Армия и красноармей цы проходят по площади парадным маршем, их приветствуют вож ди революции. К их ногам швыряют королевские короны… На небе яркими буквами на разных языках пишутся приветствия Конгрес су: “Да здравствует Третий Интернационал!”, “Пролетарии всех стран, соединяйтесь!”
Общий апофеоз под пение гимна мировой Коммуны, Интернационала». На представлении присутствовало около 30 тыс. зрителей, и все они в этот момент запели, однако никак нельзя сказать, что подоб ные действа демонстрировали порывы народного творчества и энтузиазма. Они проходили в постановке ведущих театральных ре жиссеров, и пролеткультовцам для таких представлений требовалась помощь Красной армии87. После 1921 г. публичные представления стали более скромными, чтобы постепенно перейти в значительно более упорядоченные и расписанные по минутам парады сталин ского периода."
Forwarded from Советский Ленинград
Вот такой Пушкин работы Николая Томского мог появиться у Русского музея по результатам конкурса 1950 года. Но из 19 заявившихся на конкурс скульпторов предпочтение отдали молодому Михаилу Аникушину.
Про моду, одежду и дореволюционный быт
"Приезжая из деревни в сермяге, в домотканом платье, подчас даже в лаптях, с мешком за плечами, в углу которого зашита луковица для удержания петли-лямки, рабочий как можно скорее старался приодеться по-городскому, приобрести картуз с лакированным козырьком, темного цвета пиджак и брюки, а то и всю тройку и обязательно высокие сапоги. Рабочий люд всегда ходил в высоких сапогах.
Большинство галош не носило. Считалось, что брюки навыпуск — это как-то несолидно. Высокие сапоги считались предметом заботы не только потому, что отвечали эстетическим принципам рабочего человека, но и ввиду того, что в них крайне удобно было на работе: не пачкались брюки при работе в грязи, ступни ног были защищены от неизбежных ударов при тяжелой работе, ведь ноги обертывались под сапог толстой портянкой. Когда рабочий уже пообжился, он приобретал еще другие, выходные сапоги из хрома с лакированными голенищами. Они так и назывались — русские сапоги. Считалось особенным шиком, чтобы выходные сапоги были «со скрипом». Отвечая этим пожеланиям, сапожники прибегали к такому ухищрению: между стелькой и подметкой закладывали сухую бересту, и сапоги начинали скрипеть.
Рабочий народ, как правило, носил рубашки-косоворотки разных цветов. Особенно приняты были черные рубашки, как менее маркие. Поверх рубашки носили жилетку без всякого пиджака. Рубашка часто, особенно у пожилых, оставалась навыпуск. Особенное тяготение к жилетке наблюдалось у только что приехавших из деревни. Старую жилетку можно было купить на толкучке копеек за 50-60. Наденет паренек такую жилетку и почувствует себя уже городским.
На холодное время приобретались шерстяные фуфайки, шапки, толстые брюки, ватные пиджаки. Сапоги оставались, редко кто носил валенки. Длинные пальто рабочие носили мало, они стесняли их движения. Нагольные полушубки носить стеснялись, черненые были в большем ходу. Надо сказать, что, как общее правило, одежды от завода, фабрики или просто хозяина не полагалось, разве только в специальных цехах. Поэтому рабочему человеку приходилось все вещи покупать на свои деньги: в зависимости от их количества либо старые или подержанные — на толкучке в Александровском рынке, либо новые, подешевле, в лавках, открываемых возле больших предприятий. У больших заводов в дни получек открывался своеобразный базар «на ногах»: приходили торговцы с разными товарами, обувью и одеждой на всякую цену. Тут же, на улице, все это и примерялось.
Высококвалифицированные рабочие ходили на работу также в высоких сапогах и в простой одежде, а «на выход» носили хорошие тройки, рубашки с галстуком, брюки навыпуск и даже сюртуки. Носили пальто, зимнее на меху, и хорошую меховую шапку. Рабочие попроще носили шапку-ушанку, а после первой революции — чаще папаху. Фуражка с лакированным козырьком уступила место кепке.
