Важной частью моего взросления на первых двух курсах гумфака был сильный интерес к католицизму. Не могу сказать, что я был особенно религиозен, но меня привлекали базовые месседжи: важность семьи, сообщества, интеллектуальной традиции. Ну и сама атмосфера – храм, библиотека, интернациональная движуха – производили огромное впечатление на фоне довольно провинциального во многих отношениях Новосибирска. Бывало, что после ночной смены на работе я ехал на утреннюю мессу. Вот так меня перло. Однако одну вещь я тогда так и не смог купить у церкви – устаревший гетеронормативный пафос. Мол, если ты за семейные ценности, то обязательно должен быть против ЛГБТК+. Так что в какой-то момент я выбрал читать Мишеля Фуко и тусить в молодежном «Яблоке», лол. Теперь, говорят, Папа Лев хочет сдвинуть мейнстрим и смягчить эти официальные пункты. Даже про новый собор говорят. Если так и будет, может, стоит вернуться?

Немножко приятно осознавать, что старик Гегель тоже был прекарием, как и все мы с вами. Но вопрос, который вы наверняка захотели задать по мотивам этой истории: сколько лет было Гегелю, когда он защитился? Ответ: 31 год. А его первая книга – собственно, «Феноменология духа», которую вполне можно рассматривать как первый трактат по социологии знания, – была опубликована им в возрасте 35 лет. А чего добились вы к этим годам?

Как защищали диссертации во времена Гегеля: как проходил процесс, что нужно было сделать для защиты, кто через это прошел

→ Сегодня, чтобы защитить кандидатскую в России, нужно опубликовать три статьи, выступать на конференциях, подготовить
исследование и пройти предзащиту. Но в 19 веке в Германии процесс сильно отличался.

Как проходил процесс
Центром защиты была диспутация — публичный поединок. Кандидат зачитывал тезисы и обязан был отстаивать их против возражений любого присутствующего в зале: профессора, коллеги, случайного студента.

После устного испытания следовала торжественная инаугурация со вручением символических атрибутов: книги, золотого кольца и докторской шапки.

С начала 19 века обязательным элементом стала и письменная диссертация как текст. Впрочем, и сама диспутация к 1830-м годам постепенно превратилось в формальность.

Как попасть на защиту
Чтобы получить степень доктора, нужно было завершить университетский курс, написать и подать диссертацию на рассмотрение факультета. Для права преподавать требовалась хабилитация — отдельная, вторая диссертация плюс пробная лекция перед комиссией.

Именно её в 1801 году защитил Гегель, чтобы стать приват-доцентом в Йене, то есть получить разрешение читать лекции, не получая за это ни копейки жалования: да, это был бесплатный преподавательский труд, зато с докторской степенью.

Кто через это прошёл
Гегель защитил диссертацию «Об орбитах планет» 27 августа 1801 года — в свой день рождения, в присутствии Шеллинга. Шопенгауэр в 1813 году подал диссертацию «О четверояком корне закона достаточного основания» в тот же Йенский университет, и получил степень in absentia, то есть не явившись вовсе.

Маркс поступил аналогично в 1841 году: подал работу о Демокрите и Эпикуре в Йену заочно, намеренно избегая прусских университетов с их политическими проверками. Йена была, судя по всему, весьма удобным место для защиты.

Темы диссертаций
Философские диссертации эпохи немецкого идеализма тяготели к двум полюсам: натурфилософия и история античной философии как полигон для современных идей — именно так Маркс использовал спор Демокрита с Эпикуром для разговора об автономии субъекта.

Писали обычно на латыни, что придавало даже скромному тексту вид монументального труда. Правда, например, гегелевская латынь была, по свидетельству переводчиков, «далека от чистоты».

Насколько это было сложно
Система сочетала в себе высокие теоретические требования и удивительные лазейки. Крупные университеты — Берлин, Гёттинген — держали планку. Но ряд провинциальных университетов охотно присваивал степени заочно и за плату — это было их финансовой стратегией выживания.

План на сегодняшний вечерний стрим: разжечь спор между философами, а самому отойти в сторону и пожинать плоды раздора. Вот такая у меня политическая теория! Назовем ее оборонительным реализмом.

По итогам питерского обсуждения того, кто мы и куда мы идем что такое политическая теория сегодня, в том числе в контексте ее преподавания в университете, было решено дискуссию не прекращать.

https://www.youtube.com/live/o6n48d6CeM4?si=A8YWgLN4ptbESsaQ

Уже завтра в 21 час по Москве загляну на великий стрим к коллегам Сюткину и Герасимову. Макс Вебер, Шелдон Волин, отношения политтеории и политнауки, критика московского кофе за 400 рублей — весь джентельменский набор, как мы любим.

