Друзья, прежде чем окончательно и полностью погрузиться в перипетии глобальной холодной войны этой осенью я хочу как следует попрощаться с преподаванием социологии и собрать последний онлайн-курс. One last ride, как говорил великий мыслитель Доминик Торетто. Вот набрасываю сейчас, что это могло бы быть. Самый логичный вариант – сделать курс обсуждением величайших имен и текстов в социологии знания. Тех самых, про которых я сейчас пишу. По времени не раньше, но и не позже июля.

Luminous beings are we

В целом бездарном VIII эпизоде «Звездных войн» есть одна красивая сцена, где случайный подметальщик улицы внезапно понимает, что может управлять метлой с помощью Силы. Ему не нужен мудрый наставник, который чему-то его обучит. Вообще, настоящему джедаю не нужен орден. Да, орден сделает жизнь чуточку проще, но Сила живет во Вселенной и так. К чему это я?

Если вы помните тон моих старых постов про SSSH, то его можно охарактеризовать как экуменический. Мол, как плохо, что французы не читают американцев, сетевые аналитики – историков, а все они вместе совершенно ни во что не ставят исследователей знания с мир-системной периферии, включая, конечно, и нас с вами, русскоязычных. Необходимо как-то собраться вместе, дружно навалиться, чтобы дотянуться хотя бы до STS по уровню дисциплинарной организации.

Сейчас я пришел к мысли, что эта мечта об объединении, может, и осуществима, но не так уж и важна. Дисциплина – это хорошая штука: она про сохранение канона, про регулярный набор студентов, про привлечение фондинга со стороны. Эти вещи обладают большой ценностью, и я не хочу наивно-анархически ими пренебрегать. Просто я думаю, что социология знания как исследовательский проект зачастую может обойтись и без этого.

Да, можно горевать, что подобный проект вынужден постоянно изобретать себя заново, как велосипед без одной запчасти, каждый раз так толком и не поехав. Но можно заметить и положительный момент: после увядания в одном месте и времени он возрождается где-то вновь. Конкретная институционализация может заглохнуть по контингентному набору причин, как это было в Веймарской республике из-за эмиграции Маннгейма, в постголлистской Франции из-за конфликта Бурдье с учениками или сейчас в англоязычной академии из-за общего институционального кризиса не только социологии и университета как такового. Но сама идея неубиваема.

Я думаю, что это связано с уникальным сочетанием: а) унаследованной от философии систематической критической позиции к любому знанию о человеке; б) интереса к накоплению социальных фактов о среде интеллектуалов, экспертов и т.п., который ближе к позитивным дисциплинам вроде истории или антропологии. На стыке этих двух, на первый взгляд противоположных, интеллектуальных габитусов проект запускается вновь и вновь. Почему-то нахожу в этой мысли утешение в наше тревожное время.

Думаю, многие знают легендарную фотографию Сталина с бурятской девочкой Энгельсиной, известную в народе под названием «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!». Возможно, кому-то известна и трагическая судьба родителей девочки – четы Маркизовых, – которых репрессировали и расстреляли. Но знали ли вы, что Энгельсина выросла, защитила диссертацию по истории Камбоджи в Институте востоковедения и затем проработала там до конца жизни? Кстати, ее муж, востоковед Марат Чешков тоже успел посидеть в лагере, а потом, возможно, первым познакомил советского читателя с работами Самира Амина. Да, мир-система теснее, чем кажется.

Партийное руководство настолько увлеклось антирелигиозными кампаниями в провинции, что проглядело новый храм в самом центре столицы.

Я переводил и публиковал комментированные религиозные памятники древней Индии, и начальству нетрудно было догадаться о моих настроениях, тем более что с КГБ оно поддерживало тесную связь. Но время было особенное. В научном мире было достаточно людей верующих, и поднимать против них кампанию было бы крайне хлопотливым делом. Один верил в Будду, другой – в Шиву, третий – в тантризм, четвертый – в Магомета, пятый – в Лао Цзы, основателя даосизма. Что поделаешь? Институт востоковедения Академии наук!

СССР без сталинизма?

Читая воспоминания и публицистику разных советских обществоведов – как официозных, так и диссидентствующих, – постоянно соблазняюсь поиграть в их любимую игру: альтернативную историю СССР без появления Сталина. Однако, если уж играть серьезно, то, как мне кажется, важно избежать популярных крайностей: как антисоветской оруэлловщины, где ворота ГУЛАГа открываются вместе с первым залпом «Авроры», так и левого фэнтези, где истинный лидер с всепобеждающей диалектикой быстро приводит всех к торжеству мировой революции.