Женщины-работницы носили ситцевые платья, на работу обычно темные. На производстве надевали сверху халатик или передник. Выходные платья старались приобрести шерстяные. На улице в холодную и прохладную погоду носили короткие на ватине кофты, позже — более длинные саки. Не обремененные семьей работницы копили деньги на приобретение плюшевого сака с аграмантами. Ноги обували в прюнелевые ботинки — самую дешевую женскую обувь. В сырую погоду поверх надевали галоши. По праздникам прюнелевые башмаки заменялись кожаными туфлями или полусапожками на пуговках. Для застегивания пуговиц употреблялись специальные крючки."
"Приезжая из деревни в сермяге, в домотканом платье, подчас даже в лаптях, с мешком за плечами, в углу которого зашита луковица для удержания петли-лямки, рабочий как можно скорее старался приодеться по-городскому, приобрести картуз с лакированным козырьком, темного цвета пиджак и брюки, а то и всю тройку и обязательно высокие сапоги. Рабочий люд всегда ходил в высоких сапогах.
Большинство галош не носило. Считалось, что брюки навыпуск — это как-то несолидно. Высокие сапоги считались предметом заботы не только потому, что отвечали эстетическим принципам рабочего человека, но и ввиду того, что в них крайне удобно было на работе: не пачкались брюки при работе в грязи, ступни ног были защищены от неизбежных ударов при тяжелой работе, ведь ноги обертывались под сапог толстой портянкой. Когда рабочий уже пообжился, он приобретал еще другие, выходные сапоги из хрома с лакированными голенищами. Они так и назывались — русские сапоги. Считалось особенным шиком, чтобы выходные сапоги были «со скрипом». Отвечая этим пожеланиям, сапожники прибегали к такому ухищрению: между стелькой и подметкой закладывали сухую бересту, и сапоги начинали скрипеть.
Рабочий народ, как правило, носил рубашки-косоворотки разных цветов. Особенно приняты были черные рубашки, как менее маркие. Поверх рубашки носили жилетку без всякого пиджака. Рубашка часто, особенно у пожилых, оставалась навыпуск. Особенное тяготение к жилетке наблюдалось у только что приехавших из деревни. Старую жилетку можно было купить на толкучке копеек за 50-60. Наденет паренек такую жилетку и почувствует себя уже городским.
На холодное время приобретались шерстяные фуфайки, шапки, толстые брюки, ватные пиджаки. Сапоги оставались, редко кто носил валенки. Длинные пальто рабочие носили мало, они стесняли их движения. Нагольные полушубки носить стеснялись, черненые были в большем ходу. Надо сказать, что, как общее правило, одежды от завода, фабрики или просто хозяина не полагалось, разве только в специальных цехах. Поэтому рабочему человеку приходилось все вещи покупать на свои деньги: в зависимости от их количества либо старые или подержанные — на толкучке в Александровском рынке, либо новые, подешевле, в лавках, открываемых возле больших предприятий. У больших заводов в дни получек открывался своеобразный базар «на ногах»: приходили торговцы с разными товарами, обувью и одеждой на всякую цену. Тут же, на улице, все это и примерялось.
Высококвалифицированные рабочие ходили на работу также в высоких сапогах и в простой одежде, а «на выход» носили хорошие тройки, рубашки с галстуком, брюки навыпуск и даже сюртуки. Носили пальто, зимнее на меху, и хорошую меховую шапку. Рабочие попроще носили шапку-ушанку, а после первой революции — чаще папаху. Фуражка с лакированным козырьком уступила место кепке.
Женщины-работницы носили ситцевые платья, на работу обычно темные. На производстве надевали сверху халатик или передник. Выходные платья старались приобрести шерстяные. На улице в холодную и прохладную погоду носили короткие на ватине кофты, позже — более длинные саки. Не обремененные семьей работницы копили деньги на приобретение плюшевого сака с аграмантами. Ноги обували в прюнелевые ботинки — самую дешевую женскую обувь. В сырую погоду поверх надевали галоши. По праздникам прюнелевые башмаки заменялись кожаными туфлями или полусапожками на пуговках. Для застегивания пуговиц употреблялись специальные крючки."
