Институт интеллектуала

Если вы изучите биографии видных западных публичных философов, социологов, политологов – всех, кого можно назвать главными интеллектуалами XX века, – вы поймете, что это не просто люди, которые в вакууме писали что-то заумное на тему теории. Они были встроены в какую-то национальную модель производства знания со всеми вытекающими возможностями, но и ограничениями.

В Германии традиционно интеллектуалы – это либо чисто партийные люди; либо те, кто поддерживает какую-то партию или партийную коалицию на протяжении нескольких избирательных циклов. Они ведут большие проекты на деньги партийных фондов, а затем предлагают их на партийных конференциях или в печатных партийных органах. Дебаты между интеллектуалами – это почти парламентские дебаты в другой форме. Первопроходцем такой модели была Социал-демократическая партия еще до раскола. Но потом по ее пути пошли и либералы, и христианские демократы. Люксембург, Вебер, затем Хабермас и Дарендорф – очевидные примеры. (Собственно, советская модель – это немецкая модель, в которой всех победила одна партия, а российская – это деградировавшая до политтехнологий советская.)

Во Франции интеллектуалы крепко связаны с издательствами – обычно крупными конгломератами, но иногда и мелкими, независимыми. Тем не менее, все они являются частью рынка высоколобой интеллектуальной продукции. Они пишут для продвинутого образованного класса и высказываются как бы от своего лица, даже если их позиция совпадает с какой-то политической силой. Среди них были и есть люди из университетов, но это, как правило, не их главная работа. Многие стремятся читать лекции в престижных местах вроде Коллеж де Франс, но этим обычно и ограничиваются. Для них главное – написать большую книгу, которую будут все потом обсуждать. Сартр, Арон, Фуко, you name it.

А вот в США – это прежде всего люди из академической среды. Они либо работают в центрах при богатых частных университетах, которые дают больше времени на исследования, чем на преподавание; либо это профессора на ранней почетной пенсии – институт emeriti. Легитимация интеллектуала университетской системой здесь важнее, чем в континентальной Европе. Это фактически особый статус в обществе, поэтому они очень любят обращения «доктор» или «профессор», когда дают интервью. Джон Дьюи, Ричард Рорти или даже Фукуяма – типичные американские истории.

Сегодня позиция интеллектуала глобализируется и размывается. Партии, издательства, университеты теряют былой ореол. Во всех странах все большее значение приобретают медиа – прежде всего интернет-медиа. Интеллектуалы становятся чуть просто более продвинутыми блогерами, которые стремятся убедить всех вокруг, что они нечто большее. Как вы можете догадаться, я не доверяю такой модели, потому что она еще более уязвима перед audience capture, чем все ниже описанные. Но вряд ли она куда-то денется в ближайшие годы, поэтому давайте жить с этим, а по возможности критиковать.

Год назад мы с товарищем Сюткиным рассуждали, в каких терминах лучше всего описывать текущую эпоху и идеалы для ее изменения. С новым витком международной напряженности мы решили провести сиквел того стрима, чтобы понять, насколько наши оценки поменялись. Считаю ли я, что мы по-прежнему живем в необарокко? Верен ли Антон своей идее мирового государства на базе ООН? На эти вопросы и на те, которые вы зададите в комментариях, мы попробуем ответить во вторник в 20 МСК. Ждем всех!

https://www.youtube.com/live/Dua-f8iqgHQ?si=cusramMFw18vZX-E

Этой осенью… Это очень тяжело… Этой осенью я перевезу свои таланты в Нью-Джерси и присоединюсь к историческому факультету Университета Ратгерс. К такому заключению я пришел этим утром.

G-Word

Владислав Зубок написал отличную статью про закат, а затем возрождение геополитического дискурса. Спасибо коллеге Орлову за наводку. Согласно Зубоку, особая важность определенных точек на карте всегда была частью идеологий обеих сверхдержав во время Холодной войны, однако редко выходила на первый план. В центре внимания были вопросы сдерживания, экономического развития, сущности союзных режимов и т.п. Только в последние годы геополитические тропы стали доминировать в разговорах о международных отношениях, вытесняя все прочие.

