Один коллапс за другим

Жена навела на книгу Гари Герстла, которая, на первый взгляд, посвящена чисто американской истории перехода от двухпартийного консенсуса Нового курса к консенсусу вокруг неолиберальной экономики, однако внезапно читается как великолепный компаративный аккомпанемент к «Коллапсу» Владислава Зубока.

Автор обозревает забытый поворотный момент, как к концу 1980-х прорыночные реформы Рейгана зашли в тупик. Сначала радикальные меры по дерегулированию финансового сектора привели к массовым банкротствам, что потребовало от республиканского правительства выделить 370 миллиардов долларов на спасение ряда корпораций. Это подорвало имидж Рейгана как сторонника невмешательства. Буш-старший вообще начал свое президентство с повышения налогов, так как федеральный бюджет оказался крайне разбалансирован после его предшественника.

Среди демократов оппозиция стала собираться вокруг Теда Кеннеди, который призывал возвращаться к «Великому обществу» Джонсона, но уже без военных трат последнего. В то же время среди республиканцев набрала популярность экономическая программа, во многом скопированная с Японии и Азиатских тигров, которая предлагала не дерегуляцию, а, напротив, тесный союз между корпорациями и государством. Финансист Феликс Рогатин и многие другие лоббисты пугали, что американский бизнес проиграет японскому конкуренцию на внешних рынках, если будет играть в казино-капитализм, как предлагали советники Рейгана.

Казалось, неолиберальный эксперимент останется только страницей в учебнике мировой истории, но… на другой стороне планеты как раз тоже зашли в тупик реформы Перестройки, и начался распад СССР. Закончивший свое президентство очень спорно даже для своих сторонников, Рейган внезапно приобрел ореол победителя в Холодной войне во всем американском обществе. Разные эксперты по построению рынка в Латинской Америке, типа Джеффри Сакса, устремились в Восточную Европу консультировать новые правительства. Потом туда потекли американские капиталы… Короче, вы идею поняли.

Переставать писать на канал в мои планы не входит. Пока по всем метрикам существенного снижения аудитории нет. Надеюсь, вы найдете способы обходить блокировки в будущем. Однако о создании параллельного блога на английском языке я думаю давно. Глобальной аудитории тоже полезно знать про советских востоковедов, теорию и историю! Видимо, пора.

Дели–Москва

Компаративистика СССР и Индии на коленке вылилась в крайне интересную дискуссию в комментариях. Спасибо коллеге Куприянову, коллеге Дорханову и вообще всем, кто критиковал мой тейк. Чтобы подвести итоги этого разговора, решил написать второй выпуск уже с акцентом на различиях, а не сходствах.

1) Индийское правительство не проводило ничего даже отдаленно похожего на советскую коллективизацию. Напротив, аграрные реформы носили половинчатый характер и постоянно воспроизводили земельный голод. Можно сказать, что если одни недогнули со своими крестьянами, то другие перегнули.

2) I have only two words for you (three, actually): варны и джати.

3) При всем уважении к Пакистану Индия не имела гипотетической военной угрозы со стороны ближайших государств экзистенциального уровня. Серьезно индийское правительство начало вкладываться в вооруженные силы только после чувствительного поражения в пограничной войне с Китаем 1962 года. Главную защиту, впрочем, все равно обеспечивали Гималаи. Тем временем, обеспечение военного присутствия по всей ширине Восточно-Европейской равнины не только съедало огромную часть бюджета СССР, но и милитаризировало советское общество в целом.

4) По сравнению с харизматической бюрократией КПСС ИНК был менее идеологизированной и менее дисциплинированной организацией. Это была система хитроумных и разветвленных политических машин с кучей разнородных клиентов, а не догматических номенклатурщиков на местах. Возможно, именно это и позволило ей уцелеть и остаться серьезной силой даже после утраты монополии на федеральную власть. Вообще сравнить поздний ИНК с КПРФ – интересная задача на подумать.

Всем, кто соскучился по контенту о социологии знания, предлагаю присоединиться к нашему предстоящему разговору о «Модельных кейсах» и других работах Моники Краузе. Ближе к концу постараюсь порассуждать о том, как ее теория подсвечивает развитие советских общественных наук.