Про разводы
"Несмотря на всеобъемлющий процесс десталинизации, нормативные суждения власти по поводу расторжения брака не менялись в течение всего периода хрущевских реформ. В городских газетах печатались объявления о разводах. Выглядели они следующим образом: «Иванов Александр Семенович, проживающий пр. Чернышевского, 13, кв. 49, возбуждает дело о разводе с Ивановой Валентиной Дмитриевной, проживающей ул. Фурманова, 34, кв. 3. Дело подлежит рассмотрению в нарсуде 6-го участка Дзержинского района».
В Ленинграде, например, такие тексты публиковала газета «Вечерний Ленинград», традиционно считавшаяся более демократичной и менее официозной, нежели «Ленинградская правда». Чтение объявлений о разводе для многих горожан становилось своеобразным видом досуга. Практика публичной презентации предстоящего развода порождала многочисленные шутки и в обывательской среде, и в официальной печати. В 1958 году, например, журнал «Крокодил» поместил изошутку художника Э. Змойро, герой которой с гордостью заявлял: «За этот год я третий раз выступил в газете. <…> С заявлением о разводе».
В то же время за годы оттепели в общественном сознании произошли серьезные изменения. О необходимости упростить процедуру развода стали говорить юристы-профессионалы. Встречались и мнения о том, что в период построения коммунизма в СССР «судебная форма развода представляет собой не совместимое с социалистическим строем вмешательство в личную свободу граждан», которая в реальности не способствует укреплению семьи .
С конца 1950-х годов проблемы семьи стала активно изучать возрождающаяся советская социология. Особую ценность представляли опросы Института общественного мнения при газете «Комсомольская правда». Социологи выяснили, что ярыми поклонниками сугубо судебного развода были всего лишь 1,8 % всех опрошенных мужчин и 2 % женщин. 12 % мужчин и примерно столько же женщин считали возможным усложнить процесс расторжения брака, а может быть, и вовсе запретить разводы.
Одновременно 40,4 % респондентов-мужчин и 39,6 % женщин полагали, что советская система расторжения брака нуждается в коррекции. Представители обоих полов видели необходимость в изменении системы оплаты развода, вплоть до полной ее отмены. Наибольшее раздражение у людей вызывали нарочитая публичность бракоразводных процессов, в частности размещение объявлений в газете, а также обязательность развода в судах, как правило, открытых, где заслушивались свидетели и велось обсуждение частной жизни разводящихся.
Правда, нарративные источники свидетельствуют, что при желании всех этих сложностей можно было избежать. Известный юморист А.М. Арканов вспоминал о своем разводе со звездой эстрады 1960-х годов М.В. Кристалинской: «Тогда нужно было по суду разводиться, но мы с ней на бракоразводном процессе не были. У меня был знакомый старичок-адвокат, частник, который сказал: „Сделаю все без вас“, за какие-то деньги. И тогда мы подали объявление в газету, состоялся суд без нас». Но у основной массы граждан СССР таких привилегий, конечно, не было.
Опросы начала 1960-х годов выявили и представления советских людей о причинах распада семей. Так, существовал целый ряд «пережитков прошлого», мешающих прочной семейной жизни. К их числу и разработчики анкет, и респонденты относили мещанство, которое трактовалось как смесь стяжательства, отрыва от общественной жизни, индивидуализма и паразитизма, погони за модой, ханжества и соглашательства. 37,8 % (40,0 % мужчин и 32,6 % женщин) респондентов полагали, что именно оно ведет к разводу. По-видимому, такая формулировка была удобна и для мужчин и для женщин и для самого общества, не готового рассматривать семью не только как социальный, но и как сексуальный альянс.
"Несмотря на всеобъемлющий процесс десталинизации, нормативные суждения власти по поводу расторжения брака не менялись в течение всего периода хрущевских реформ. В городских газетах печатались объявления о разводах. Выглядели они следующим образом: «Иванов Александр Семенович, проживающий пр. Чернышевского, 13, кв. 49, возбуждает дело о разводе с Ивановой Валентиной Дмитриевной, проживающей ул. Фурманова, 34, кв. 3. Дело подлежит рассмотрению в нарсуде 6-го участка Дзержинского района».