Зубок считает, что геополитику нельзя просто выбросить на помойку, сказав, что за ней ничего нет, кроме имперских фантазий. Это не так. Многие вопросы стратегической безопасности в военной и экономической сфере действительно тесно связаны с географией: Ормузский пролив, Сувалкский коридор и др. Однако Зубок справедливо показывает, что сведение всего дискурса о международных отношениях к первичности геополитики попахивает сектантством блокирует любой серьезный анализ.

Я бы добавил, что стоит отделять геополитику от реалистического подхода в международных отношениях, хотя в головах мужиков в алкоголичках массовом восприятии они часто сливаются. Для академических реалистов в центре находятся конфликты между государствами, но они не сводятся к географии. Такие конфликты мыслятся скорее в абстрактном пространстве системы государств. В то же время геополитический дискурс не обязательно является реалистическим по своей сути. Территориям может приписываться важность не из-за стратегического значения, а из-за их якобы священного статуса для этноса, конфессии и т.п. В таком случае речь идет о сектантстве уже не метафорическом.

Диалектика как эвристика, часть первая

Что же все-таки такое эта ваша диалектика? Избегая мегаломанских попыток прошлого сделать из нее фундаментальный принцип реальности как таковой или всесильный метод познания, я бы подошел к проблеме более сдержанно. Диалектика – это набор познавательных приемов. Они позволяют увидеть то, что в повседневном восприятии кажется противоположным и противоречивым, как единое и непротиворечивое, и наоборот. Эвристика социальных наук не исчерпывается диалектикой. Однако мастера социологии знания, такие как Бурдье, Эбботт, Маккензи, Коллинз, часто использовали именно диалектические приемы наряду с более формализованными методами: сравнительным методом, методом сетевого анализа и т.п.

(Есть влиятельная линия аналитического разбора диалектических приемов, начатая Адольфом Тренделенбургом. Согласно ей, неразличение между противоположностью (отношением между объектами) и противоречием (отношением между высказываниями об объекте) может сначала привести к серии категориальных ошибок, а затем к полному мыслительному винегрету. Я с этим согласен. Однако социология знания является как минимум одним интересным исключением для такой критики, потому что ее объектом являются высказывания об объектах. Следовательно, противоположности и противоречия там зачастую – одно и то же. Запомним предостережение Тренделенбурга, но двинемся дальше.)

Первый диалектический прием, который заслуживает рассмотрения, был отточен еще Иммануилом Кантом. Его можно назвать амбивалентностью. Кант замечал, что некоторые феномены существуют только как содержащие противоречия по своей сути. Без противоречия их просто нельзя представить. Самые известные примеры Канта относятся ко всему тому, что мы считаем прекрасным. Наблюдая что-то в природе, вроде заката, или сделанное руками, вроде картины, мы можем подмечать, как необычно складно организованы разные элементы. Однако мы не можем найти для этого никакой немедленной практической цели. Закатом или изображением заката нельзя ни набить желудок, ни забить гвоздь в стену. Кант называет этот эффект прекрасного целесообразностью без цели. Если немедленная цель у чего-то появляется, это перестает быть прекрасным.

Пьер Бурдье берет это наблюдение Канта и социологизирует его, распространяя на все практики культурного производства. Например, ученый, по Бурдье, заинтересован в незаинтересованности. Фундаментальное научное знание должно быть ориентировано не на прикладные проблемы экономики или инженерии, а быть продуктом интереса к себе самому. Более того, настоящий ученый должен поставить на карту не только свою репутацию, но и жизнь, если потребуется, чтобы доказать свою реальную незаинтересованность в том знании, которое он произвел. Бурдье любил приводить в пример Архимеда, который погиб, защищая свои чертежи от римских легионеров. Если ученые не будут инвестировать в этот чисто символический интерес, то их поле тут же начнет терять свою автономию и превращаться лишь в инструмент власти.