Смотрел «ТАСС уполномочен заявить» только один раз в далеком детстве. Вместе с дедом, еще на советском цветном телевизоре. Ничего не помню, кроме камео Тихонова. Решил, что самое время обновить воспоминания о приключениях гэбистов в Африке. Пока ничего оформленного сказать не могу. Однако можем ли мы все согласиться, что тема Эдуарда Артемьева в стиле прогрессив-краут-рок – это абсолютный топчик? Не King Crimson, конечно, но вполне себе Rush!

Скромное обаяние эмпирического исследования

Я не перечитывал главную работу Моники Краузе с тех пор, как писал на нее краткий обзор. Перечитал сейчас и понял, что книгу можно читать под особым углом: как апологию кропотливой эмпирической работы в общественных и гуманитарных науках и заодно критику теоретических дискурсов, которые постоянно отодвигают реальный ричерч в сторону. Краузе выделяет два набора институтов, которые виновны в воспроизводстве теоретического фетишизма.

Во-первых, индустрия приложений. Берется категориальный аппарат известного теоретика и прикладывается к какому угодно современному феномену: видео-блоггер как харизматический лидер, ИИ как культурная индустрия, дейтинг-приложения как паноптикон… В итоге проблема не только в том, что специфика нашего объекта исследования уходит на двадцать пятый план и уступает место модной дискурсивной обертке. Главная проблема в том, что мы забываем: наш любимый теоретик в Германии 1920-х или Франции 1960-х писал не про все на свете, а тоже про вполне конкретный объект, язык описания для которого был выстрадан. Только для нас он стал псевдоуниверсальной абстракцией, растиражированной по академическому миру.

Во-вторых, известный нам еще с СССР институт критики буржуазной мысли, который Краузе обнаруживает почти в любой стране и называет амбассадорством. Амбассадорам интересны уже не столько главные концептуальные ходы теоретика, сколько он сам как святая фигура, которую разбирают с разных сторон и превращают в объект исследования. В ход идут его малоизвестные работы, затем переписка, затем воспоминания современников. Все это обрастает массой диссертаций, предисловий и публичных лекций, зацикленных на большом имени. Сегодня существуют журналы Max Weber Studies, Journal of Adorno Studies, Foucault Studies… Все эти ребята, возможно, крутятся в гробу, от того, как как рутинировались их задумки.

Конечно, пафос Краузе совсем не в том, что теория не нужна и что ей не надо заниматься. Речь о другом: теория часто пленяет нас настолько, что мы забываем, что она всего лишь одна из составляющих исследования. Особенно теоретический фетишизм процветает в полупериферийных академиях, где сами эмпирические объекты по разным причинам кажутся никому неинтересными. Если успеем, сегодня вечером поговорим и про это.

Лекция о Монике Краузе с таймкодами уже есть в открытом доступе. В свете ее теории модельных кейсов обсудил с аудиторией не только советских востоковедов, но и спекулятивных реалистов. Как любит повторять Вадим Лукомский: цена за просмотр видео – лайк или комментарий для продвижения канала на YouTube!

https://youtu.be/9g8W_kvjFs4?si=z5-r7z4Im0gAqFUj

В копилку странных союзов Холодной войны: в 1982 году выброшенные из Камбоджи красные кхмеры договорились с монархистами принца Сианука и, до кучи, с прозападными национал-либералами о создании единой оппозиции. С целью насолить соседнему Вьетнаму все это дело поддержали мистер Рейган и товарищ Дэн. В итоге этот бродячий цирк даже обзавелся собственным мандатом ООН как правительство в изгнании.

Институт интеллектуала

Если вы изучите биографии видных западных публичных философов, социологов, политологов – всех, кого можно назвать главными интеллектуалами XX века, – вы поймете, что это не просто люди, которые в вакууме писали что-то заумное на тему теории. Они были встроены в какую-то национальную модель производства знания со всеми вытекающими возможностями, но и ограничениями.