Центральная политическая проблема РКП(б) в 1920-х гг., на мой взгляд, была такой. Во-первых, после окончания Гражданской войны очень разные течения внутри партии уже нельзя было собрать вокруг одного красного флага. Слишком разные люди и идеи стремились к лидерству. Во-вторых, численность партии резко росла из-за необходимости в новых кадрах. Оба процесса усиливали друг друга и вели к фракционности. Принцип демократического централизма все больше становился фикцией. Мне кажется, перезагрузка партии без фигуры главного эффективного менеджера могло пойти только по двум сценариям.

Во-первых, какой-нибудь харизматический лидер захватывает дискурсивную инициативу и умело направляет молодые кадры против своих противников, постепенно отлучая последних от руководства. Партаппарат перестает расти. Вместо него создаются многочисленные комсомольские организации, из которых в партию берут только проверенных. Возможно, часть самоуправления даже возвращается советам на местах. Мне кажется, вариант рабочий (pun unintended). Можно даже проявить щедрость и представить, что чистки в этом сценарии будут не такими систематическими, а скорее ритуальными вспышками: выпиливание альпенштоком тут, забивание камнями там.

Минусы: в таком случае вам придется забыть про индустриализацию, победу над голодом в деревне, массовое образование – в общем, про все скучные институциональные вещи, которые невозможно провернуть без дисциплинированной номенклатуры. Окраины бывшей империи вы тоже так никогда не соберете: они будут поделены между феодальными варлордами, националистами и соседними державами. Но есть и плюсы: за счет поддержания романтического революционного духа у вас сохранится огромное идеологическое влияние на мировое социалистическое движение. Возможно, товарищи из Турина или Вены даже будут делиться с вами валютой и технологиями, которые вы, скорее всего, потратите на очередные массовые кампании по уничтожению воробьев.

Во-вторых, возможен новый раскол партии на два примерно равносильных крыла. Скажем, на Коммунистическую партию (россиян) и Российскую партию (коммунистов). У каждой появляется своя база поддержки, своя низовая организация, своя программа и т.п. Здесь я уже не могу проявить достаточной щедрости и поверить, что они сумеют избежать новой крайне кровавой гражданской войны, а вслед за партийным расколом не расколется и территория молодого государства. Например, на Союз Советских Социалистических Республик со столицей в Рыковограде (бывшем Петрограде) и Волго-Уральскую Народную Демократическую республику со столицей в Краснодаре (бывшем Екатеринбурге).

Плюсы: в результате нового витка военной мобилизации, возможно, удастся успешнее удержать окраины бывшей империи с их природными и демографическими ресурсами. Хотя для этого придется дать огромные уступки локальным акторам. Возможно, где-то вернуть буржуазный парламентаризм или хотя бы частично реставрировать частную собственность в деревне. Минусы: никакого престижа центра мировой революции вам больше не видать. В самом деле, каким доктринальным авторитетом может обладать расколовшаяся партия, да еще и прагматически уступающая контрреволюции? Глобальную холодную войну тогда ведут коричневый Вашингтон и красный Берлин. А вам остается либо выбирать между их блоками, либо строить собственное Неприсоединение вместе с Каиром и Пекином.

Несгибаемый коллега Земцов проводит очередной сезон «Мастерской исследований ценностей» – междисциплинарной летней площадки с крутой командой преподавателей и экспериментами в самых разных образовательных форматах. В этом году важное нововведение – теперь заявки можно подавать и аспирантам! Спешите!

Мастерская исследования ценностей ЛШ открывает набор!

В этом сезоне полевая исследовательская школа для студентов посвящена феномену традиции и близким категориям — ритуал, обычай, привычка, норма — и их бытованию в современном мире в сравнительной перспективе социальных наук.

Мы наблюдаем взлет интереса к традиции в широком смысле — локальности, народной крестьянской культуре, новой сельскости, наследию. Как традиция возникает, меняется, откуда черпает свои силы в разных социальных, культурных контекстах? Как, с помощью чего эмпирически исследовать традицию?

Школа включает три блока — учебный, подготовка к полю и работа в поле. На школе будут ведущие российские исследователи — Рогозин, Варшавер, Сивков, Верховцев и многие другие.

Студенты придумают собственные идеи исследований и воплотят их на практике. Лучшие работы будут опубликованы в тематическом номере "Путей России"

Место: д. Прислон, Тверская область
Даты: 18 июля – 2 августа
Дедлайн: 1 июня (включительно)
Подробности и подача заявок — тут

Открытие или, скорее, осознание последних недель – это влияние востоковедческого знания не только на высшие эшелоны советского руководства, но и на диссидентское движение. Пока у меня в голове вырисовывается такая закономерность: люди, интересовавшиеся политэкономией, охотнее пытались продавать свою экспертизу номенклатуре, тогда как культурологи, очарованные мыслью Ганди или доктринами дзен-буддизма, наоборот, критиковали власть с моральных позиций и участвовали в эпистолярных кампаниях. По крайней мере, такое ощущение возникает после чтения материалов о кружке вокруг Григория Померанца, Виталия Рубина, Юрия Глазова и др.