Ошибка выжившего

Есть такой миф, что чуть ли не все немецкоязычные интеллектуалы из Германии и Австрии после прихода нацистов к власти благополучно перебрались в Британию и США, где продолжили свои изыскания в социологии, философии и истории. Мол, они сохранили лучшее из великой культуры, которое мы до сих пор обсуждаем.

Конечно, это заблуждение – типичная ошибка выжившего, как сказали бы статистики. Причем не метафорически, а буквально. Да, были такие люди, как Бендикс, Моргентау или Канторович, которые стали звездами на новом месте. Однако очень многие не смогли никуда перебраться и ушли из жизни при различных обстоятельствах. Беньямин – самый известный пример, но он к моменту смерти успел уже многое написать. Другие так и не успели прийти к чему-то завершенному. Мы практически ничего не знаем о массе молодых ученых этого потерянного поколения.

Кто-то добрался до чужого берега, но вынужден был жить в крайне прекарных условиях. Например, один из предшественников современных STS Эдгар Цильсель нашел работу в скромном технологическом колледже в Окленде, где страдал от изоляции от бывших коллег и политических соратников. В итоге он покончил с собой и был похоронен недалеко от того места, где я сейчас живу. Ганс Герт не нашел академической работы вообще и подрабатывал переводами с немецкого. Многие тексты интеллектуальной классики, которые он представил американскому читателю, до сих пор входят в университетские силлабусы. Однако почти два десятилетия жизни Герта с карьерной точки зрения были растрачены. Вскоре после победы союзников, так и не закрепившись на новом месте, он вернулся в Германию.

Мой любимый Карл Маннгейм оказался где-то посередине между звездностью и забвением. С одной стороны, ему удалось получить долгосрочный контракт в Лондонской школе экономики. С другой, это было место не на факультете социологии, а на факультете образования; да еще и лекторская позиция, а не профессорская. Это означало большую преподавательскую нагрузку по чуждым предметам и мало времени на исследования. В итоге у него есть лишь одна крупная книга лондонского периода – «Общество в эпоху преобразования». И это уже не столько социология знания, сколько политическая философия, где он обосновывает необходимость масштабного социального государства как средства предотвращения фашизма.

Сразу после войны Маннгейму все-таки улыбнулась фортуна: появились предложения о повышении в Лондонской школе и одновременно пост культурного советника при создававшемся тогда ЮНЕСКО. Однако ни одним из этих офферов он не воспользовался и умер в 1947 году. Социологию знания пришлось переизобретать другим людям и в других обстоятельствах гораздо позже.

Нет воли писать ничего академического. Последние дни все мысли о том, как Никола Йокич эпически развалился в плей-офф. Совершенно горько было наблюдать, как его накрывают даже скамеечники Миннесоты. Говорят, чемпионское окно закрыто...

Друзья, прежде чем окончательно и полностью погрузиться в перипетии глобальной холодной войны этой осенью я хочу как следует попрощаться с преподаванием социологии и собрать последний онлайн-курс. One last ride, как говорил великий мыслитель Доминик Торетто. Вот набрасываю сейчас, что это могло бы быть. Самый логичный вариант – сделать курс обсуждением величайших имен и текстов в социологии знания. Тех самых, про которых я сейчас пишу. По времени не раньше, но и не позже июля.

Luminous beings are we

В целом бездарном VIII эпизоде «Звездных войн» есть одна красивая сцена, где случайный подметальщик улицы внезапно понимает, что может управлять метлой с помощью Силы. Ему не нужен мудрый наставник, который чему-то его обучит. Вообще, настоящему джедаю не нужен орден. Да, орден сделает жизнь чуточку проще, но Сила живет во Вселенной и так. К чему это я?

Если вы помните тон моих старых постов про SSSH, то его можно охарактеризовать как экуменический. Мол, как плохо, что французы не читают американцев, сетевые аналитики – историков, а все они вместе совершенно ни во что не ставят исследователей знания с мир-системной периферии, включая, конечно, и нас с вами, русскоязычных. Необходимо как-то собраться вместе, дружно навалиться, чтобы дотянуться хотя бы до STS по уровню дисциплинарной организации.

Сейчас я пришел к мысли, что эта мечта об объединении, может, и осуществима, но не так уж и важна. Дисциплина – это хорошая штука: она про сохранение канона, про регулярный набор студентов, про привлечение фондинга со стороны. Эти вещи обладают большой ценностью, и я не хочу наивно-анархически ими пренебрегать. Просто я думаю, что социология знания как исследовательский проект зачастую может обойтись и без этого.