В Германии традиционно интеллектуалы – это либо чисто партийные люди; либо те, кто поддерживает какую-то партию или партийную коалицию на протяжении нескольких избирательных циклов. Они ведут большие проекты на деньги партийных фондов, а затем предлагают их на партийных конференциях или в печатных партийных органах. Дебаты между интеллектуалами – это почти парламентские дебаты в другой форме. Первопроходцем такой модели была Социал-демократическая партия еще до раскола. Но потом по ее пути пошли и либералы, и христианские демократы. Люксембург, Вебер, затем Хабермас и Дарендорф – очевидные примеры. (Собственно, советская модель – это немецкая модель, в которой всех победила одна партия, а российская – это деградировавшая до политтехнологий советская.)

Во Франции интеллектуалы крепко связаны с издательствами – обычно крупными конгломератами, но иногда и мелкими, независимыми. Тем не менее, все они являются частью рынка высоколобой интеллектуальной продукции. Они пишут для продвинутого образованного класса и высказываются как бы от своего лица, даже если их позиция совпадает с какой-то политической силой. Среди них были и есть люди из университетов, но это, как правило, не их главная работа. Многие стремятся читать лекции в престижных местах вроде Коллеж де Франс, но этим обычно и ограничиваются. Для них главное – написать большую книгу, которую будут все потом обсуждать. Сартр, Арон, Фуко, you name it.

А вот в США – это прежде всего люди из академической среды. Они либо работают в центрах при богатых частных университетах, которые дают больше времени на исследования, чем на преподавание; либо это профессора на ранней почетной пенсии – институт emeriti. Легитимация интеллектуала университетской системой здесь важнее, чем в континентальной Европе. Это фактически особый статус в обществе, поэтому они очень любят обращения «доктор» или «профессор», когда дают интервью. Джон Дьюи, Ричард Рорти или даже Фукуяма – типичные американские истории.

Сегодня позиция интеллектуала глобализируется и размывается. Партии, издательства, университеты теряют былой ореол. Во всех странах все большее значение приобретают медиа – прежде всего интернет-медиа. Интеллектуалы становятся чуть просто более продвинутыми блогерами, которые стремятся убедить всех вокруг, что они нечто большее. Как вы можете догадаться, я не доверяю такой модели, потому что она еще более уязвима перед audience capture, чем все ниже описанные. Но вряд ли она куда-то денется в ближайшие годы, поэтому давайте жить с этим, а по возможности критиковать.

Год назад мы с товарищем Сюткиным рассуждали, в каких терминах лучше всего описывать текущую эпоху и идеалы для ее изменения. С новым витком международной напряженности мы решили провести сиквел того стрима, чтобы понять, насколько наши оценки поменялись. Считаю ли я, что мы по-прежнему живем в необарокко? Верен ли Антон своей идее мирового государства на базе ООН? На эти вопросы и на те, которые вы зададите в комментариях, мы попробуем ответить во вторник в 20 МСК. Ждем всех!

https://www.youtube.com/live/Dua-f8iqgHQ?si=cusramMFw18vZX-E

Этой осенью… Это очень тяжело… Этой осенью я перевезу свои таланты в Нью-Джерси и присоединюсь к историческому факультету Университета Ратгерс. К такому заключению я пришел этим утром.

G-Word

Владислав Зубок написал отличную статью про закат, а затем возрождение геополитического дискурса. Спасибо коллеге Орлову за наводку. Согласно Зубоку, особая важность определенных точек на карте всегда была частью идеологий обеих сверхдержав во время Холодной войны, однако редко выходила на первый план. В центре внимания были вопросы сдерживания, экономического развития, сущности союзных режимов и т.п. Только в последние годы геополитические тропы стали доминировать в разговорах о международных отношениях, вытесняя все прочие.

Зубок считает, что геополитику нельзя просто выбросить на помойку, сказав, что за ней ничего нет, кроме имперских фантазий. Это не так. Многие вопросы стратегической безопасности в военной и экономической сфере действительно тесно связаны с географией: Ормузский пролив, Сувалкский коридор и др. Однако Зубок справедливо показывает, что сведение всего дискурса о международных отношениях к первичности геополитики попахивает сектантством блокирует любой серьезный анализ.

Я бы добавил, что стоит отделять геополитику от реалистического подхода в международных отношениях, хотя в головах мужиков в алкоголичках массовом восприятии они часто сливаются. Для академических реалистов в центре находятся конфликты между государствами, но они не сводятся к географии. Такие конфликты мыслятся скорее в абстрактном пространстве системы государств. В то же время геополитический дискурс не обязательно является реалистическим по своей сути. Территориям может приписываться важность не из-за стратегического значения, а из-за их якобы священного статуса для этноса, конфессии и т.п. В таком случае речь идет о сектантстве уже не метафорическом.