В Ленинграде, например, такие тексты публиковала газета «Вечерний Ленинград», традиционно считавшаяся более демократичной и менее официозной, нежели «Ленинградская правда». Чтение объявлений о разводе для многих горожан становилось своеобразным видом досуга. Практика публичной презентации предстоящего развода порождала многочисленные шутки и в обывательской среде, и в официальной печати. В 1958 году, например, журнал «Крокодил» поместил изошутку художника Э. Змойро, герой которой с гордостью заявлял: «За этот год я третий раз выступил в газете. <…> С заявлением о разводе».
В то же время за годы оттепели в общественном сознании произошли серьезные изменения. О необходимости упростить процедуру развода стали говорить юристы-профессионалы. Встречались и мнения о том, что в период построения коммунизма в СССР «судебная форма развода представляет собой не совместимое с социалистическим строем вмешательство в личную свободу граждан», которая в реальности не способствует укреплению семьи .
С конца 1950-х годов проблемы семьи стала активно изучать возрождающаяся советская социология. Особую ценность представляли опросы Института общественного мнения при газете «Комсомольская правда». Социологи выяснили, что ярыми поклонниками сугубо судебного развода были всего лишь 1,8 % всех опрошенных мужчин и 2 % женщин. 12 % мужчин и примерно столько же женщин считали возможным усложнить процесс расторжения брака, а может быть, и вовсе запретить разводы.
Одновременно 40,4 % респондентов-мужчин и 39,6 % женщин полагали, что советская система расторжения брака нуждается в коррекции. Представители обоих полов видели необходимость в изменении системы оплаты развода, вплоть до полной ее отмены. Наибольшее раздражение у людей вызывали нарочитая публичность бракоразводных процессов, в частности размещение объявлений в газете, а также обязательность развода в судах, как правило, открытых, где заслушивались свидетели и велось обсуждение частной жизни разводящихся.
Правда, нарративные источники свидетельствуют, что при желании всех этих сложностей можно было избежать. Известный юморист А.М. Арканов вспоминал о своем разводе со звездой эстрады 1960-х годов М.В. Кристалинской: «Тогда нужно было по суду разводиться, но мы с ней на бракоразводном процессе не были. У меня был знакомый старичок-адвокат, частник, который сказал: „Сделаю все без вас“, за какие-то деньги. И тогда мы подали объявление в газету, состоялся суд без нас». Но у основной массы граждан СССР таких привилегий, конечно, не было.
Опросы начала 1960-х годов выявили и представления советских людей о причинах распада семей. Так, существовал целый ряд «пережитков прошлого», мешающих прочной семейной жизни. К их числу и разработчики анкет, и респонденты относили мещанство, которое трактовалось как смесь стяжательства, отрыва от общественной жизни, индивидуализма и паразитизма, погони за модой, ханжества и соглашательства. 37,8 % (40,0 % мужчин и 32,6 % женщин) респондентов полагали, что именно оно ведет к разводу. По-видимому, такая формулировка была удобна и для мужчин и для женщин и для самого общества, не готового рассматривать семью не только как социальный, но и как сексуальный альянс.
Люди 1960-х годов были склонны объяснять распад семьи угасанием в женщине после вступления в брак некоего «общественного начала», а также меркантилизацией брачных отношений. «Часто в женатом человеке, – писала одна из респонденток, – просыпается дух „благоустройства“ в плохом смысле этого слова, граничащий с накопительством. Обычно это происходит с женщинами. <…> И вот молодая семья вместо того, чтобы в свободный вечер пойти на каток, сидит и думает, как бы выкроить на новый зеркальный шкаф или на чернобурку». Эта же женщина отмечала, что по мнению многих молодых людей «жена – это что-то вроде холодильника, предмет комфорта, а муж – машинка для денег, кошелек с зарплатой», а не люди, связанные любовью.
Довольно традиционным было и суждение о том, что люди разводятся из-за вмешательства родителей в семейную жизнь супружеской пары. В интервью 1961–1962 годов можно встретить такие замечания: «Главный пережиток прошлого, от которого нужно освобождаться молодежи, это вступление в брак по совету родителей или в угоду им».