Да, можно горевать, что подобный проект вынужден постоянно изобретать себя заново, как велосипед без одной запчасти, каждый раз так толком и не поехав. Но можно заметить и положительный момент: после увядания в одном месте и времени он возрождается где-то вновь. Конкретная институционализация может заглохнуть по контингентному набору причин, как это было в Веймарской республике из-за эмиграции Маннгейма, в постголлистской Франции из-за конфликта Бурдье с учениками или сейчас в англоязычной академии из-за общего институционального кризиса не только социологии и университета как такового. Но сама идея неубиваема.

Я думаю, что это связано с уникальным сочетанием: а) унаследованной от философии систематической критической позиции к любому знанию о человеке; б) интереса к накоплению социальных фактов о среде интеллектуалов, экспертов и т.п., который ближе к позитивным дисциплинам вроде истории или антропологии. На стыке этих двух, на первый взгляд противоположных, интеллектуальных габитусов проект запускается вновь и вновь. Почему-то нахожу в этой мысли утешение в наше тревожное время.

Думаю, многие знают легендарную фотографию Сталина с бурятской девочкой Энгельсиной, известную в народе под названием «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!». Возможно, кому-то известна и трагическая судьба родителей девочки – четы Маркизовых, – которых репрессировали и расстреляли. Но знали ли вы, что Энгельсина выросла, защитила диссертацию по истории Камбоджи в Институте востоковедения и затем проработала там до конца жизни? Кстати, ее муж, востоковед Марат Чешков тоже успел посидеть в лагере, а потом, возможно, первым познакомил советского читателя с работами Самира Амина. Да, мир-система теснее, чем кажется.

Партийное руководство настолько увлеклось антирелигиозными кампаниями в провинции, что проглядело новый храм в самом центре столицы.

Я переводил и публиковал комментированные религиозные памятники древней Индии, и начальству нетрудно было догадаться о моих настроениях, тем более что с КГБ оно поддерживало тесную связь. Но время было особенное. В научном мире было достаточно людей верующих, и поднимать против них кампанию было бы крайне хлопотливым делом. Один верил в Будду, другой – в Шиву, третий – в тантризм, четвертый – в Магомета, пятый – в Лао Цзы, основателя даосизма. Что поделаешь? Институт востоковедения Академии наук!

СССР без сталинизма?

Читая воспоминания и публицистику разных советских обществоведов – как официозных, так и диссидентствующих, – постоянно соблазняюсь поиграть в их любимую игру: альтернативную историю СССР без появления Сталина. Однако, если уж играть серьезно, то, как мне кажется, важно избежать популярных крайностей: как антисоветской оруэлловщины, где ворота ГУЛАГа открываются вместе с первым залпом «Авроры», так и левого фэнтези, где истинный лидер с всепобеждающей диалектикой быстро приводит всех к торжеству мировой революции.

Центральная политическая проблема РКП(б) в 1920-х гг., на мой взгляд, была такой. Во-первых, после окончания Гражданской войны очень разные течения внутри партии уже нельзя было собрать вокруг одного красного флага. Слишком разные люди и идеи стремились к лидерству. Во-вторых, численность партии резко росла из-за необходимости в новых кадрах. Оба процесса усиливали друг друга и вели к фракционности. Принцип демократического централизма все больше становился фикцией. Мне кажется, перезагрузка партии без фигуры главного эффективного менеджера могло пойти только по двум сценариям.

Во-первых, какой-нибудь харизматический лидер захватывает дискурсивную инициативу и умело направляет молодые кадры против своих противников, постепенно отлучая последних от руководства. Партаппарат перестает расти. Вместо него создаются многочисленные комсомольские организации, из которых в партию берут только проверенных. Возможно, часть самоуправления даже возвращается советам на местах. Мне кажется, вариант рабочий (pun unintended). Можно даже проявить щедрость и представить, что чистки в этом сценарии будут не такими систематическими, а скорее ритуальными вспышками: выпиливание альпенштоком тут, забивание камнями там.

Минусы: в таком случае вам придется забыть про индустриализацию, победу над голодом в деревне, массовое образование – в общем, про все скучные институциональные вещи, которые невозможно провернуть без дисциплинированной номенклатуры. Окраины бывшей империи вы тоже так никогда не соберете: они будут поделены между феодальными варлордами, националистами и соседними державами. Но есть и плюсы: за счет поддержания романтического революционного духа у вас сохранится огромное идеологическое влияние на мировое социалистическое движение. Возможно, товарищи из Турина или Вены даже будут делиться с вами валютой и технологиями, которые вы, скорее всего, потратите на очередные массовые кампании по уничтожению воробьев.