Стратегически-реляционная графомания

Читали ли вы когда-нибудь работу какого-нибудь сотрудника кафедры конфликтологии (бывшей кафедры научного коммунизма)? Вот этот узнаваемый стиль: неймдроппинг, обилие неологизмов, какие-то бесконечно ветвящиеся классификации, которые ни к чему не ведут. При этом все подается с огромным апломбом: обязательно заявка на окончательный синтез всех общественных наук сразу. Правда, почему-то почти без эмпирических и логических доказательств, а иногда и вообще без какой-либо аргументации. Чистое мышление, как выражаются щедровитяне.

Я совершенно не ожидал обнаружить все это в книге, как мне казалось, модного британского социологического теоретика Боба Джессопа «Государство». Слушайте, это просто невозможно читать. В какой-то момент я сдался. У разных современных постструктуралистов (при всех вопросам к ним) есть хотя бы претензия на изящный стиль, а у Джессопа нет даже этого. В итоге получаем скучнейшие и банальнейшие рассуждения про «многомерный анализ социопространственности» и «стратегически-реляционный подход». Господи, кто вообще дал ему печатную машинку?

Но нет худа без добра! Хорошую новую книгу по теории государства я все-таки нашел, но у другого, ранее совершенно неизвестного мне автора. И там действительно есть что читать и о чем думать. Возможно, чуть позже сделаю на нее мини-обзор.

Making war, forging revolution

Книга, про которую я говорю, – это книга не политического теоретика, а сравнительного историка Чарльза Майера «Проектное государство и его враги». На первый взгляд, ключевые кейсы книги давно знакомы всем, кто погружен в лор исторической социологии и глобальной истории. Генезис modern state обсужден там раз сто. Однако ее оригинальность – в попытке выстроить нарочито полемическую хронологию. Идеально-типическое государство, которое мы сегодня воображаем, по Майеру, существовало менее шестидесяти лет: c 1914 по 1973 гг. Автор называет его проектным, противопоставляя тем типам, что были до него. Главным образом, ресурсным империям.

С одной стороны, Майер утверждает, что неверно вчитывать проектное государство в глубь веков, как делают авторы от Мишеля Фуко до Чарльза Тилли. Он предлагает четкую дату рождения такой формы организации – начало Первой мировой войны. Именно в ее ходе государства выработали технический и организационный потенциал для тотального вторжения в социальную ткань и ее переработки. То есть стали по-настоящему проектными. Однако война, по Майеру, случайно запустила и две другие причинно-следственные цепочки.

Во-первых, распространились средства массовой политической мобилизации, которые могли использовать даже государства, не настолько прямо затронутые мировыми войнами. Государства стали сливаться с социальными движениями. Демон и гегемон, как выразился бы Артемий Магун, оказались одним и тем же персонажем. Например, Мексика после революции 1917 года или Китай еще до японского вторжения. Во-вторых, по мере разрушения затяжными войнами и революциями либерального капитализма потребовалось заменить организационные механизмы экономики. Здесь Майер особо выделяет США после Великой депрессии (хотя интересный раздел посвящен и тому, как реформы на Юге после Гражданской войны стали своеобразной репетицией).

Еще интереснее идея о времени, когда character arc проектных государств подошел к концу. Для Майера это Кризис ОАПЕК. Во-первых, к этому времени послевоенные проектные государства тоже отчасти случайно вызвали к жизни обновленный международный капитализм, который уже не особо нуждался в своих ограничителях. Это привело к накоплению долгов у таких разных проектных государств, как США и СССР, которым пришлось все сильнее сокращать свои бюджеты. Во-вторых, политическая мобилизация начала приобретать характер мобилизации уже против самих проектных государств. Граждане почувствовали себя накормленными, но перестали хотеть участвовать в больших стройках. Отсюда и глобальный 1968 год, который до сих пор романтизируется самыми разными по идеологии политическими силами.

Я пока не дочитал книгу до конца, но предложенная рамка, признаюсь, захватила меня своей простотой. Однако в голову сразу лезет критика. Хотя Майер и говорит, что проектные государства взялись не из воздуха и что различные империи были способны проводить широкомасштабные социальные преобразования, для него это все же принципиально другая лига. Но разве Германская империя конца XIX века не является матерью всех проектных государств? Разве наличие у нее всех этих черт не позволило ей удерживаться в мировой войне против своих врагов на двух фронтах, несмотря на относительно скромные ресурсы? Тот же вопрос возникает у меня и по поводу восхода Китая после реформ Дэн Сяопина. Не является ли он примером проектного государства, которое как раз лучше всех оседлало волну международного капитала, когда соперники в ней захлебнулись?