Диалектика как эвристика, часть первая

Что же все-таки такое эта ваша диалектика? Избегая мегаломанских попыток прошлого сделать из нее фундаментальный принцип реальности как таковой или всесильный метод познания, я бы подошел к проблеме более сдержанно. Диалектика – это набор познавательных приемов. Они позволяют увидеть то, что в повседневном восприятии кажется противоположным и противоречивым, как единое и непротиворечивое, и наоборот. Эвристика социальных наук не исчерпывается диалектикой. Однако мастера социологии знания, такие как Бурдье, Эбботт, Маккензи, Коллинз, часто использовали именно диалектические приемы наряду с более формализованными методами: сравнительным методом, методом сетевого анализа и т.п.

(Есть влиятельная линия аналитического разбора диалектических приемов, начатая Адольфом Тренделенбургом. Согласно ей, неразличение между противоположностью (отношением между объектами) и противоречием (отношением между высказываниями об объекте) может сначала привести к серии категориальных ошибок, а затем к полному мыслительному винегрету. Я с этим согласен. Однако социология знания является как минимум одним интересным исключением для такой критики, потому что ее объектом являются высказывания об объектах. Следовательно, противоположности и противоречия там зачастую – одно и то же. Запомним предостережение Тренделенбурга, но двинемся дальше.)

Первый диалектический прием, который заслуживает рассмотрения, был отточен еще Иммануилом Кантом. Его можно назвать амбивалентностью. Кант замечал, что некоторые феномены существуют только как содержащие противоречия по своей сути. Без противоречия их просто нельзя представить. Самые известные примеры Канта относятся ко всему тому, что мы считаем прекрасным. Наблюдая что-то в природе, вроде заката, или сделанное руками, вроде картины, мы можем подмечать, как необычно складно организованы разные элементы. Однако мы не можем найти для этого никакой немедленной практической цели. Закатом или изображением заката нельзя ни набить желудок, ни забить гвоздь в стену. Кант называет этот эффект прекрасного целесообразностью без цели. Если немедленная цель у чего-то появляется, это перестает быть прекрасным.

Пьер Бурдье берет это наблюдение Канта и социологизирует его, распространяя на все практики культурного производства. Например, ученый, по Бурдье, заинтересован в незаинтересованности. Фундаментальное научное знание должно быть ориентировано не на прикладные проблемы экономики или инженерии, а быть продуктом интереса к себе самому. Более того, настоящий ученый должен поставить на карту не только свою репутацию, но и жизнь, если потребуется, чтобы доказать свою реальную незаинтересованность в том знании, которое он произвел. Бурдье любил приводить в пример Архимеда, который погиб, защищая свои чертежи от римских легионеров. Если ученые не будут инвестировать в этот чисто символический интерес, то их поле тут же начнет терять свою автономию и превращаться лишь в инструмент власти.

Диалектика как эвристика, часть вторая

Второй прием – антиномию – тоже можно проиллюстрировать известным фрагментом из Канта. Согласно немецкому философу, наше познание обречено иметь дело с противоположными по смыслу суждениями типа: «мир бесконечен/имеет конец» или «события случаются спонтанно/имеют причину». По Канту, противоречия между ними неразрешимы. Нам остается лишь как-то переключаться между ними туда-сюда. Гегель развил эту мысль Канта, назвав первое утверждение в паре… а вот нет, не тезисом, а абстрактным моментом, а противоположное ему – диалектическим моментом. Однако, в отличие от мнущегося Канта, Гегель требовал и практического разрешения антиномии – в последнем, спекулятивном моменте.

Вы догадались, что главным примером социологизации антиномий является теория фракталов Эндрю Эбботта. По Эбботту, на каждую научную школу или субдисциплину всегда найдется соперничающая ей и отстаивающая противоположную точку зрения: «люди выбирают/люди принуждаются обстоятельствами» или «поведение людей надо объяснять/надо понимать». Чем же, согласно социологу, заканчивается борьба между ними? Чем-то средним между Кантом и Гегелем. В отличие от первого, Эбботт показывает, что каждое противостояние действительно рождает школу-посредника. Однако, в отличие от Гегеля, Эбботт не верит в грядущее появление абсолютной школы школ. Скорее, он подчеркивает сам процесс фрактализации оптик.