Диалектика как эвристика, часть вторая

Второй прием – антиномию – тоже можно проиллюстрировать известным фрагментом из Канта. Согласно немецкому философу, наше познание обречено иметь дело с противоположными по смыслу суждениями типа: «мир бесконечен/имеет конец» или «события случаются спонтанно/имеют причину». По Канту, противоречия между ними неразрешимы. Нам остается лишь как-то переключаться между ними туда-сюда. Гегель развил эту мысль Канта, назвав первое утверждение в паре… а вот нет, не тезисом, а абстрактным моментом, а противоположное ему – диалектическим моментом. Однако, в отличие от мнущегося Канта, Гегель требовал и практического разрешения антиномии – в последнем, спекулятивном моменте.

Вы догадались, что главным примером социологизации антиномий является теория фракталов Эндрю Эбботта. По Эбботту, на каждую научную школу или субдисциплину всегда найдется соперничающая ей и отстаивающая противоположную точку зрения: «люди выбирают/люди принуждаются обстоятельствами» или «поведение людей надо объяснять/надо понимать». Чем же, согласно социологу, заканчивается борьба между ними? Чем-то средним между Кантом и Гегелем. В отличие от первого, Эбботт показывает, что каждое противостояние действительно рождает школу-посредника. Однако, в отличие от Гегеля, Эбботт не верит в грядущее появление абсолютной школы школ. Скорее, он подчеркивает сам процесс фрактализации оптик.

Третий прием можно назвать перипетией или космической иронией. Он заключается в том, что после кульминации повествования случается твист: намерения ключевого актора сбываются, но в точности наоборот. Например, если люди сражаются друг с другом за признание, один из них побеждает и начинает преждевременно праздновать, что достиг господства над другим. Однако господин не понимает, что теперь его жизнь зависит от труда раба. Так что он нынче не просто не господин. Хуже! Он – раб раба!

Такого рода хитрости разума можно проиллюстрировать разными ироническими контроверсами из американской социологии у того же Эбботта или через идею контрперформативности экономики у Маккензи. Однако я хочу привести пример из классического автора, который якобы всю жизнь воевал с Гегелем, – из Мишеля Фуко. В «Истории сексуальности» Фуко показывает, как сначала церковь, а затем современная психология пытаются контролировать половую близость вне зачатия детей, заставляя людей регулярно исповедоваться о своем поведении. Однако происходит ровно противоположное: чем навязчивее стимулируется нормализующий дискурс о сексе, тем больше самого разного секса в обществе становится. Запреты не ограничивают, а только перформативно высвобождают и расширяют все новые диспозитивы сексуальности. Plus ça change, plus c'est la même chose!

Последнее время наблюдаю какой-то стремительно распространяющийся социальный тип в русскоязычных соцсетях: второстепенный полуоппозиционный либеральный деятель из 1990–2000-х гг., который искренне считает, что молодое поколение не умеет организовываться для борьбы с системой и должно учиться у него. Пакетом к этому идет одобрение якобы антисистемных Трампа, Нетаньяху и т.п. Хочется ответить всем этим персонажам заочно: вы потерпели совершенно позорное не только политическое, но и интеллектуальное поражение. Нам абсолютно нечему у вас учиться. Разберемся вопреки вам.

Все выходные прошли под флагом Гегеля. Удалось сделать целых два разных доклада про его имплицитную социологию знания и на «Векторах», и на «Феноменологии и диалектике» (кстати, вторая конференция сегодня еще продолжается – подробности у легендарного Сюткина). Спасибо всем организаторам и участникам! После обсуждений я только укрепился в уверенности, что гегелевский дух просочился в самые неожиданные места. Его можно и нужно отыскивать в разных социологических текстах, а не сводить только к его спорным прочтениям в ортодоксальном историческом материализме или в работах Франкфуртской школы.

В пасти стагфляции

Жене нужно было посмотреть фильм «Челюсти» Стивена Спилберга для разбора с ее студентами на курсе по современной американской истории. Я его не видел, поэтому засел смотреть вместе с ней. Оказывается, помимо фантастических морских тварей там куча отсылок к реалиям американского поликризиса (как выразился бы Адам Туз) середины 1970-х гг. Кто бы мог подумать, что и такое может быть источником для погружения в эпоху?