В общественном дискурсе присутствовало и суждение об отрицательном влиянии на семейные отношения большой разницы в возрасте мужа и жены. Эта проблема с явным удовольствием муссировалась сатирическими изданиями. В журнале «Крокодил» время от времени можно было прочитать следующие шутки, касающиеся, например, семейных отношений народов Кавказа: «Как ты разрешаешь своей молодой дочери кричать на свою старую жену? Да ты что, это моя молодая жена кричит на мою старшую дочь».
Пошучивали юмористы 1960-х годов и над здоровьем пожилых женихов. Героиня изошутки Б. Лео перед походом в загс, явно намекая на старческий склероз, наставляла своего избранника: «Только не забудь, меня зовут Нина…». Следует отметить, что к середине 1960-х годов, по наблюдениям социологов, доля браков, в которых муж был значительно старше жены, стала сокращаться, что свидетельствовало и о новых тенденциях в конфигурации гендерных отношений в СССР."
Довольно традиционным было и суждение о том, что люди разводятся из-за вмешательства родителей в семейную жизнь супружеской пары. В интервью 1961–1962 годов можно встретить такие замечания: «Главный пережиток прошлого, от которого нужно освобождаться молодежи, это вступление в брак по совету родителей или в угоду им».
В общественном дискурсе присутствовало и суждение об отрицательном влиянии на семейные отношения большой разницы в возрасте мужа и жены. Эта проблема с явным удовольствием муссировалась сатирическими изданиями. В журнале «Крокодил» время от времени можно было прочитать следующие шутки, касающиеся, например, семейных отношений народов Кавказа: «Как ты разрешаешь своей молодой дочери кричать на свою старую жену? Да ты что, это моя молодая жена кричит на мою старшую дочь».
Пошучивали юмористы 1960-х годов и над здоровьем пожилых женихов. Героиня изошутки Б. Лео перед походом в загс, явно намекая на старческий склероз, наставляла своего избранника: «Только не забудь, меня зовут Нина…». Следует отметить, что к середине 1960-х годов, по наблюдениям социологов, доля браков, в которых муж был значительно старше жены, стала сокращаться, что свидетельствовало и о новых тенденциях в конфигурации гендерных отношений в СССР."
Про зубы
"Вплоть до изобретения современных синтетических материалов самым популярным искусственным зубом был зуб другого человека, однако достать их было не так-то просто. К тому же зубы эти часто выпадали, особенно подгнившие или если у предыдущего владельца был сифилис.
Наилучшим источником «приличных» искусственных зубов считались мертвые (но в остальном здоровые) молодые люди, а самым подходящим местом, где их можно было достать, — поле боя.
Одним из таких полей стало Ватерлоо, где полегло сразу 50 тысяч человек, и их вырванные зубы оптом пошли на рынок протезов. Еще много лет такие зубные протезы называли не иначе как «зубы Ватерлоо», даже когда они поступали совсем из других источников.
Настоящие человеческие зубы использовались в зубных протезах вплоть до 1860-х годов, особенно в избытке их было во время Гражданской войны.
Искусственные зубы пришли к нам в конце XIX века. Одним из первых материалов для этой цели был опробован целлулоид — правда, без видимого успеха.
Целлулоидные зубы крепко отдавали шариками для пинг-понга и плавились, если человек пил горячий чай."
"Вплоть до изобретения современных синтетических материалов самым популярным искусственным зубом был зуб другого человека, однако достать их было не так-то просто. К тому же зубы эти часто выпадали, особенно подгнившие или если у предыдущего владельца был сифилис.
Наилучшим источником «приличных» искусственных зубов считались мертвые (но в остальном здоровые) молодые люди, а самым подходящим местом, где их можно было достать, — поле боя.
Одним из таких полей стало Ватерлоо, где полегло сразу 50 тысяч человек, и их вырванные зубы оптом пошли на рынок протезов. Еще много лет такие зубные протезы называли не иначе как «зубы Ватерлоо», даже когда они поступали совсем из других источников.
Настоящие человеческие зубы использовались в зубных протезах вплоть до 1860-х годов, особенно в избытке их было во время Гражданской войны.
Искусственные зубы пришли к нам в конце XIX века. Одним из первых материалов для этой цели был опробован целлулоид — правда, без видимого успеха.