Третий прием можно назвать перипетией или космической иронией. Он заключается в том, что после кульминации повествования случается твист: намерения ключевого актора сбываются, но в точности наоборот. Например, если люди сражаются друг с другом за признание, один из них побеждает и начинает преждевременно праздновать, что достиг господства над другим. Однако господин не понимает, что теперь его жизнь зависит от труда раба. Так что он нынче не просто не господин. Хуже! Он – раб раба!

Такого рода хитрости разума можно проиллюстрировать разными ироническими контроверсами из американской социологии у того же Эбботта или через идею контрперформативности экономики у Маккензи. Однако я хочу привести пример из классического автора, который якобы всю жизнь воевал с Гегелем, – из Мишеля Фуко. В «Истории сексуальности» Фуко показывает, как сначала церковь, а затем современная психология пытаются контролировать половую близость вне зачатия детей, заставляя людей регулярно исповедоваться о своем поведении. Однако происходит ровно противоположное: чем навязчивее стимулируется нормализующий дискурс о сексе, тем больше самого разного секса в обществе становится. Запреты не ограничивают, а только перформативно высвобождают и расширяют все новые диспозитивы сексуальности. Plus ça change, plus c'est la même chose!

Последнее время наблюдаю какой-то стремительно распространяющийся социальный тип в русскоязычных соцсетях: второстепенный полуоппозиционный либеральный деятель из 1990–2000-х гг., который искренне считает, что молодое поколение не умеет организовываться для борьбы с системой и должно учиться у него. Пакетом к этому идет одобрение якобы антисистемных Трампа, Нетаньяху и т.п. Хочется ответить всем этим персонажам заочно: вы потерпели совершенно позорное не только политическое, но и интеллектуальное поражение. Нам абсолютно нечему у вас учиться. Разберемся вопреки вам.

Все выходные прошли под флагом Гегеля. Удалось сделать целых два разных доклада про его имплицитную социологию знания и на «Векторах», и на «Феноменологии и диалектике» (кстати, вторая конференция сегодня еще продолжается – подробности у легендарного Сюткина). Спасибо всем организаторам и участникам! После обсуждений я только укрепился в уверенности, что гегелевский дух просочился в самые неожиданные места. Его можно и нужно отыскивать в разных социологических текстах, а не сводить только к его спорным прочтениям в ортодоксальном историческом материализме или в работах Франкфуртской школы.

В пасти стагфляции

Жене нужно было посмотреть фильм «Челюсти» Стивена Спилберга для разбора с ее студентами на курсе по современной американской истории. Я его не видел, поэтому засел смотреть вместе с ней. Оказывается, помимо фантастических морских тварей там куча отсылок к реалиям американского поликризиса (как выразился бы Адам Туз) середины 1970-х гг. Кто бы мог подумать, что и такое может быть источником для погружения в эпоху?

Главный герой фильма – шериф Броуди – переезжает в курортный городок из Нью-Йорка, который в это время находится на гране бюджетного коллапса, поэтому полицейских там сокращают. Его напарник по поимке гигантской акулы Квинт – ветеран Второй мировой, который живет в бедности из-за невыплат пенсии. Несмотря на нападения акулы, мэр городка отказывается закрывать пляжи, потому что на него давят владельцы гостиниц: нужно работать, пока приехали белые богатые туристы! Ну и масса совершенно лобовых аллюзий на Уотергейтский скандал через демонстрацию манипуляций информацией в прессе и в кабинетах чиновников.

Забавно, что в тот же 1975 год в СССР на экраны выходит другой культовый фильм – «Ирония судьбы» Эльдара Рязанова. Тоже завуалированная критика общества, но жанр совершенно противоположный по вайбу: никакого экшна, никакой саспенса, никакого white flight из мегаполисов в провинцию. Напротив, на протяжении нескольких часов разворачиваются абсурдные микроколлизии в одном единственном многоквартирном доме в разросшемся Ленинграде.

Короче, у одних – коллапс высокого модернизма, то у других – его застой.