Главный герой фильма – шериф Броуди – переезжает в курортный городок из Нью-Йорка, который в это время находится на гране бюджетного коллапса, поэтому полицейских там сокращают. Его напарник по поимке гигантской акулы Квинт – ветеран Второй мировой, который живет в бедности из-за невыплат пенсии. Несмотря на нападения акулы, мэр городка отказывается закрывать пляжи, потому что на него давят владельцы гостиниц: нужно работать, пока приехали белые богатые туристы! Ну и масса совершенно лобовых аллюзий на Уотергейтский скандал через демонстрацию манипуляций информацией в прессе и в кабинетах чиновников.

Забавно, что в тот же 1975 год в СССР на экраны выходит другой культовый фильм – «Ирония судьбы» Эльдара Рязанова. Тоже завуалированная критика общества, но жанр совершенно противоположный по вайбу: никакого экшна, никакой саспенса, никакого white flight из мегаполисов в провинцию. Напротив, на протяжении нескольких часов разворачиваются абсурдные микроколлизии в одном единственном многоквартирном доме в разросшемся Ленинграде.

Короче, у одних – коллапс высокого модернизма, то у других – его застой.

Поскреби поселенца

Сегодня был на превосходном докладе Яна Кэмпелла, который рассказывал о промежуточных результатах своего нового проекта, который среди прочего будет включать историю Западного Казахстана в поздней Российской империи. По мнению Яна, многие существующие работы неудовлетворительны: над ними нависает тень советской коренизации, которая заставляет историков телеологически вчитывать в 1880–1910-е гг. то, чего там в принципе быть не могло.

Его цель – изучить этот период и регион как самостоятельную лабораторию империи. В ней украинские переселенцы начинали неожиданно обретать русскую идентичность, тогда как казахи переключались между общеказахской идентичностью, идентичностями жузов, а некоторые довольно быстро русифицировались. Причем речь шла не о добровольном выборе, а чаще о принуждении через систему русскоязычных образовательных интернатов, без учебы в которых было невозможно полноценно участвовать в местной торговле.

Для меня самой интересной частью была дискуссия о применимости критической теории поселенческого колониализма, выработанной на волне глобальных дискуссий 1980-х гг. об ориентализме и субальтернах. Проблема с ней ровно та, о которой пишет Моника Краузе. Эта теория создавалась классиками вроде Патрика Вульфа и Лоренцо Верачини с вполне понятной и благородной целью – опровергнуть миф о том, что европейцы заселяли ничейные земли в Австралии. Однако по мере популяризации сама концепция поселенческого колониализма, несущая в себе коннотации конкретной британской стратегии управления, начинает механически переноситься на центральноазиатский – и шире – евразийский контекст. Где начинаются сбои?

Во-первых, модельный кейс Австралии позволяет довольно объективно отделить поселенцев от коренных жителей. Одни были первыми людьми на континенте, другие прибыли на много столетий позже. Географически и культурно все относительно понятно, даже если в состав поселенцев мы включим, например, ирландцев или гуджаратцев. В Евразии все гораздо сложнее: здесь народы – это зачастую результат многократных волн миграций, добровольных и насильственных, которые наслаивались и наслаивались друг на друга. Поэтому возникает риск проецировать на прошлое жесткие современные групповые категории, которые были куда размытее еще пару десятилетий назад.

Во-вторых, Австралия – это модельный кейс почти абсолютного дисбаланса власти между поселенцами и коренным населением. Он проявлялся не только в военных технологиях и демографии, но и в менее очевидных формах. Например, через занесение болезней, к которым у местных не было иммунитета, или через разрушение экосистем экзогенными животными и растениями. Как результат, исход противостояния был структурно предрешен. В случае Российской империи дисбаланс, безусловно, существовал, но такой пропасти не было. Скорее, речь идет о неравной, но все же конкуренции между различными имперскими и национальными проектами. В конце каждого раунда такой конкуренции нам кажется, что сейчас-то мы наконец-то напишем всю историю во всей полноте, но новые политические события меняют расклад сил в регионе и опять заставляют нас посмотреть на прошлое по-другому.