Целлулоидные зубы крепко отдавали шариками для пинг-понга и плавились, если человек пил горячий чай."
Про разницу ожиданий
"Суворин очень хотел показать Чехову Италию. Недолго думая, друзья отправились в путь, но вскоре столкнулись с неожиданной трудностью: у них оказались совершенно разные темпераменты.
Суворин шел в музей, Чехову хотелось в цирк, Суворин восхищался картинами, Чехов - лысой головой гида, Суворин что-нибудь рассказывал, а Чехов слушал продавщицу фиалок. АнтонПалыч порядком утомлялся со своим энергичным спутником, не успевая ни поесть толком, ни отдохнуть, ни подумать, Суворин же наоборот пытался объять необъятное, снимал гостиницы одну дороже другой и всюду за собой таскал Чехова, «тыкая его носом в произведения искусства», так что в конце концов заколебал настолько, что по приезду в Рим Чехов уже вообще ничего не хотел, а только рвался за город полежать на травке.
Суворин не понимал, как так можно: "В Венеции мне хотелось, чтобы он памятник Кановы посмотрел. Взял с него слово. Утром спрашиваю: Видели? – Видел. – Ну что ж? – Хоть сейчас на Волково кладбище! Я даже плюнул. А потом добился: он там и не был. Купил себе открытку с этим памятником и на этом успокоился". Чем больше бесился Суворин, тем веселее было Чехову. Италия ему, конечно, очень нравилась. Просто днем он троллил своего друга, а вечером, как и все нормальные туристы, писал домой, что всё классно, Италия - супер, и вообще он уже чуть ли не католичество там готов принять. «А вечер! Боже ты мой Господи! Вечером с непривычки можно умереть».
Друг юмора не понял, и Чехов довыпендривался в итоге до того, что в России был быстренько записан в славянофилы. Убедившись, что господин Суворин совсем уже куку и на каждом углу кричит, как не понравилась АнтонПалычу заграница, АнтонПалыч деликатно вмешался: "Господи ты боже мой! Никому ни одним словом не заикнулся об этом. Мне даже Болонья понравилась. Что же я должен был делать? Реветь от восторга? Бить стекла? Обниматься с французами?"."
"Суворин очень хотел показать Чехову Италию. Недолго думая, друзья отправились в путь, но вскоре столкнулись с неожиданной трудностью: у них оказались совершенно разные темпераменты.
Суворин шел в музей, Чехову хотелось в цирк, Суворин восхищался картинами, Чехов - лысой головой гида, Суворин что-нибудь рассказывал, а Чехов слушал продавщицу фиалок. АнтонПалыч порядком утомлялся со своим энергичным спутником, не успевая ни поесть толком, ни отдохнуть, ни подумать, Суворин же наоборот пытался объять необъятное, снимал гостиницы одну дороже другой и всюду за собой таскал Чехова, «тыкая его носом в произведения искусства», так что в конце концов заколебал настолько, что по приезду в Рим Чехов уже вообще ничего не хотел, а только рвался за город полежать на травке.
Суворин не понимал, как так можно: "В Венеции мне хотелось, чтобы он памятник Кановы посмотрел. Взял с него слово. Утром спрашиваю: Видели? – Видел. – Ну что ж? – Хоть сейчас на Волково кладбище! Я даже плюнул. А потом добился: он там и не был. Купил себе открытку с этим памятником и на этом успокоился". Чем больше бесился Суворин, тем веселее было Чехову. Италия ему, конечно, очень нравилась. Просто днем он троллил своего друга, а вечером, как и все нормальные туристы, писал домой, что всё классно, Италия - супер, и вообще он уже чуть ли не католичество там готов принять. «А вечер! Боже ты мой Господи! Вечером с непривычки можно умереть».
Друг юмора не понял, и Чехов довыпендривался в итоге до того, что в России был быстренько записан в славянофилы. Убедившись, что господин Суворин совсем уже куку и на каждом углу кричит, как не понравилась АнтонПалычу заграница, АнтонПалыч деликатно вмешался: "Господи ты боже мой! Никому ни одним словом не заикнулся об этом. Мне даже Болонья понравилась. Что же я должен был делать? Реветь от восторга? Бить стекла? Обниматься с французами?"."