Во-вторых, возможен новый раскол партии на два примерно равносильных крыла. Скажем, на Коммунистическую партию (россиян) и Российскую партию (коммунистов). У каждой появляется своя база поддержки, своя низовая организация, своя программа и т.п. Здесь я уже не могу проявить достаточной щедрости и поверить, что они сумеют избежать новой крайне кровавой гражданской войны, а вслед за партийным расколом не расколется и территория молодого государства. Например, на Союз Советских Социалистических Республик со столицей в Рыковограде (бывшем Петрограде) и Волго-Уральскую Народную Демократическую республику со столицей в Краснодаре (бывшем Екатеринбурге).

Плюсы: в результате нового витка военной мобилизации, возможно, удастся успешнее удержать окраины бывшей империи с их природными и демографическими ресурсами. Хотя для этого придется дать огромные уступки локальным акторам. Возможно, где-то вернуть буржуазный парламентаризм или хотя бы частично реставрировать частную собственность в деревне. Минусы: никакого престижа центра мировой революции вам больше не видать. В самом деле, каким доктринальным авторитетом может обладать расколовшаяся партия, да еще и прагматически уступающая контрреволюции? Глобальную холодную войну тогда ведут коричневый Вашингтон и красный Берлин. А вам остается либо выбирать между их блоками, либо строить собственное Неприсоединение вместе с Каиром и Пекином.

Несгибаемый коллега Земцов проводит очередной сезон «Мастерской исследований ценностей» – междисциплинарной летней площадки с крутой командой преподавателей и экспериментами в самых разных образовательных форматах. В этом году важное нововведение – теперь заявки можно подавать и аспирантам! Спешите!

Мастерская исследования ценностей ЛШ открывает набор!

В этом сезоне полевая исследовательская школа для студентов посвящена феномену традиции и близким категориям — ритуал, обычай, привычка, норма — и их бытованию в современном мире в сравнительной перспективе социальных наук.

Мы наблюдаем взлет интереса к традиции в широком смысле — локальности, народной крестьянской культуре, новой сельскости, наследию. Как традиция возникает, меняется, откуда черпает свои силы в разных социальных, культурных контекстах? Как, с помощью чего эмпирически исследовать традицию?

Школа включает три блока — учебный, подготовка к полю и работа в поле. На школе будут ведущие российские исследователи — Рогозин, Варшавер, Сивков, Верховцев и многие другие.

Студенты придумают собственные идеи исследований и воплотят их на практике. Лучшие работы будут опубликованы в тематическом номере "Путей России"

Место: д. Прислон, Тверская область
Даты: 18 июля – 2 августа
Дедлайн: 1 июня (включительно)
Подробности и подача заявок — тут

Открытие или, скорее, осознание последних недель – это влияние востоковедческого знания не только на высшие эшелоны советского руководства, но и на диссидентское движение. Пока у меня в голове вырисовывается такая закономерность: люди, интересовавшиеся политэкономией, охотнее пытались продавать свою экспертизу номенклатуре, тогда как культурологи, очарованные мыслью Ганди или доктринами дзен-буддизма, наоборот, критиковали власть с моральных позиций и участвовали в эпистолярных кампаниях. По крайней мере, такое ощущение возникает после чтения материалов о кружке вокруг Григория Померанца, Виталия Рубина, Юрия Глазова и др.

Стратегически-реляционная графомания

Читали ли вы когда-нибудь работу какого-нибудь сотрудника кафедры конфликтологии (бывшей кафедры научного коммунизма)? Вот этот узнаваемый стиль: неймдроппинг, обилие неологизмов, какие-то бесконечно ветвящиеся классификации, которые ни к чему не ведут. При этом все подается с огромным апломбом: обязательно заявка на окончательный синтез всех общественных наук сразу. Правда, почему-то почти без эмпирических и логических доказательств, а иногда и вообще без какой-либо аргументации. Чистое мышление, как выражаются щедровитяне.

Я совершенно не ожидал обнаружить все это в книге, как мне казалось, модного британского социологического теоретика Боба Джессопа «Государство». Слушайте, это просто невозможно читать. В какой-то момент я сдался. У разных современных постструктуралистов (при всех вопросам к ним) есть хотя бы претензия на изящный стиль, а у Джессопа нет даже этого. В итоге получаем скучнейшие и банальнейшие рассуждения про «многомерный анализ социопространственности» и «стратегически-реляционный подход». Господи, кто вообще дал ему печатную машинку?

Но нет худа без добра! Хорошую новую книгу по теории государства я все-таки нашел, но у другого, ранее совершенно неизвестного мне автора. И там действительно есть что читать и о чем думать. Возможно, чуть позже сделаю на нее мини-обзор.