В конце у меня, увы, остается довольно банальный для вас вывод: империи нуждаются в критике, но сами источники постоянно предъявляют нам запутанные случаи, которые не укладываются в простые схемы. Но что вы хотите от явного бенефициара советских трансферов чувашского населения на территорию сибирских татар?

Важной частью моего взросления на первых двух курсах гумфака был сильный интерес к католицизму. Не могу сказать, что я был особенно религиозен, но меня привлекали базовые месседжи: важность семьи, сообщества, интеллектуальной традиции. Ну и сама атмосфера – храм, библиотека, интернациональная движуха – производили огромное впечатление на фоне довольно провинциального во многих отношениях Новосибирска. Бывало, что после ночной смены на работе я ехал на утреннюю мессу. Вот так меня перло. Однако одну вещь я тогда так и не смог купить у церкви – устаревший гетеронормативный пафос. Мол, если ты за семейные ценности, то обязательно должен быть против ЛГБТК+. Так что в какой-то момент я выбрал читать Мишеля Фуко и тусить в молодежном «Яблоке», лол. Теперь, говорят, Папа Лев хочет сдвинуть мейнстрим и смягчить эти официальные пункты. Даже про новый собор говорят. Если так и будет, может, стоит вернуться?

Немножко приятно осознавать, что старик Гегель тоже был прекарием, как и все мы с вами. Но вопрос, который вы наверняка захотели задать по мотивам этой истории: сколько лет было Гегелю, когда он защитился? Ответ: 31 год. А его первая книга – собственно, «Феноменология духа», которую вполне можно рассматривать как первый трактат по социологии знания, – была опубликована им в возрасте 35 лет. А чего добились вы к этим годам?

Как защищали диссертации во времена Гегеля: как проходил процесс, что нужно было сделать для защиты, кто через это прошел

→ Сегодня, чтобы защитить кандидатскую в России, нужно опубликовать три статьи, выступать на конференциях, подготовить
исследование и пройти предзащиту. Но в 19 веке в Германии процесс сильно отличался.

Как проходил процесс
Центром защиты была диспутация — публичный поединок. Кандидат зачитывал тезисы и обязан был отстаивать их против возражений любого присутствующего в зале: профессора, коллеги, случайного студента.

После устного испытания следовала торжественная инаугурация со вручением символических атрибутов: книги, золотого кольца и докторской шапки.

С начала 19 века обязательным элементом стала и письменная диссертация как текст. Впрочем, и сама диспутация к 1830-м годам постепенно превратилось в формальность.

Как попасть на защиту
Чтобы получить степень доктора, нужно было завершить университетский курс, написать и подать диссертацию на рассмотрение факультета. Для права преподавать требовалась хабилитация — отдельная, вторая диссертация плюс пробная лекция перед комиссией.

Именно её в 1801 году защитил Гегель, чтобы стать приват-доцентом в Йене, то есть получить разрешение читать лекции, не получая за это ни копейки жалования: да, это был бесплатный преподавательский труд, зато с докторской степенью.

Кто через это прошёл
Гегель защитил диссертацию «Об орбитах планет» 27 августа 1801 года — в свой день рождения, в присутствии Шеллинга. Шопенгауэр в 1813 году подал диссертацию «О четверояком корне закона достаточного основания» в тот же Йенский университет, и получил степень in absentia, то есть не явившись вовсе.

Маркс поступил аналогично в 1841 году: подал работу о Демокрите и Эпикуре в Йену заочно, намеренно избегая прусских университетов с их политическими проверками. Йена была, судя по всему, весьма удобным место для защиты.

Темы диссертаций
Философские диссертации эпохи немецкого идеализма тяготели к двум полюсам: натурфилософия и история античной философии как полигон для современных идей — именно так Маркс использовал спор Демокрита с Эпикуром для разговора об автономии субъекта.

Писали обычно на латыни, что придавало даже скромному тексту вид монументального труда. Правда, например, гегелевская латынь была, по свидетельству переводчиков, «далека от чистоты».

Насколько это было сложно
Система сочетала в себе высокие теоретические требования и удивительные лазейки. Крупные университеты — Берлин, Гёттинген — держали планку. Но ряд провинциальных университетов охотно присваивал степени заочно и за плату — это было их финансовой стратегией выживания.

План на сегодняшний вечерний стрим: разжечь спор между философами, а самому отойти в сторону и пожинать плоды раздора. Вот такая у меня политическая теория! Назовем ее оборонительным реализмом.

По итогам питерского обсуждения того, кто мы и куда мы идем что такое политическая теория сегодня, в том числе в контексте ее преподавания в университете, было решено дискуссию не прекращать.

https://www.youtube.com/live/o6n48d6CeM4?si=A8YWgLN4ptbESsaQ

Уже завтра в 21 час по Москве загляну на великий стрим к коллегам Сюткину и Герасимову. Макс Вебер, Шелдон Волин, отношения политтеории и политнауки, критика московского кофе за 400 рублей — весь джентельменский набор, как мы любим.

Ошибка выжившего

Есть такой миф, что чуть ли не все немецкоязычные интеллектуалы из Германии и Австрии после прихода нацистов к власти благополучно перебрались в Британию и США, где продолжили свои изыскания в социологии, философии и истории. Мол, они сохранили лучшее из великой культуры, которое мы до сих пор обсуждаем.

Конечно, это заблуждение – типичная ошибка выжившего, как сказали бы статистики. Причем не метафорически, а буквально. Да, были такие люди, как Бендикс, Моргентау или Канторович, которые стали звездами на новом месте. Однако очень многие не смогли никуда перебраться и ушли из жизни при различных обстоятельствах. Беньямин – самый известный пример, но он к моменту смерти успел уже многое написать. Другие так и не успели прийти к чему-то завершенному. Мы практически ничего не знаем о массе молодых ученых этого потерянного поколения.

Кто-то добрался до чужого берега, но вынужден был жить в крайне прекарных условиях. Например, один из предшественников современных STS Эдгар Цильсель нашел работу в скромном технологическом колледже в Окленде, где страдал от изоляции от бывших коллег и политических соратников. В итоге он покончил с собой и был похоронен недалеко от того места, где я сейчас живу. Ганс Герт не нашел академической работы вообще и подрабатывал переводами с немецкого. Многие тексты интеллектуальной классики, которые он представил американскому читателю, до сих пор входят в университетские силлабусы. Однако почти два десятилетия жизни Герта с карьерной точки зрения были растрачены. Вскоре после победы союзников, так и не закрепившись на новом месте, он вернулся в Германию.

Мой любимый Карл Маннгейм оказался где-то посередине между звездностью и забвением. С одной стороны, ему удалось получить долгосрочный контракт в Лондонской школе экономики. С другой, это было место не на факультете социологии, а на факультете образования; да еще и лекторская позиция, а не профессорская. Это означало большую преподавательскую нагрузку по чуждым предметам и мало времени на исследования. В итоге у него есть лишь одна крупная книга лондонского периода – «Общество в эпоху преобразования». И это уже не столько социология знания, сколько политическая философия, где он обосновывает необходимость масштабного социального государства как средства предотвращения фашизма.

Сразу после войны Маннгейму все-таки улыбнулась фортуна: появились предложения о повышении в Лондонской школе и одновременно пост культурного советника при создававшемся тогда ЮНЕСКО. Однако ни одним из этих офферов он не воспользовался и умер в 1947 году. Социологию знания пришлось переизобретать другим людям и в других обстоятельствах гораздо позже.

Нет воли писать ничего академического. Последние дни все мысли о том, как Никола Йокич эпически развалился в плей-офф. Совершенно горько было наблюдать, как его накрывают даже скамеечники Миннесоты. Говорят, чемпионское окно закрыто...

Друзья, прежде чем окончательно и полностью погрузиться в перипетии глобальной холодной войны этой осенью я хочу как следует попрощаться с преподаванием социологии и собрать последний онлайн-курс. One last ride, как говорил великий мыслитель Доминик Торетто. Вот набрасываю сейчас, что это могло бы быть. Самый логичный вариант – сделать курс обсуждением величайших имен и текстов в социологии знания. Тех самых, про которых я сейчас пишу. По времени не раньше, но и не позже июля.